Жанр: Детектив
Риск
Дик ФРЭНСИС
В четверг семнадцатого марта утро я провел в волнении, день - в экстазе и
вечер - без сознания.
В четверг на исходе ночи, где-то в предрассветный час, я медленно выплыл из
пучины беспамятства и увидел кошмарный
сон. В нем не было бы ничего особенного, если бы я спал.
Мне понадобилось довольно много времени, чтобы осознать, что на самом-то
деле я пробудился. Наполовину, во всяком
случае.
Ни проблеска света. Я думал, что открыл глаза, но я ничего не видел -
темнота стояла кромешная.
Было очень шумно. Слышалось множество разнообразных звуков, громких и
непонятных: рев мощного двигателя,
дребезжание, скрип, шорохи. Я лежал, смутно представляя, что происходит,
подавленный нескончаемой какофонией.
Я лежал на чем-то, напоминавшем матрас. На спине. Я продрог. Тело затекло и
ныло. Меня мутило и знобило. Я был
совершенно разбит.
Я попытался пошевелиться. Почему-то мне не удалось поднести к лицу ни ту,
ни другую руку. Они словно прилипли к
бокам. Очень странно.
Прошли целая вечность. Я чувствовал себя все хуже. Я еще больше замерз и
полностью проснулся. Попробовал сесть и
ударился головой обо что-то твердое, находившееся прямо надо мной. Я снова лег,
подавив внезапный приступ паники, и
заставил себя еще раз, шаг за шагом, проанализировать ситуацию. Руки. Почему я
не могу шевелить руками? Потому, что мои
запястья как будто привязаны к штанам. Это казалось бессмыслицей, но ощущение
было именно таким.
Место. Интересно, где я? Я. с трудом подвигал затекшими ногами, исследуя.
Выяснилось, что я без ботинок. В одних носках.
Слева, совсем близко, начиналась стена. Сверху нависал очень низкий потолок.
Справа я наткнулся на более мягкую преграду,
возможно, матерчатую.
Я подался чуть-чуть вправо всем телом и потрогал ее пальцами. Это оказалась
не ткань, а сеть. Похожая на туго натянутую
теннисную сетку. Она не пускала меня. Я просунул пальцы сквозь ячейки, но не
сумел ничего нащупать с другой стороны.
Глаза. Если только я внезапно не ослеп (а у меня были серьезные сомнения на
этот счет), я лежал где-то, куда не проникал
ни один луч света.
Блестящий вывод. Весьма конструктивный. Чертовски обнадеживает.
Уши. Пожалуй, с этим дело обстояло хуже всего. Непрерывный, навязчивый гул
оглушал, надежно замуровав меня в узком,
темном склепе: из-за грохота я не слышал ничего, кроме гудевшего поблизости
мощного мотора. У меня возникло ужасное
чувство, что никто не услышит меня, даже если я закричу. И вдруг мне мучительно
захотелось кричать. Чтобы ктонибудь
пришел. И чтобы этот кто-нибудь объяснил, где я нахожусь, почему и что, черт
возьми, происходит. Я открыл рот и заорал.
Я орал: "Эй! Сюда!" и "Проклятый ублюдок, выпусти меня!" - и метался в
бесплодной ярости. Все усилия привели лишь к
тому, что мои крики и страх не нашли выхода в замкнутом пространстве и рикошетом
вернулись обратно, усугубив и без того
скверное положение. Цепная реакция. Верный способ довести себя до изнеможения.
В конце концов я прекратил вопить и замер неподвижно. Проглотил слюну,
скрипнул зубами и попытался собраться с
мыслями. Растерянность обычно побуждает к идиотским поступкам. "Сосредочься, -
сказал я себе. - Думай".
Рокот мотора...
Это большая машина. Она работала на пределе и стояла где-то рядом, но не в
том помещении, где находился я. За стеной.
Я тупо подумал, как было бы хорошо, если бы она остановилась. Тогда я не
чувствовал бы себя таким больным,
подавленным и испуганным. Машина продолжала равномерно грохотать, я ощущал
вибрацию сквозь стены. Это не
газотурбинный двигатель: он работал недостаточно ровно и без подвываний.
