Жанр: Детектив
Рефлекс змеи
...о.
- Жизнь вообще штука несправедливая. Слишком тяжелая.
- Мрачная же у вас философия.
- Не совсем так. Принимайте все как есть, но надейтесь на лучшее.
Она покачала головой.
- Я уж лучше поищу лучшего. - Она отпила вина и сказала: - Что случится, если вы на самом деле разобьетесь во
время одного из таких падений?
- Выругаюсь.
- Да нет, дурачок. Я имею в виду вашу жизнь.
- Поправлюсь как можно скорее и снова сяду в седло. Когда ты не в седле, твои заезды достаются другим жокеям.
- Очень мило, - сказала она. - А что, если вы слишком сильно разобьетесь и не поправитесь?
- Будут проблемы. Нет скачек, нет доходов. Начинаешь подумывать о том, чтобы встать на прикол.
- А если вы разобьетесь насмерть?
- Да ничего особенного, - сказал я.
- Это несерьезно, - обиделась она.
- Конечно, нет.
Она внимательно посмотрела мне в лицо.
- Я не привыкла общаться с людьми, которые походя рискуют своей жизнью семь дней в неделю.
- Риск меньше, чем вы думаете, - улыбнулся я. - Но, если уж на самом деле не повезет, на это есть Фонд
пострадавших жокеев.
- Что это такое?
- Благотворительное общество скаковой индустрии. Оно помогает вдовам и сиротам погибших жокеев и
выжившим сильно покалеченным жокеям, а также обеспечивает, чтобы в пожилом возрасте никто не умер оттого, что ему
не хватило угля на отопление.
- Это неплохо.
Чуть позже мы пошли и поужинали в маленьком ресторанчике, явно отделанном под французскую деревенскую
кухню - с выскобленными широкими столами, тростником на полу и оплывшими свечами в бутылках. Еда оказалась такой
же подделкой, как и остальное, поскольку и близко не лежала с настоящим тушенным на огне в котелке мясом. Однако
Клэр не придавала этому значения, и мы съели приготовленную в микроволновке телятину в белом соусе, стараясь не
вспоминать о французских подливах, поскольку она тоже часто бывала во Франции, но не на скачках, а в отпуске.
- Вы скачете во Франции?
- После Рождества, если здесь подмораживает, всегда есть возможность выступить в Кан-сюр-Мер. Это на южном
побережье.
- Звучит замечательно.
- Пока еще зима. И еще есть работа. Однако да, неплохо.
Она вернулась к фотографиям и сказала, что хотела бы еще раз приехать в Ламборн и просмотреть папку с
"Жизнью жокея".
- Не беспокойтесь, если захотите передумать, - сказал я.
- Конечно, я не передумаю! - Она в тревоге посмотрела на меня. - Вы ведь никому еще их не продали? Вы сказали,
что не продадите.
- И не продал.
- Тогда что?
Я рассказал ей о "Коне и Псе", о Лэнсе Киншипе и о том, как странно мне показалось, что всем им вдруг захотелось
купить мои работы.
- Я думаю, - рассудительно сказала она, - что Земля вращается. - Она доела телятину и выпрямилась. Лицо ее было
серьезно и задумчиво. - Вам нужен агент.
Я объяснил ей, что мне все равно нужно найти агента для Мэри Миллес, но она отмахнулась.
- Я имею в виду не какого-то агента, - сказала она. - Я имею в виду себя.
Я прямо обалдел. Она посмотрела на меня и улыбнулась.
- Ну? - сказала она. - Что делает агент? Он знает рынок и продает товар. Ваш товар будет продаваться... очевидно.
Потому я быстренько разведаю тот рынок, который я еще не знаю. В смысле, спортивный. И если я выбью для вас заказ на
иллюстрации для других книг... любой тематики... вы их сделаете?
- Да, но...
- Никаких "но", - сказала она. - Незачем брать рекорды, если никто этого не видит.
- Но фотографов же тысячи?
- Почему вы такой пораженец? - спросила она. - Всегда найдется место для еще одного.
Свеча высвечивала ее упрямое лицо, бросая абрикосовые блики на щеки и подбородок. Серые ее глаза решительно
смотрели в будущее, которого я до сих пор боялся. Я подумал, что она скажет, если я заявлю, что хочу ее поцеловать в то
время, когда она думает явно о более насущных вещах.
