Жанр: Детектив
Риск
...ебе врежу.
И врежет, подумал я. Шесть футов три дюйма крепких мускулов против
продрогшего, окостеневшего бедолаги пяти футов
десяти дюймов, к тому же страдающего морской болезнью. Нет, большое спасибо.
- В чем дело? - спросил я. Даже в моих собственных ушах эти слова
прозвучали весьма жалобно. Но в конце концов, именно
так я себя и чувствовал - слабым и жалким.
Он не ответил, согнувшись в три погибели, он навис надо мной и развязал
узлы на моей левой руке. Выбравшись из тесного
пространства между койками, он проделал то же самое с правой рукой.
- Лежи, как лежал, пока я не уйду, - велел он.
- Скажи, что происходит.
Он встал на крышку рундука, ухватился руками за края люка и подтянулся.
Почти выкарабкавшись наружу, он взглянул
вниз и обронил:
- Могу сказать, ты доставляешь мне чертовски много хлопот. Мне пришлось
сложить все паруса на палубе.
Он сделал резкий рывок, выгнулся, дернул ногой и поднялся наверх.
- Скажи, - настойчиво закричал я, - почему я здесь?
Он возился с крышкой люка и не потрудился ответить. Я перебросил ноги через
край койки, скатился с нее и встал, шатаясь
из стороны в сторону. Корабль качнуло, и я тотчас потерял равновесие, мешком
свалившись на пол.
- Отвечай, - заорал я, снова с трудом поднимаясь на ноги, цепляясь за
окружавшие меня предметы. - Отвечай, черт побери!
Крышка люка плавно скользнула на место и закрыла почти все небо. Однако на
сей раз она не задраила отверстие наглухо, а
легла на металлические подпорки, державшие ее на весу: по периметру остался
трехдюймовый зазор; я словно сидел в коробке,
приоткрытой на три дюйма.
Я потянулся, просунул руку в щель и опять завопил:
- Отвечай!
В ответ я услышал только звуки, свидетельствовавшие о том, что в данный
момент крышку надежно закрепляли, заведомо
обрекая на неудачу все мои попытки сдвинуть ее. Потом все стихло, и я понял, что
моряк ушел. Через пару минут снова
заработал двигатель.
Судно неистово раскачивало и подбрасывало на волнах, и меня одолела
неукротимая тошнота. Я стоял на коленях,
склонившись над унитазом, и меня выворачивало наизнанку, я корчился в ужасных
судорогах, как будто стремился избавиться
от собственного желудка. Я не ел уже очень давно, и по сути меня рвало только
ярко-желтой желчью, но от этого не
становилось легче. Морская болезнь особенно мучительна потому, что человеческое
тело не в состоянии понять, что желудок
пуст и ему нечего извергнуть из себя.
Я кое-как дотащился до койки и лег, одновременно обливаясь потом и дрожа от
озноба. Мне хотелось умереть.
Одеяло и подушка, вспомнил я. В парусном рундуке.
Потребовалось невероятное усилие, чтобы встать и достать их. Я нагнулся,
намереваясь вынуть вещи из рундука, и у меня
так сильно закружилась голова, что я даже испугался.
И снова я в муках повис над унитазом, проклиная одеяло и подушку. Но я так
замерз.
Я добыл их со второй попытки. Плотно закутавшись в колючее шерстяное сукно,
я с благодарностью опустил голову на
синюю подушку. Наверное, на свете существует милосердие. У меня были кровать и
одеяло, свет и воздух и туалет, а сколько
пленников до меня, томившихся в недрах кораблей, отдали бы душу за эти блага. Во
всяком случае, сейчас не имело смысла
требовать объяснений.
С каждым часом я чувствовал себя все отвратительнее. Тому, кто понастоящему
страдал от морской болезни, не нужно
рассказывать. Голова болела и кружилась, кожа покрывалась испариной, желудок
выворачивало. Если я открывал глаза,
становилось еще хуже.
Как долго это будет продолжаться, спрашивал я себя. Мы пересекаем Ла-Манш?