Поршневой двигатель. Большой мощности, как у
трактора... или грузовика. Но я лежал не в грузовике. Я не ощущал движения.
Скорость не менялась, машина не разгонялась и
не замедляла ход. Никакого переключения передач. Значит, не грузовик. Генератор.
Я решил, что это генератор,
вырабатывающий электричество. Я лежал в темноте, связанный, на чем-то вроде
полки, рядом с электрическим генератором.
Окоченевший, больной и перепуганный. Но где?
Что касается того, как я сюда попал... пожалуй, об этом я имел некоторое
представление. Я довольно отчетливо помнил, как
все началось. Я никогда не забуду семнадцатое марта, четверг.
Но были вопросы, на которые я не мог найти ответов. Почему? Зачем? И что
дальше?
В четверг утром клиент, жизнь которого полетела под откос, надолго задержал
меня в конторе в Ньюбери: в это время мне
уже давно, полагалось ехать на скачки в Челтенхем. Однако я счел неприличным
сказать ему: "Да, мистер Уэллс, мне ужасно
жаль, что у вас такие неприятности, но я не могу остаться и помочь вам сейчас,
поскольку мне хочется поскорее смыться и
начать развлекаться". Мистера Уэллса, совершенно отчаявшегося человека с
отсутствующим взором, было просто необходимо
вытащить из бездны безысходного горя.
Потребовалось три с половиной часа психоанализа, сочувствия, бренди,
рассуждений о путях и средствах и общей
жизнерадостной болтовни, чтобы посеять в его душе семена надежды. А между тем я
не был его врачом, священником,
стряпчим или каким-либо доверенным лицом, но всего лишь бухгалтером, которого
он, потеряв голову, нанял накануне
вечером.
Бесчестный финансовый консультант пустил мистера Уэллса по миру. Мистер
Уэллс, обезумев от отчаяния, где-то услышал,
что Рональд Бриттен, несмотря на молодость, уже осуществлял спасательные работы.
В разговоре по телефону мистер Уэллс
пустил в ход веские аргументы: он предлагал двойную плату, рыдал и сулил вечную
благодарность. И он надоел мне до смерти.
В тот день я в первый и, вероятно, в последний раз в жизни готовился
участвовать в розыгрыше Золотого кубка в
Челтенхеме: у английских жокеев-стиплеров эти скачки стоят в табели о рангах на
втором месте после Больших
Национальных. Не имело значения, что жучки невысоко оценивали шансы моей лошади,
а букмекеры принимали
предварительные ставки из расчета сорок к одному. Факт оставался фактом: для
жокеялюбителя, вроде меня, приглашение
скакать в розыгрыше Золотого кубка являлось пределом мечтаний.
Из-за мистера Уэллса я не ушел из конторы спокойно и заблаговременно, бегло
просмотрев ежедневную почту. Только без
четверти час я предпринял первые попытки отделаться от навязчивого клиента. Мне
удалось заставить его встать со стула
только тогда, когда я поклялся встретиться с ним в ближайший понедельник и снова
подробно обсудить его трудное
положение. Он открыл дверь и опять застыл на пороге. Уверен ли я, что мы
рассмотрели все аспекты проблемы? Не мог бы я
уделить ему побольше времени сегодня днем? В понедельник, твердо сказал я.
Может, ему имеет смысл обратиться к комунибудь
другому?
- Сожалею, - сказал я, - мой старший партнер уехал в отпуск.
- Мистер Кинг? - спросил он, указав на аккуратную надпись "Кинг и Бриттен",
красовавшуюся на открытой двери.
Я кивнул, мрачно подумав, что мой старший партнер, если бы он не
путешествовал в настоящий момент по Франции,
обязательно проследил бы за тем, чтобы я вовремя отправился в Челтенхем. Тревор
Кинг, крупный, седовласый, властный и
практичный, хорошо понимал, что для меня важнее.
Мы работали вместе в течение шести лет - с тех пор как он переманил меня из
столичной конторы, где я проходил практику.