- Я могла бы попробовать, - убедительно сказала она. - Я хотела бы. Вы мне позволите? Если я не подойду, ну что
же, я смирюсь с этим.
Она тебя втянет в переделку, сказала мне Саманта.
Принимай все как есть, но надейся на лучшее.
Я вернулся к моей старой философии и сказал "ладно", а она ответила "замечательно", на самом деле так и думая, а
потом, когда я довез ее до дома и поцеловал, она и тогда не протестовала.
ГЛАВА 14
Во вторник утром я четырежды снимал трубку, чтобы отменить встречу с лордом Уайтом. Один раз я даже дошел
до того, что услышал гудок на том конце провода.
Четыре раза я снова опускал трубку, решая, что мне все же следует пойти. Мне хотелось бы пойти туда с большей
уверенностью в своей правоте, но, как бы то ни было, я пошел.
Дом лорда Уайта в Глочестершире оказался кучей выветренных камней, величественный, как старый слуга.
Благородные окна возносили свои брови над дрожаньем еще не опавших листьев. Желтоватые стебли показывали, где
находится лужайка. Ковер сухой сорной травы намертво скреплял гравий. Я позвонил в дверь и подумал об экономике этого
баронства.
Третий барон Уайт принял меня в маленькой гостиной с окнами, выходившими на торчавшие в саду розовые кусты
и неподстриженную живую изгородь. Внутри все было почтенного возраста, пыльное и поблескивающее. Дырки в обшивке
стульев были залатаны. "Денег, видимо, меньше, чем нужно, - быстро поставил я диагноз, - но их все же хватает на * * *
- Говорят, - сказал лорд Уайт, - что можно подделать какие угодно фотографии. - Голос его дрожал. - Камера лжет.
- Не эта, - с горечью сказал я.
- Не может быть.
Я вынул из конверта фотокопию письма Джорджа Миллеса и протянул ему. Лорду Уайту было трудно заставить
себя прочесть его, так он был потрясен.
Письмо, которое я знал наизусть, гласило:
"Уважаемый Ивор ден Релган,
Я уверен, что вас заинтересуют приложенные фотографии, которые я с удовольствием сделал несколько дней
назад в Сен-Тропезе.
Как вы сможете увидеть, на них вы в компрометирующей позе с юной леди, которая известна как ваша дочь.
(Весьма неразумно было заниматься такими вещами на балконе отеля, не будучи уверенным, что никто не видит вас в
телеобъектив.)
Тут могут быть два предположения.
Первое. Дана ден Релган - ваша дочь, в таком случае это инцест.
Второе. Дана ден Релган НЕ ваша дочь. Почему же вы, в таком случае, делаете вид, что она все же таковой
является? Может, вы собираетесь обольстить определенного члена Жокейского клуба? Надеетесь вступить в Клуб и на
прочие поблажки?
Я, конечно, мог бы отослать эти фотографии упомянутому лорду. Вскоре я позвоню вам с альтернативным
предложением.
Искренне ваш
Джордж Миллес".
Лорд Уайт постарел на глазах. То сияние, которым одарила его влюбленность, угасло и затаилось серым налетом в
морщинках. Я отвернулся. Я смотрел на свои ноги, на руки, на тщедушные розовые кусты за окном. На все что угодно,
только не на этого раздавленного человека.
После долгого молчания он сказал:
- Откуда вы их взяли?
- Сын Джорджа Миллеса отдал мне коробку с некоторыми вещами своего отца после его смерти. Там были эти
фотографии.
Снова мучительное молчание.
- Зачем вы принесли их мне? Чтобы... унизить меня?
Я сглотнул комок и сказал, как мог, спокойно:
- Может, вы и не замечаете, сэр, но люди обеспокоены тем, какую власть в последнее время получил Ивор ден
Релган.
Он еле заметно вздрогнул при этом имени, однако поднял голубые глаза и испытующе смерил меня долгим
недружелюбным взглядом.
- И вы решили сами попробовать прекратить это?
- Сэр... да.
С мрачным видом, словно пытался найти в гневе убежище, он властно сказал:
- Это не ваше дело, Нор.
Я не сразу ответил. Мне и так великих трудов составило убедить себя в том, что это мое дело. Но в конце концов я
робко сказал:
- Сэр, если вы в душе уверены, что внезапное восхождение Ивора ден Релгана к неслыханным высотам власти не
имеет ничего общего с вашей привязанностью к Дане ден Релган, то я покорнейше прошу меня простить.