Жестокая болтанка наверняка скоро
прекратится. Куда бы мы ни плыли, вряд ли наша цель находится далеко.
В какой-то момент моряк вернулся и откинул крышку люка.
- Обед, - объявил он, напрягая голосовые связки, чтобы перекричать гул
двигателя. Я не ответил, опасаясь пошевельнуться.
- Обед, - снова крикнул он.
Я слабо помахал рукой в воздухе, подавая знак, чтобы он уходил.
Могу поклясться, он рассмеялся. Поразительно, как потешаются над морской
болезнью те, кто ею не страдает. Моряк вернул
на место крышку люка и оставил меня в покое.
Стемнело. Я то погружался в забытье, то выплывал из сновидений, которые
были намного утешительнее реальности. Во
время одного из таких коротких снов кто-то пришел и задраил люк. Это меня мало
огорчило. Если бы судно пошло ко дну, я
отнесся бы к перспективе утонуть как к благословенному избавлению.
Двигатель заглох во второй раз, но это принесло лишь малую толику
облегчения по сравнению с моим общим жалким
состоянием. Я решил, что мне померещилось, будто суденышко закрутил шторм. Но
как только машина застопорилась, я
кубарем скатился с койки.
Неуклюже поднявшись на ноги, уцепившись одной рукой за верхнюю полку, я
принялся искать дверь и выключатель рядом
с ней. Обнаружив выключатель, я нажал на кнопку. Света не было. Проклятый свет
не горел. Подлые вонючие ублюдки
оставили меня без света.
Я ощупью пробрался в темноте к своей нижней койке. Споткнулся, запутавшись
в одеяле. Обернув его вокруг тела, я лег,
совершенно не чувствуя себя в безопасности. Тогда я пошарил вокруг в поисках
сетки и, кряхтя и постанывая, накинул пару
крючков: не сказать чтобы очень аккуратно, но вполне достаточно, чтобы больше с
койки не падать.
Судя по звукам, доносившимся из внешнего мира, кто-то ставил паруса.
На паруснике это было единственно разумным решением. Сверху раздавались
треск, хлопки и неразборчивые возгласы, и
все это меня ни капли не волновало. Казалось довольно странным, что кому-то
взбрело в голову в такое время окатывать
палубу водой из ведер, пока меня не осенило, откуда взялись эти равномерные
тяжелые удары: большие волны с грохотом
захлестывали нос. Весьма разумно, что люк задраили наглухо. Никогда и ничего в
своей жизни я не желал более страстно, чем
ощутить под ногами теплую, твердую, сухую землю.
Я полностью утратил ощущение времени. Жизнь превратилась в сущий кошмар,
которому, похоже, не было конца. Я бы с
радостью выпил воды, но, во-первых, не мог собраться с силами, чтобы встать и
поискать ее, а вовторых, боялся разлить ее в
темноте. Я по возможности не двигался: стоило приподнять голову, как на меня
накатывал очередной жестокий приступ
тошноты, и в результате я снова страдал на коленях над унитазом. Если я даже
успею проглотить воду, она тотчас выльется
обратно.
Появился моряк и приоткрыл люк: не слишком широко, но вполне достаточно,
чтобы впустить в каюту немного тусклого
света пасмурного дня и струю свежего воздуха. Он явно не хотел, чтобы я
задохнулся.
Снаружи шел сильный дождь, а может, это были морские брызги. Я видел, как
ярко блестела его желтая штормовка, и
крупные капли залетали в узкую щель. До меня донесся его крик:
- Хочешь есть?
Я апатично лежал, не отзываясь. Он снова закричал:
- Махни рукой, если с тобой все в порядке.
Я подумал, что "все в порядке" весьма относительное понятие, но слабо
помахал рукой. Он пробормотал что-то похожее на
"шторм" и вновь захлопнул люк.
Проклятие, куда же мы плывем, если ухитрились нарваться на шторм, с горечью
подумал я. В Атлантику? И зачем? На ум
пришла старая поговорка о морской болезни: "В один миг вы боитесь умереть, а в
следующий боитесь, что останетесь жить". В
течение многих часов, пока длился шторм, я жалобно стонал, уткнувшись в подушку,
испытывая неслыханные муки от
малейшего движения.