Он предложил мне нечто, от чего я был не в силах отказаться: гибкий рабочий
график, позволявший выкраивать время для
участия в скачках. К тому моменту он имел уже пять или шесть клиентов из
"скакового" мира, ибо Ньюбери являлся центром
подготовки лошадей, здесь располагались десятки конюшен, обитатели которых
топтали своими копытами меловые холмы
Беркшира. Подыскивая замену помощнику, который покидал его, Кинг рассудил, что
расширит клиентуру в этой сфере, если
наймет меня. Конечно, он не говорил об этом прямо - не такой он был человек,
чтобы потратить два слова, когда довольно и
одного. Но вскоре его интерес стал очевиден, так как он не скрывал
удовлетворения, когда его замысел начал постепенно
осуществляться.
На первый взгляд способный бухгалтер и жокей-любитель - непримиримые
противоположности. Однако все, что Кинг
предпринял, проверяя мою квалификацию, сводилось к следующему: он спросил моих
бывших нанимателей, готовы ли они
значительно повысив мое жалованье, чтобы удержать меня. Они ответили
утвердительно и дали мне хорошую прибавку.
Тревор улыбнулся, словно кроткая акула, и удалился. Затем он предложил мне стать
его полноправным компаньоном и массу
свободного времени для скачек. Моя партнерская доля будет стоить мне десять
тысяч фунтов, и я могу выплатить ее за
несколько лет из своих доходов. Что я об этом думаю?
Я подумал, что все может обернуться просто великолепно. Так и вышло.
В каком-то смысле я и теперь знал Тревора не лучше, чем в первый день
знакомства. По сути, наши отношения начинались
и заканчивались у дверей конторы. За ее пределами они ограничивались одним
ежегодным официальным обедом, на который я
получал письменное приглашение от его жены. Он жил в роскошном доме: само здание
и интерьер относились примерно к
двадцатым годам нынешнего столетия. Друзья Тревора принадлежали в основном к
числу крупных предпринимателей или
советников графства - состоятельные, солидные, как и сам Тревор.
На профессиональном уровне я хорошо изучил его. Тревор придерживался
ортодоксальных, консервативных взглядов,
умеренных и традиционных. Он был старомодным без напыщенности и давал своего
рода первоклассные советы, казавшиеся
разумными даже тогда, когда задним числом выяснялось, что это не так.
Возможно, Тревор был не чужд некоторой жестокости. Иногда у меня возникало
впечатление, что ему доставляет истинное
удовольствие выводить на чистую воду клиента, уточняя размеры его налоговой
задолженности, и наблюдать, как тот сникает.
Расчетливый и методичный, сдержанно честолюбивый; ему нравилось быть
местной знаменитостью, и он умел мастерски
очаровывать богатых пожилых леди. В качестве клиентов он отдавал предпочтение
процветающим компаниям и не любил
профанов с запутанными делами.
Наконец я избавился от одного из таких профанов - мистера Уэллса, и со всех
ног помчался на автомобильную стоянку
около нашей конторы. От Ньюбери до Челтенхема шестьдесят миль, и я изгрыз ногти,
пока ехал, так как путь мне без конца
блокировали то дорожные работы, то армейские автоколонны. Я знал также, что
последнюю милю до ипподрома мне придется
полчаса ползти в длинном хвосте желающих попасть на скачки. Уже много раз
говорилось о том, насколько рискованно
выставлять любителя ("пусть и хорошего", как написал некий благожелательный
обозреватель) против профессионалов
высшей лиги на лучших лошадях королевства, в чемпионском заезде, на самых
престижных состязаниях сезона. "Лучшее, что
может сделать Роланд Бриттен, это убрать Гобелена с дороги остальных
участников", - советовал менее благожелательный
журналист. В душе я отчасти соглашался с ним, однако не собирался следовать его
рекомендациям. Не явиться вовремя -
пожалуй, стало бы самым непрофессиональным поступком из всех возможных.