Он просто смотрел на меня.
Я снова заговорил:
- Если вы действительно верите в то, что скачки получат выгоду от платных управителей Ивора ден Релгана, то...
- Пожалуйста, уходите, - жестко сказал он.
- Да, сэр.
Я встал и направился к двери, но уже на пороге он остановил меня:
- Подождите, Нор. Я... должен подумать.
Я нерешительно обернулся.
- Сэр, - сказал я, - вас так уважают... так любят... все любят. Нерадостно на все это смотреть.
- Не будете ли вы так любезны вернуться и сесть? - Голос его все еще был суровым и обвиняющим. Все еще
колючим.
Я снова сел в кресло, а он подошел к окну и встал ко мне спиной, глядя на мертвые розы.
Он довольно долго размышлял. Мне в такой ситуации тоже пришлось бы подумать. Когда он заговорил, голос его
совершенно изменился, и по тону, и по глубине, - он не дрожал, в нем не было ярости. Он говорил как обычно. Но - не
поворачиваясь ко мне.
- Сколько народу, - спросил он, - видели эти снимки?
- Я не знаю, скольким показывая их Джордж Миллес, - сказал я. - Что до меня, то их видел только один мой друг.
Он был у меня, когда я нашел эти снимки. Но он не знает ден Релганов. Он нечасто бывает на скачках.
- Значит, вы ни с кем не советовались, когда пришли сюда?
- Нет, сэр.
Еще одно долгое молчание. Однако я умел ждать. В доме было очень тихо. Словно бы он затаил дыхание, как и я.
Бред.
- Вы собираетесь, - спросил он, - отпускать по этому поводу шуточки на скачках?
- Нет! - в ужасе ответил я. - Нет.
- Может... - Он осекся, но затем продолжил: - Может, вы ждете какого-нибудь вознаграждения... услуги... или
наличными... за молчание?
Я встал, словно он ударил меня, а не сделал свой словесный выпад с шести шагов, не оборачиваясь ко мне.
- Нет, - сказал я. - Я не Джордж Миллес. Я думаю... думаю, мне пора.
И я пошел прочь - из комнаты, из дома, из этого заросшего сорняками имения, подгоняемый жестоко раненным
самолюбием.
В среду ничего особенного не произошло. Даже меньше, чем я ожидал, - когда я отправлялся скакать в первом
заезде, я узнал, что Корал-Кей сегодня в Кемптоне выступать не будет.
- Чертова скотина сегодня ночью долбанулась в своем стойле, - сказал Гарольд. - Я проснулся и услышал, как она
бьется. Хрен ее знает, сколько она там провалялась, она была уже полудохлой. Виктора это не обрадует.
Когда плата за заезд ушла меж пальцев, нечего тратить деньги на бензин и ехать глазеть на скачки. Потому я остался
дома и распечатал фотографии Лэнса Киншипа.
В четверг я отправился в Кемптон, чтобы участвовать в единственном заезде, думая, что, в смысле заработков, эта
неделя уж очень тощая, но почти сразу, как только я вошел в ворота, в меня вцепился какой-то разъяренный коротышка,
который сказал мне, что меня ищет его владелец, и если мне нужны заезды, то мне стоит побыстрее шевелить задницей.
Я и пошевелил, и получил заезд прежде, чем тот владелец тренер успел подумать, что я приехал не вовремя и
передать заезды кому-нибудь еще.
- Как досадно, - пыхтел он, словно задыхаясь, хотя я понимал, что он спокойно стоял и ждал меня тут минут
пятнадцать. - Мой жокей вчера сказал, что никаких последствий падения не чувствует. А сегодня утром нахально звонит
мне и сообщает, что подхватил грипп.
- Ну что же, - я подавил смех. - Не думаю, что он может тут что-нибудь сделать.
- Очень опрометчиво.
У его лошадей легкие оказались получше, чем у хозяина, но тем не менее великих подвигов от них ждать не
приходилось. Я пришел на одной из таких третьим из шести и полетел со второй за два препятствия до финиша. Малость
ушибся, но ничего не повредил, лошадь тоже.