Я очнулся от счастливого забытья-очередное пробуждение в полной темноте.
Что-то изменилось, мелькнула смутная мысль. Наверху все также
свирепствовала буря, нос корабля с грохотом врезался в
волны, и потоки воды захлестывали палубу. Точно так же натужно скрипел такелаж и
хлопали наполненные ветром паруса. Но
со мной, во мне, произошли перемены.
Я глубоко вздохнул с облегчением. Тошнота проходила, отступая медленно,
словно отлив, и это значило, что я начал
привыкать к чуждой окружающей среде. Я полежал некоторое время, просто
наслаждаясь покоем, постепенно приходя в
нормальное состояние, что казалось уже забытой роскошью. Но вскоре место прежних
заняли новые насущные проблемы:
жажда, голод, усталость и тягостная головная боль, которая, как я предполагал,
явилась следствием обезвоживания и
недостатка свежего воздуха. Горечь во рту, зудевший, заросший щетиной
подбородок. Пропотевшая одежда и ощущение, будто
ее не меняли в течение месяца. Но хуже физических неудобств был душевный разлад.
Смятение имеет свои преимущества.
Ясность рассудка совсем не приносит облегчения. Ко мне возвращалась способность
мыслить трезво, и чем больше я
размышлял, тем мрачнее рисовалась перспектива.
Должны существовать какие-то причины для моего похищения, но самые
распространенные из них совершенно ко мне не
имели отношения. Выкуп? Невероятно. Никто не заплатил бы миллион за мое
освобождение: у меня не было родителей, ни
богатых, ни бедных. Заложник... но заложниками берут в основном случайных людей,
во всяком случае, не захватывают их в
общественном месте по тщательно разработанному плану. Я не обладал политическим
влиянием и не располагал
специальными знаниями: меня нельзя было обменять, я не знал никаких секретов, не
имел доступа к правительственным
документам, оборонным программам или научным открытиям. Никто не станет всерьез
беспокоиться, жив я или мертв, кроме,
наверное, Тревора. Его раздосадует необходимость искать мне замену.
Я бесстрастно, насколько это возможно, поразмыслил об угрозе смерти, но в
конце концов отверг подобное предположение.
Если бы меня схватили, чтобы убить, это давно бы сделали. Каюту готовили для
живого пленника, а не для потенциального
трупа. Как только судно вышло в открытое море, ничего не стоило выбросить меня
за борт с грузом на ногах - и дело с концом.
Так что я еще поживу, если повезет.
Я смог придумать единственную причину, которая тоже представлялась
фантастической, но имела хоть какой-то смысл:
меня похитили из мести.
Большая часть человечества относится к аудиторам как к педантичным сухарям,
которые уныло корпят над столбиками
утомительных цифр, но мошенники считают их смертельными врагами.
Я внес свою лепту в раскрытие жульнических махинаций. Я лишил работы дюжину
людей, натравил налоговую инспекцию
на других и отправил за решетку пятерых растратчиков. Ненависть в глазах
некоторых из них обжигала, будто кислота.
Например, если эту морскую прогулку устроил Коннат Павис, мои неприятности
еще и не начинались. Он поклялся
рассчитаться со мной, когда я видел его в последний раз - четыре года назад в
зале суда, где его только что осудили. На днях
ему полагалось выйти из Лейхилла. Вдруг под "рассчитаться" он подразумевал
четыре полных года в корабельном трюме... нет,
это невероятно. Невероятно. Я проглотил комок в горле, убеждая себя, что такой
вариант невозможен из чисто практических
соображений.
У меня пересохло во рту. От жажды, твердо сказал я себе, не от страха.
Страх никуда не приведет. Я осторожно спустился с
койки на крошечный пятачок пола, крепко ухватившись за верхнюю лежанку. Темный
мир вокруг меня пригнел в движение,
но головокружение действительно отступило. Мой вестибулярный аппарат наконец
приспособился к беспорядочной качке:
жаль, что этого не произошло с меньшими потерями.