Опоздание было последним и в настоящий момент наиболее актуальным из целого
перечня проблем. Как жокей-любитель я
участвовал в скачках с препятствиями с шестнадцати лет, но ныне, на пороге
тридцатидвухлетия, сохранять форму мне
становилось труднее и труднее. Возраст и сидячая работа постепенно истощали
запас сил и выносливости, которую я всегда
воспринимал как должное. Теперь мне приходилось затрачивать массу усилий на то,
что некогда я проделывал играючи.
Каждый день рано утром я по полтора часа работал с лошадьми одного местного
тренера, но этих упражнений уже было
недостаточно.
Недавно во время нескольких, особенно трудных заездов я почувствовал, что
сила вытекает из моих натруженных мускулов,
словно вода из ванной. И по этой причине я проиграл по меньшей мере одну скачку.
Я не посмел бы поклясться, что физически
готов скакать в розыгрыше Золотого кубка.
Объем работы в офисе увеличился настолько, что просто выполнить ее как
полагается уже являлось проблемой. Я начал
чувствовать себя дезертиром, бросая дела в середине дня и отправляясь на скачки.
По субботам все было прекрасно, но
нетерпеливые клиенты с негодованием относились к моим поездкам в Аскот по средам
или в Стрэтфорд-на-Эйвоне по
четвергам. Я работал дома вечерами, чтобы восполнить упущенное время, но это не
устраивало никого, кроме Тревора. И
клиентура, как говорится, не давала мне продохнуть.
В то утро, кроме встречи с мистером Уэллсом, у меня имелись и другие
неотложные дела. Я должен был обжаловать
размеры налогов, взимаемых с жокеев экстра-класса. Я должен был подписать
аудиторский акт для поверенного. И оставались
еще две судебные повестки, обязывавшие клиентов явиться в налоговую комиссию,
что требовало немедленных, хотя и
формальных, действий.
- Я отправлю прошения об отсрочке, - сказал я Питеру, одному из наших двух
помощников. - Позвоните обойм клиентам и
скажите, чтобы они не беспокоились. Я немедленно займусь их делами. И проверьте,
есть ли у нас все необходимые
документы. Если чего-то не хватает, попросите их прислать.
Питер угрюмо и неохотно кивнул, намекая, что я даю ему слишком много
поручений. Возможно, он прав.
Тревор вынашивал планы нанять еще одного помощника, но пока не спешил их
реализовывать из-за предложения, над
которым мы оба ломали голову в настоящее время. Крупная лондонская фирма была не
прочь расшириться за наш счет. После
предполагаемого слияния они хотели открыть свой филиал в помещении нашей конторы
- и вместе с нами в качестве
служащих. Материально мы выигрывали, поскольку стремительно возраставшие
накладные расходы вроде арендной платы,
платы за электричество и секретарские услуги производились сейчас из наших
собственных карманов. Наша нагрузка тоже
уменьшится, ибо теперь, если один из нас болел или брал отпуск, на плечи другого
ложилось тяжкое бремя. Но Тревору
нелегко было смириться с перспективой превратиться из хозяина в подчиненного, а
я опасался потерять свободу. Мы отложили
решение на две недели, до возвращения Тревора из Франции. Но рано или поздно нам
придется посмотреть в лицо суровой
реальности.
Я барабанил пальцами по рулевому колесу своего "Доломита", с нетерпением
дожидаясь, когда загорится зеленый свет на
светофоре. Я в сотый раз взглянул на часы. "Давай же, - вслух сказал я. -
Давай". Бинни Томкинс придет в ярость.
Бинни, тренер Гобелена, не хотел, чтобы я скакал на этой лошади.
- Только не в Золотом кубке, - решительно заявил он, когда владелица
выступила с таким предложением. Они с
воинственным видом стояли друг против друга у весовой ипподрома в Ньюбери, где
Гобелен только что выиграл трехмильную
скачку: миссис Мойра Лонгерман, маленькая блондинка, похожая на птичку, против
высокого крепкого мужчины, обманутого
в лучших надеждах.