Третья лошадь, на которой я сначала и должен был скакать, была ненамного лучше - неуклюжее недоученное
лошадиное отродье с брюхом под стать способностям. Я осторожно повел ее в заезде для новичков, стараясь походя научить
прыгать, но благодарности от тренера не получил. Он сказал мне, что я скакал недостаточно быстро, чтобы разогреть ее,
- За нами было шестеро или семеро, - кротко сказал я.
- И впереди тоже.
Я кивнул.
- Ей нужно время.
А также терпение, недели и месяцы тренировки в прыжках. Возможно, у нее не будет ни того, ни другого. И,
возможно, мне снова не предложат скакать на этой кляче. Тренер, несмотря ни на что, будет стремиться гнать ее, и она
грохнется в ров, и это вправит тренеру мозги. Только бедную лошадь жалко.
Отсутствие лорда Уайта в тот день было для меня облегчением. А вот присутствие Клэр оказалось сюрпризом. Она
ждала меня у весовой, когда я переоделся в уличное и пошел было домой.
- Привет, - сказала она.
- Клэр?
- Я подумала, что мне стоит прийти и посмотреть, как все это на самом деле происходит. - Глаза ее смеялись. -
Сегодняшний день - это типично?
Я посмотрел на серое пасмурное небо, на жидкую четверговую толпу и подумал о своих трех так себе заездах.
- Довольно типично, - сказал я. - Как ты сюда добралась?
- На поезде. Весьма познавательно. Я весь день тут шаталась, глаза таращила. Я и не знала, что люди на самом деле
едят заливного угря.
Я рассмеялся.
- Я и в глаза его не видел. Ну... чего бы тебе хотелось? Выпить? Чашечку чая? Съездить а Ламборн?
Она быстренько прикинула.
- Ламборн. Ведь я оттуда могу вернуться на поезде, верно?
Я отвез ее в Беркшир с непривычным чувством удовлетворения. Я чувствовал себя вправе сидеть рядом с ней в
машине. Это было как-то естественно. "Возможно, - подумал я, анализируя свои ощущения, - потому, что она дочь
Саманты".
В коттедже было темно и холодно. Я прошел по дому, включая свет, обогреватель и чайник. И тут зазвонил телефон.
Я ответил из кухни, поскольку подключен к розетке он был там. У меня чуть не треснули барабанные перепонки от
пронзительного голоса, прокричавшего мне прямо в ухо:
- Я первая?
- М-м-м, - ответил я, поморщившись и держа трубку подальше от уха. - Первая в каком смысле?
- Первая! - Очень юный голос. Ребенок. Девочка. - Я звоню каждые пять минут уже несколько часов. Честное
слово. Я первая? Скажите, что я первая.
Тут до меня дошло.
- Да, - сказал я. - Вы самая первая. Вы читали "Коня и Пса"? Газета ведь не появится до завтра...
- В магазин моей тети она попадает по четвергам. - Она говорила так, словно все нормальные люди должны были
это знать. - Я беру ее для мамы по дороге домой из школы. Ну, могу я получить десять фунтов? Правда?
- Если вы знаете, где эта конюшня, то да.
- Мама знает. Она вам скажет. Поговорите с ней сейчас, но уж вы не забывайте, ладно?
- Не забуду.
На заднем фоне послышались какие-то голоса, щелканье трубки, а затем женский голос, приятный и куда менее
возбужденный.
- Это вы тот самый Филип Нор, что скакал в Больших охотничьих?
- Да, - сказал я.
Похоже, что расшаркиваний было уже достаточно, потому она без всяких оговорок сказала:
- Я знаю, где эта конюшня, но, боюсь, вы будете разочарованы, поскольку она больше не используется для
содержания лошадей. Джейн, моя дочь, опасается, что вы не дадите ей десять фунтов, когда это узнаете, но я думаю, что
дадите.
- Обязательно, - усмехнулся я. - Где она?
- Неподалеку отсюда. Это в Хорли, в Суррее. У Гэтуикского аэропорта. Эта конюшня в полумиле от нашего дома.
Она до сих пор называется конюшня фермы "Зефир", но школу верховой езды закрыли уже много лет назад.
Я вздохнул.
- А люди, которые ею владели?
- Понятия не имею, - сказала она. - Думаю, они ее продали. Короче, ее переделали под жилье. Вам нужен полный
адрес?
- Я думаю, да, - сказал я. - И ваш тоже, пожалуйста.
Она продиктовала, и я записал их, а затем сказал:
- А вы, случаем, не знаете, кто там сейчас живет?