Я нащупал задвижку стенного шкафа, открыл его и пошарил внутри. Бумажные
стаканы, как и обещано. Бутылка воды тоже
оказалась на месте. Большая пластиковая бутыль с винтовой крышкой. Налить воду в
стакан в полной темноте - затея
безнадежная. Я примостился на краешке единственно доступного сиденья - опущенной
крышке отхожего места - и отхлебнул
прямо из бутылки. И все-таки из-за жестокой бортовой и килевой качки изрядная
порция воды пролилась мне на грудь.
Я аккуратно завинтил крышку и, прихватив с собой бутылку, ощупью пробрался
назад, к койке. Я снова подвесил сетку,
улегся на спину, пристроив бутылку с водой на груди, и принялся насвистывать "О,
Сюзанна", желая доказать, что еще жив.
Прошло довольно много времени, в течение которого я выпил почти всю воду и
просвистел все мелодии, какие мог
вспомнить.
Потом я встал и забарабанил в дверь каюты кулаками и бутылкой, и заорал во
все горло, оповещая, что бодрствую, голоден и
разъярен всем этим идиотским фарсом. Я израсходовал массу энергии и в результате
получил абсолютный ноль.
Вернувшись на койку, я от свиста перешел к брани. Это внесло некоторое
разнообразие.
Корабль по-прежнему оставался игрушкой разбушевавшейся стихии. Я бесплодно
строил различные предположения о том,
где мы находимся, как велико судно, и сколько человек в команде, и хорошо ли они
знают свое дело. Я мечтал о горячих
сосисках, о свежем хлебе с хрустящей корочкой и о бокале красного вина. Целый
час я с истинным удовольствием вспоминало
выигрыше Золотого кубка.
Приблизительно в тот момент, когда я начал серьезно опасаться, что за борт
смыло всех, кроме меня, опять послышался
звук открываемого люка. Мой тюремщик был на месте, одетый в знакомую желтую
штормовку. Я с жадностью вдохнул
холодный, освежающий воздух, потоком хлынувший через отверстие. Интересно,
ударил ли ему в нос застоявшийся,
удушливый смрад, вырвавшийся из каюты? Я отцепил сеть и встал, хватаясь за нары
и пошатываясь. Ветер наверху
пронзительно свистел, словно стая скворцов. Он крикнул:
- Хочешь поесть?
- Да, - выкрикнул я в ответ. - И еще воды. - Я подал ему почти пустую
бутыль, и он потянулся за нею.
- Ладно.
Он прикрыл люк и удалился, но я успел бросить мимолетный взгляд,
исполненный трепета, на то, что творилось снаружи.
Судно тяжело накренилось на левый борт, и прежде чем оно перевалилось на правый,
я увидел море. Огромный, неровный вал,
вздымавшийся ввысь и заслонивший небо, темно-серый и мерцающий, в ореоле водяных
брызг. Когда новая волна с грохотом
обрушилась на палубу, моя сухая каюта стала мне нравиться гораздо больше.
Моряк вернулся, приоткрыл люк на несколько дюймов и спустил вниз на веревке
клеенчатую хозяйственную сумку. Он
крикнул сверху:
- Отдашь сумку, когда я принесу тебе еду в следующий раз. Понял?
- Да, - крикнул я в ответ, отвязывая веревку. - Сколько времени?
- Пять часов. Дня.
- Какой сегодня день?
- Воскресенье. - Он вытянул веревку назад и начал закрывать люк.
- Дайте мне свет, - заорал я. Он крикнул что-то, прозвучавшее как
"аккумулятор", и снова запер меня в кромешной темноте.
Ну, что же... и без зрения можно неплохо прожить.
Я скользнул обратно на койку, прикрепил сетку и исследовал содержимое
сумки. Полная бутылка воды, яблоко, и сверток с
двумя толстыми, чуть теплыми сандвичами, как выяснилось, довольно вкусными. Я
съел все до крошки.
Воскресенье, пять часов. Прошло целых три дня с той минуты, как я залез в
проклятый белый фургон.