- ...лишь потому, что он ваш бухгалтер, - раздраженно говорил Бинни, когда
я, взвесившись, присоединился к ним. -
Чудовищная нелепость.
- Но ведь он победил сегодня, не так ли? - ответила она.
Бинни развел руками. Дышал он тяжело. Миссис Лонгерман предложила мне
скакать в Ньюбери импульсивно, под
влиянием момента: ее постоянный жокей упал во время предыдущего заезда и сломал
лодыжку. Бинни без особого энтузиазма
согласился временно ангажировать меня. Но Гобелен считался лучшим скакуном в его
конюшне, и для тренера средней руки,
вроде Бинни, выставить лошадь на соревнованиях за Золотой кубок в Челтенхеме
было событием. Он хотел лучшего
профессионального жокея, какого только мог заполучить. Он не хотел бухгалтера
миссис Лонгерман, выступавшего в тридцати
скачках в год, если повезет. Миссис Лонгерман, однако, пробормотала что-то о
передаче Гобелена более сговорчивому тренеру,
а я не проявил должного бескорыстия и не отказался от предложения. Бинни бушевал
напрасно.
Прежний бухгалтер миссис Лонгерман в течение многих лет позволял ей
выплачивать в государственный бюджет намного
больше налогов, чем следовало.
Я добился, чтобы ей возвратили переплату, исчислявшуюся тысячами.
Разумеется, это не самый лучший критерий при
выборе жокея, которому предстоит скакать на вашей лошади, но я понял, что она
таким образом благодарит меня, предлагая
нечто бесценное. Я от всей души не желал подвести ее, и это стало источником
дополнительных переживании.
Меня тревожило, что я не сумею разумно пройти дистанцию, о падении я не
думал. Если жокей боится упасть, значит, ему
пора уходить из конного спорта. Наверное, однажды такое произойдет и со мной, но
пока не происходило. Я опасался оказаться
несостоятельным, освистанным, и я боялся опоздать.
Бинни рассыпал искры, словно подожженный бикфордов шнур, когда я наконец
примчался в весовую, едва переводя дух.
- Где тебя носит? - сердито спросил он. - Ты хоть понимаешь, что первая
скачка уже закончена и через пять минут тебя
оштрафовали бы за неявку?
- Прошу прощения.
Я отнес седло, шлем и сумку с прочим снаряжением в раздевалку, с
облегчением плюхнулся на скамейку и попытался
перестать потеть. Вокруг царила обычная суета. Жокеи одевались, раздевались,
ругались, смеялись; благодаря многолетнему
знакомству они считали меня своим. Я вел счета тридцати двух жокеев и
неофициально заполнял налоговые декларации еще
дюжине. На сегодняшний день я вел бухгалтерию тридцати одного тренера,
пятнадцати коннозаводческих ферм, двух
распорядителей жокейского клуба, одного ипподрома, тринадцати букмекеров, двух
транспортных фирм, перевозивших
лошадей, одного кузнеца, пяти торговцев фуражом и сорока с лишним человек,
владевших скаковыми лошадьми. Вероятно, я
знал о финансовых делах частных лиц в мире скачек больше, чем кто-либо из
присутствовавших на ипподроме.
У парадного круга Мойра Лонгерман дрожала от радостного возбуждения.
Ее носик пуговкой задорно торчал из высокого и пушистого воротника. Она
куталась в шубку из меха лисы, а на светлых
кудряшках держалась пышная лисья шапка. Голубые глаза пожилой женщины сияли от
восторга, и, глядя на ее искреннее
оживление, было легко понять, почему тысячи и тысячи людей приобретают скаковых
лошадей и тратят столько средств на их***
Очнувшись в грохочущей темноте, я не мог уразуметь смысл всего
происходящего.
Зачем они схватили меня? Имеет ли похищение какое-либо отношение к выигрышу
Золотого кубка? А если так, что дальше?
Мне показалось, что я замерз еще больше, и меня тошнило все сильнее.
Внешний шум - скрип и шорохи - стал громче. К тому же теперь появилось
смутное ощущение движения. Однако я ехал не
на грузовике. Где же я? В самолете?