- Хм, - презрительно фыркнула она. - Это настоящий бич. Вы с ними недалеко уйдете, чего бы вам от них ни было
нужно. Они прямо-таки крепость там устроили, чтобы разъяренные родители не пролезли.
- Кто не пролез? - озадаченно спросил я.
- Родители, которые пытаются вернуть своих детей домой. Это одна из этих общин. Религиозное промывание
мозгов, что-то вроде этого. Они называют себя Братством Высшего Милосердия. Все это бред. Гибельная ерунда.
У меня дыхание замерло.
- Я вышлю Джейн деньги, - сказал я. - И большое вам спасибо.
- Что там? - сказала Клэр, когда я медленно положил трубку.
- Первая настоящая ниточка к Аманде.
Я объяснил насчет объявления в "Коне и Псе" и арендаторов Пайн-Вудз-Лодж.
Клэр покачала головой.
- Если эти "высшие милосердники" знают, где Аманда, они тебе не скажут. Ты наверняка слышал о них, не так ли?
Или о таких, как они? Все они внешне добрые, улыбчивые, а внутри - стальные мышеловки. Они залавливают людей моего
возраста дружелюбием, сладенькими песенками затягивают их в сети веры, и, как только они увязают, обратного хода им
нет. Они любят свою тюрьму. У их родителей вряд ли есть шанс.
- Я слышал кое-что о таком. Но никогда не видел сам.
- Все из-за денег, - твердо сказала Клэр. - Все милые наши "братья" разгуливают с постными лицами и ящичками
для подаяния и гребут деньги лопатой.
- На пропитание?
- Да уж. А кроме того, говоря другими словами, чтобы набивать кошелек своего великого вождя.
Я приготовил чай, и мы сели за стол.
Аманда в конюшне в Хорли, Каролина в двадцати милях от нее в Пайн-Вудз-Лодж. Братство Высшего Милосердия
в Пайн-Вудз-Лодж, те же "братья" в Хорли. Слишком тесная связь, чтобы быть просто совпадением. Даже если я никогда
так и не пойму, какая именно, здесь прослеживается разумная последовательность событий.
- Вероятно, ее там уже нет, - сказал я.
- Но ведь ты все равно поедешь!
Я кивнул.
- Думаю, завтра, после скачек.
Когда мы допили чай, Клэр сказала, что ей хотелось бы еще раз посмотреть папку с "Жизнью жокея", потому мы
пошли наверх, и я развлекал ее, показывая снимки через видеоскоп на стене. Мы поговорили о ее и моей жизни - так, ни о
чем, а позже, вечером, поехали в хороший паб в Эшбери съесть бифштекс.
- Замечательный день, - улыбнулась Клэр, пробуя кофе. - Где тут поезд?
- В Суиндоне. Я отвезу тебя. Или оставайся... если хочешь.
Она спокойно посмотрела на меня.
- Это приглашение или как?
- Я бы не удивился.
Она опустила взгляд, поиграла с кофейной ложечкой, с великим вниманием ее разглядывая. Я смотрел на ее
потупленную темноволосую голову, понимая, что если она так долго раздумывает над ответом, то, скорее всего, уедет.
- В десять тридцать есть быстрый поезд, - сказал я. - Ты вполне могла бы успеть. Да Паддингтона он идет всего час.
- Филип...
- Все в порядке, - непринужденно сказал я. - Если не спросишь, то и ответа не получишь. - Я заплатил по счету. -
Идем.
Все шесть миль до станции она сидела тихо-тихо и не делилась своими мыслями. Только когда я купил ей билет
(не слушая ее протестов) и стал вместе с ней на платформе ждать поезда, она выдала, что у нее на душе, да и то весьма
смутно.
- Завтра в офисе заседание редколлегии, - сказала она. - Первое заседание, на котором мне надо быть. Они
назначили меня директором месяц назад, на последнем.
Я быв просто поражен, и сказал ей об этом. Вряд ли издательские дома часто выбирают двадцатидвухлетних
девушек в редколлегию. Я также понял, почему она не может остаться. Почему она никогда не останется. Раскаяние
пронзило меня с неожиданной силой - ведь мое приглашение было не отчаянной мольбой, а просто предложением
мимолетного удовольствия. Я-то считал это так, невеликим делом, не на всю жизнь. И чувство потери, которое я испытал на
этой станции, было просто неизмеримым.