Интересно, нашелся ли хоть один человек, которого мое отсутствие серьезно
обеспокоило, настолько серьезно, что он пошел
в полицию? Я внезапно исчез из весовой, но едва ли это вызвало подозрения.
Гардеробщик, наверное, удивился, что я не забрал
свой бумажник, ключи и часы, которые, как обычно, хранились у него во время
заезда; к тому же я ему не заплатил. Но он
отнесет мою рассеянность на счет волнения. Моя машина, как я предполагал, до сих
пор спокойненько отдыхает на
автомобильной стоянке для жокеев, и это тоже вряд ли кого-нибудь насторожит.
Я жил один в коттедже в трех милях от Ньюбери. Моя ближайшая соседка просто
решит, что я уехал на выходные, чтобы от
души отпраздновать победу.
Наши помощники в конторе, молодой человек и девушка, скорее всего
обменялись снисходительными или язвительными
репликами, когда я не явился на работу в пятницу; клиенты, с которыми мне
полагалось встретиться в тот день, возмутились, и
только.
Тревор был в отпуске. Я пришел к выводу, что никто не станет меня
разыскивать.
В понедельник утром обанкротившийся мистер Уэллс, возможно, поднимет шум.
Но если даже люди поймут, что я пропал,
как они сумеют найти меня?
Приходилось признать очевидное - никак. Спасение маловероятно. Я буду
сидеть в парусном отсеке, пока некто не
соизволит выпустить меня, если не удастся бежать.
Ночь с воскресенья на понедельник выдалась долгой, холодной, бурной и
тоскливой.
Глава 4
В понедельник, 21 марта, люк поднимался дважды, открывая доступ воздуху,
пище, морским брызгам и позволяя мельком
полюбоваться на хмурое, серое небо. Каждый раз я требовал объяснений и не
получал их. Моряк в штормовке дал понять, что в
разгар бури у команды парусника забот более чем достаточно и нет времени
отвечать на всякие идиотские вопросы. Я привык к
одиночеству. Я жил один и в основном работал один. Одиночка по натуре, я редко
чувствовал себя одиноким. Единственный
ребенок, я с детства умел довольствоваться своим собственным обществом. Я не
любил компании; постоянное соседство
большого количества народа тяготило меня, и я стремился удрать при первой
возможности. Но по мере того как томительно
тянулось время, одинокое прозябание в парусном отсеке казалось все более унылым.
Растительное существование, думал я. Заточение в темной капсуле, которую
без конца швыряет в разные стороны. Сколько
нужно времени, чтобы рассудок пришел в расстройство, если бросить человека в
одиночестве и полной неизвестности в
грохочущем, подвижном мраке?
Чертовски много времени, отвечал я себе. Если Целью похищения и заключения
было превратить Меня в полную
развалину, тогда ничего не выйдет.
Тягостные мысли, резкие слова... Оценив ситуацию более трезво, я признал,
что все зависит от реальных обстоятельств. Я
вполне сносно мог протянуть тут с неделю, две - с трудом, а дальше... кто знает.
Куда мы все-таки плывем? Через Атлантику? Или, если замысел действительно
состоял в том, чтобы сломить меня, может,
мы просто бороздим вдоль и поперек Ирландское море? Они, возможно, решили, что
плавание в любых бурных водах
соответствующей протяженности сделает дело. Но кто такие "они"?
Конечно, это не моряк в штормовке. Он смотрел на меня как на обузу, не как
на объект ненависти. Наверное, он получил на
мой счет определенные инструкции и выполнял их. Забавно, если ему поручено
доставить меня домой, как только я сойду с
ума.
Вот дьявольщина. Будь он проклят. Ему придется чертовски долго ждать.
Черт бы его подрал. Чтоб ему провалиться. Брань, оказывается, приносит
огромное утешение.