Внезапно до меня дошло: тошнота никоим образом не связана с тем, что я
надышался эфира, как я предположил вначале.
Она являлась симптомом хорошо знакомого недомогания, которым я периодически
страдал с детства. Меня укачивало. На
корабле.
Я понял, что лежу на койке. Сетка, туго натянутая с правой, открытой
стороны, не давала мне упасть. Загадочный шорох
издавали волны, омывая борта судна. Мощные двигатели проталкивали тяжелый корпус
сквозь плотную массу воды, от чего
возникали разнообразные скрипы и потрескивание.
Я испытал немалое облегчение, получив смутное представление об окружавшей
меня действительности. Я снова мог
ориентироваться в пространстве и мысленно оценить свое положение. Прояснилась та
часть этой таинственной истории, что
ставила меня в тупик больше всего; с другой стороны, я острее почувствовал
физический дискомфорт. Холодно. Руки
привязаны к ногам. Мышцы затекли без движения. Я знал, что нахожусь на корабле,
и знал также, что на кораблях меня всегда
укачивало. От этой мысли меня тотчас замутило еще сильнее.
Неведение - величайший транквилизатор, подумал я. Сила боли зависит от
того, сколько внимания ей уделяют; человек,
встречаясь и разговаривая с другими людьми при свете дня, не испытывает и
половины тех мук, что поджидают его, когда он
остается в одиночестве и в темноте. Если бы сейчас кто-нибудь вошел и поговорил
со мной, возможно, я перестал бы замечать
холод и ужасную тошноту и не чувствовал бы себя таким несчастным.
Прошло, наверное, целое столетие. Никто не появлялся.
Качка усилилась, а вместе с ней - и мое недомогание. Корабль явственно
бросало то вверх, то вниз, его нос попеременно
вздымался или зарывался в волны, и соответственно поднимались или опускались мои
ноги и голова. Кроме того, мое тело
слегка перекатывалось из стороны в сторону.
Мы в открытом море, беспомощно думал я. На реке не бывает такого сильного
волнения.
В течение некоторого времени я пробовал улучшить себе настроение,
припоминая забавные замечания типа:
"Принудительно завербован во флот, Господи!", и "Опоен и увезен на судно
матросом!" и "Джим, дружок, одноногий Джон
Сильвер поймал тебя". Я потерпел сокрушительное фиаско.
Вскоре я оставил попытки вычислить, по какой причине я туг оказался.
Я больше не испытывал страха. Я перестал реагировать на холод и прочие
неудобства. Меня занимало лишь одно: как бы
меня на самом деле не стошнило.
Меня спасало только то, что я с утра ничего не ел.
Завтрак?.. Я утратил представление о времени. Я не знал, как долго
находился без сознания и как долго пролежал в темноте с
тех пор, как очнулся, но пробыл в беспамятстве достаточно долго, чтобы меня
успели привезти из Челтенхема на побережье и
переправить на борт корабля. И я пробудился уже достаточно давно, чтобы мне
снова захотелось спать.
Мотор заглох. Внезапно наступившая тишина была восхитительна. Только теперь
я в полной мере осознал, как изнурителен
оглушительный шум. Я по-настоящему испугался, что он начнется опять. Может, это
метод психологической обработки?
Вдруг где-то над головой послышался другой шум: как будто что-то тащили.
Потом раздался металлический лязг, а затем
сверху упал ослепительный луч дневного света.
Я вздрогнул и зажмурил глаза, привыкшие к потемкам, потом осторожно открыл
их. Луч превратился в квадрат света. Ктото
открыл надо мной люк.
Свежий воздух хлынул внутрь, словно душ, холодный и влажный. Без особого
воодушевления я оглянулся вокруг и сквозь
крупную белую сетку увидел тесное помещение.