Прошло довольно много времени после того, как я во второй раз в понедельник
бросил мимолетный взгляд во внешний
мир; и вдруг сумасшедшая качка стала как будто успокаиваться, и ход корабля
постепенно выровнялся. Появилась надежда
устоять на ногах, поднявшись с койки. По-прежнему приходилось за что-нибудь
держаться, но можно было уже не цепляться
за Предметы так, словно от этого зависела жизнь. Нос судна одолевал волны более
мягко. Потоки воды гораздо реже и с
меньшей силой обрушивались на крышку моего люка.
На палубе слышались голоса и звуки приведенных в движение блоков. Я
предположил, что команда вновь ставит паруса.
Кроме того, я больше не мерз - впервые с момента моего первого пробуждения.
Я все еще носил одежду, которую надел в далеком мире нормальных людей:
темно-серый деловой костюм, пуловер без
рукавов вместо жилетки, светло-голубую рубашку, нижнее белье и носки. Где-то на
полу, в темноте, валялся мой любимый
итальянский шелковый галстук, повязанный по случаю выигрыша Золотого кубка.
Ботинки исчезли. Раньше вся эта
многострадальная амуниция, вместе с одеялом, не спасала от холода, теперь ее
неожиданно оказалось слишком много.
Я снял пиджак и аккуратно его свернул. От щеголеватого мужского костюма
осталось одно воспоминание, но в качестве
дополнительной подушки пиджак превращался в предмет роскоши. Просто
поразительно, как быстро нужда учит ценить
малейшие излишества.
Категория времени перестала существовать. Очень непривычно и странно
засыпать и просыпаться без каких-либо внешних
ориентиров. В большинстве случаев я не отважился бы сказать с уверенностью,
сколько длился мой сон несколько часов или
всего несколько минут. В полудреме меня посещали видения, иногда столь краткие,
что счет шел на секунды. Иные грезы были
и глубже, и продолжительнее, и я знал, что они рождаются во время более крепкого
сна. Ни те, ни другие не имели никакой
связи с моим нынешним бедственным положением. И ни разу во сне не всплыла маломальски
полезная информация,
хранившаяся в подсознании, относительно того, почему я тут оказался. Похоже, я
не знал этого в самых сокровенных тайниках
души.
Утром во вторник - по моим подсчетам, наступило утро вторника - моряк
пришел без штормовки. Воздух, хлынувший в
открытый люк, по обыкновению был "свежим и чистым, но на сей раз сухим и чуть
теплым. Небо сияло голубизной. Я увидел
кусочек белого паруса и услышал, как корпус корабля с шипением рассекает воду.
- Еда, сообщил он, спуская вниз одну из уже знакомых клеенчатых сумок.
- Объясни, почему я здесь, - спросил я, распутывая узел.
Он не ответил. Я снял сумку, привязал вместо нее пустую и придержал
веревку.
- Кто вы? Что это за корабль? Почему я тут нахожусь? - повторил я.
На его лице не отразилось ничего, кроме легкого раздражения.
- Я здесь не для того, чтобы отвечать на твои вопросы.
- Тогда зачем ты здесь? - упорствовал я.
- Пожалуйста, скажи, почему я тут нахожусь? - попросил я.
Он равнодушно смотрел вниз.
- Если будешь задавать вопросы дальше, не получишь ужин.
Незатейливая угроза, как и примитивный склад ума человека, додумавшегося до
нее, вызывали некоторое изумление. Я
выпустил веревку, но все же попытал счастья еще раз. , - Тогда ответь только,
как долго вы намерены держать меня здесь?
Он наградил меня тяжелым, злобным взглядом, вытягивая наверх пустую сумку.
- Ты не получишь ужин, - сказал моряк, и его голова исчезла из поля зрения.
Он начал закрывать люк.
- Оставь люк открытым, - закричал я. Этой радости я тоже был лишен.
Моряк снова крепко запер меня в темноте. Я стоял, раскачиваясь вместе с
кораблем, вцепившись в верхнюю койку, и
пытался побороть внезапно накатившую на меня волну неистовой ярости. Как посмели
они похитить меня, заточить в этой
крошечной клетушке и обращаться со мной как с капризным ребенком; как смеют
утаивать, почему меня похитили и что будет
дальше. Как смеют силой навязывать такое убогое существование: меня злило, что я
грязен, нечесан и небрит. Меня буквально
трясло от бешенства, и оскорбленная гордость и растущее раздражение играли тут
не последнюю роль.
У меня был выбор: впасть в исступление и разнести каюту либо успокоиться и
съесть то, что моряк принес в сумке. Но я
признал наличие альтернативы, и сам этот факт говорил о том, что я предпочту
второй вариант. Горечь и бессильный гнев не
исчезли без следа, но все-таки я со вздохом взял себя в руки.
Внезапная бурная вспышка чувств, равно как и глубина и острота переживаний,
встревожили меня. Стоит соблюдать
осторожность, подумал я. На свете есть множество путей к саморазрушению и
гибели; гнев, похоже, один из них.
Интересно, если бы психолог угодил в ловушку вроде этой, какие средства
защиты имел бы он в своем распоряжении, о
которых я не подозреваю? Поможет ли ему знание того, что происходит с психикой
человека в критической ситуации,
противостоять симптомам, когда они проявятся? Вероятно, мне следовало изучать
психологию, а не бухгалтерское дело.
Совершенно очевидно, это приносит больше пользы, если вас похищают.
В сумке лежали два очищенных крутых яйца, яблоко и три маленьких
треугольных плавленых сырка, завернутых в фольгу.
Я приберег одно яйцо и две упаковки сыра на будущее: на случай, если он говорил
серьезно насчет ужина.
Он говорил серьезно. Без счета потекли часы. Я съел второе яйцо и остатки
сыра. Выпил немного воды. Вот и все
развлечения за целый день - не сказать, чтобы я весело проводил время.
Когда люк открылся в следующий раз, снаружи было темно. Хотя та темнота,
пронизанная сероватым свечением, мало
походила на кромешную темень в каюте. Сумка с продуктами не появилась, и я
пришел к заключению, что моряк сделал
временное послабление только для того, чтобы я ненароком не задохнулся. Моряк
откинул люк и ушел прежде, чем я рискнул
снова атаковать его вопросами.
Он ушел. Люк широко открыт. С палубы доносились голоса и шум деловой суеты
вокруг снастей и парусов.
- Отпускай.
- Упустишь этот проклятый конец в море...
- Трави поганый шкот... Пошевеливайся, ну же...
- Клади чертову штуковину вдоль поручней...
Чаще всего раздавался его голос, отдававший команды где-то поблизости.
Я поставил ногу на крышку рундука, высота которого достигала середины
бедра, зацепился руками за край люка и
подтянулся. Моя голова высунулась на свободу и находилась там целых две секундыдо
тех пор, пока моряк не заметил.
- Убирайся обратно, - грубо сказал он и, подкрепив окрик делом, наступил
мне на пальцы. - Давай вниз и сиди там. - Он
пнул мою вторую руку. - Хочешь схлопотать по голове? - Моряк угрожающе
замахнулся кулаком.
- Земли не видно, - сказал он, снова пиная меня. - Так что слезай.
Я сорвался на пол, и он захлопнул люк. Я потер горевшие огнем пальцы и
возблагодарил Господа, что в море не принято
выходить в ботинках, подбитых шипами.
Однако две секунды беспрепятственного обзора корабля того стоили. Я сидел
на крышке отхожего места, положив ноги на
край нижней койки напротив, и размышлял над картинами, до сих пор живо стоявшими
перед моим взором. Даже в ночном
свете, несмотря на то что глаза привыкли к более глубокому сумраку, я сумел
увидеть многое. Для начала, я увидел троих
мужчин. Одного из них я знал: похоже, на его попечении находился не только я
один, но и весь корабль. Остальные двое, оба
молодые, втягивали назад широкий парус, наполовину свесившийся за борт; они
выбирали его, растопырив руки, и пытались
помешать полотнищу вздуться вновь, как только оно оказывалось на палубе.
Возможно, у руля находился четвертый член экипажа - мне не удалось
рассмотреть. Ближе к корме, примерно в десяти
футах от моего люка, величественно возносилась к небесам единственная мачта,
которая со всей своей
...Закладка в соц.сетях