Койка, на которой я лежал, сужалась в ногах, боковые стенки каюты сходились
под острым углом, подобно наконечнику
стрелы. Ширина койки равнялась примерно двум футам, над ней нависала другая,
точно такая же. Я лежал на матрасе,
застеленном простыней темно-синего цвета. Большую часть каюты занимали два
встроенных деревянных лакированных
рундука с откидными крышками. Я решил, что они предназначены для хранения
парусов. А значит, я находился в парусном
отсеке судна. Дверь за моим правым плечом, в настоящий момент крепко запертая,
по-видимому, вела в каюткомпанию - к
теплу, к жизни.
Странная история с моими руками тоже прояснилась. Они действительно были
привязаны к брюкам, по одной к каждой
штанине. Насколько мне удалось разглядеть, кто-то разрезал ткань, проделав
парочку дырок на уровне боковых карманов,
продел сквозь отверстия нечто, напоминавшее бинт, и накрепко прикрутил мои
запястья к одежде.
Испорчена пара отличных брюк. Но, с другой стороны, все несчастья
относительны. В отверстии люка надо мной появилась
голова, она темным силуэтом вырисовывалась на фоне серого неба. Я смутно видел
этого человека сквозь сетку, но мне
показалось, что он довольно молод и не склонен идти на уступки.
- Очухался? - спросил он, заглядывая вниз.
- Да, - отозвался я.
- Хорошо.
Он исчез, но вскоре вернулся и просунул в люк голову и плечи.
- Если будешь вести себя разумно, я тебя развяжу, - сказал он.
Моряк разговаривал отрывисто, с повелительными интонациями человека,
привыкшего приказывать, а не просить об
одолжении. К концу каждой фразы его голос набирал силу; в нем отчетливо сквозила
угроза.
- У вас есть драмамин? - поинтересовался я.
- Нет, - ответил он. - В каюте есть туалет. Можешь им воспользоваться, если
начнет рвать. Ты должен пообещать вести себя
тихо, тогда я спущусь и развяжу тебя. Иначе я не стану этого делать. Ясно?
- Обещаю, - сказал я.
- Хорошо.
Без долгих разговоров он легко спрыгнул через люк вниз. Обутый в
парусиновые туфли, шести футов и трех дюймов роста,
он почти заполнил собой все свободное пространство тесной каюты. Его тело без
труда балансировало в такт корабельной качке.
- Здесь, - сказал он, поднимая крышку того, что походило на встроенный
лакированный ящик. - Вот здесь гальюн.
Открываешь запорный кран и накачиваешь морскую воду с помощью этого рычага.
Перекрывай воду, когда закончишь, или
тебя затопит. - Он захлопнул крышку и открыл дверцу стенного шкафчика. - Тут
стоит бутылка питьевой воды и несколько
бумажных стаканов.
Пищу будешь получать тогда же, когда и мы. - Он глубоко запустил руки в
один из рундуков, казавшийся на первый взгляд
пустым. - Здесь одеяло. И подушка. - Он вытащил эти предметы - и то, и другое
было темно-синего цвета, - показал мне и
кинул обратно.
Он запрокинул голову и взглянул на большой квадрат открытого неба над ним.
- Я оставлю люк открытым, так что у тебя будет воздух и свет. Выбраться
тебе не удастся. Да и незачем. Мы в открытом
море.
Он постоял с минуту, раздумывая, потом принялся снимать сеть, которая
держалась просто на хромированных крючках,
прицепленных к петлям верхней койки.
- Ты сможешь опять подвесить сетку, если волнение усилится, - заметил он.
Теперь, когда белый сетчатый занавес исчез, я мог рассмотреть его без
помех. Волевое лицо с крупными, резкими чертами,
крошечные глазки, тонкогубый рот, загрубевшая на открытом воздухе кожа и
каштановые волосы, свисавшие прямыми
прядями. Примерно моих лет, хотя, кроме возраста, между нами не было ничего
общего. Он смотрел на меня сверху вниз без
какого-либо намека на садистское удовольствие, за что я был ему благодарен, но
также без малейшего раскаяния или
сочувствия.
- Где я? - спросил я. - Почему я здесь? Куда мы направляемся? И кто вы
такой?
Он проронил:
- Я развяжу тебя, но, если ты выкинешь что-нибудь, я т
...Закладка в соц.сетях