Подошел поезд, и она села, задержавшись в дверях, чтобы расцеловаться со мной. Короткие, ничего не значащие
поцелуи. Такие же, как в понедельник на пороге.
Вскоре увидимся, сказала она, и я ответил "да". Насчет договора, сказала она. Много что надо обсудить.
- Приезжай в воскресенье, - сказал я.
- Я дам тебе знать. До свидания.
- До свидания.
Нетерпеливый поезд тронулся, быстро разогнался, и я поехал домой в пустой колледж с непривычным чувством
одиночества в душе.
Скачки в Ныобери, конец ноября.
Лорд Уайт стоял под козырьком стеклянной крыши у весовой и о чем-то оживленно разговаривал с двумя распорядителями
из клуба. Он выглядел как всегда - седые волосы покрыты фетровой шляпой, коричневое коверкотовое
пальто поверх темно-серого костюма, добродушный вид. Трудно представить его парящим на крыльях любви. Невозможно,
если бы сам не видел.
Как всегда, мне пришлось пройти мимо него к весовой. Он стойко продолжал разговор с распорядителями, и
только по едва заметному блеску его глаз я понял, что он меня заметил.
Если он не хочет разговаривать со мной, оно и лучше. Меньше неловкости будет.
В весовой Гарольд пространно рассказывал какому-то своему приятелю о месте, где по сниженной цене можно
достать хорошие покрышки. Тут же, даже не переведя дух, он сказал мне, что будет ждать мое седло, если я буду так
любезен быстро переодеться и взвеситься, и, когда я вернулся в его цветах, он все еще говорил о крестовых и радиальных
кордах. Приятель искал возможности удрать, и Гарольд, взяв мое седло и утяжелители, сказал со злорадным
удовольствием:
- Ты слышал, что Чингисхан получил под зад?
- Ты уверен? - спросил я.
Гарольд кивнул.
- Старый Верзила, - он показал на того удравшего типа, - рассказал мне как раз перед тем, как ты вошел. Он
говорит, что они сегодня утром в Лондоне собрали срочное совещание Жокейского клуба. Он там был. Лорд Уайт попросил
их отменить план создания комитета под председательством Ивора ден Релгана, и, поскольку это была идея прежде всего
старого Сугроба, все согласились.
- Ну, хоть что-то, - сказал я.
- Что-то? - взорвался Гарольд. - И тебе в башку больше ничего не приходит? Да это лучший поворот на сто
восемьдесят со времен Армады!
Он зашагал прочь с моим седлом, что-то бормоча и качая головой. Если бы он только знал, какое облегчение я
испытал! Что бы еще ни принес мой визит к лорду Уайту, главной цели я достиг. "По крайней мере, - с благодарностью
подумал я, - я не принес такого уж большого горя ни за что ни про что человеку, который мне нравился".
Я выступил в заезде для новичков и пришел вторым, весьма порадовав владельца и не слишком - Гарольда, а потом
скакал двухмильную дистанцию на пугливой кобыле, у которой не было настоящего куража для этого дела, ее еще нужно
воспитывать. Вообще провести ее по дистанции было лучшим, на что можно было надеяться вообще, и Гарольд
приветствовал успешное завершение ворчанием. Поскольку мы к тому же пришли четвертыми, я счел это ворчание за
одобрение, но полной уверенности не было.
Когда я снова переоделся в уличную одежду, в большую переполненную жокейскую раздевалку вошел какой-то
служащий и прокричал:
- Нор, тебя ждут!
Я вышел в весовую. И там я обнаружил, что человек, который меня ждет, - лорд Уайт.
- Я хотел поговорить с вами, - сказал он. - Идемте в комнату распорядителя... и закройте, пожалуйста, дверь.
Я прошел из весовой следом за ним в комнату, которую распорядители использовали для немедленных
разбирательств, и, как он и просил, захлопнул дверь. Сугроб стоял у одного из стульев, окружавших большой стоя, цепляясь
за спинку обеими руками, словно это был для него какой-то щит, барьер, крепостная стена.
- Сожалею, - официально сказал он, - о тех обвинениях, которые бросил вам во вторник.
- Все в порядке, сэр.
- Я был взволнован... но это непростительно.
- Я понимаю, сэр.
- Что вы понимаете?
- Ну... когда вам кто-то причиняет боль, вам хочется его ударить.
- Поэтически сформулировано, да будет позволено мне сказать, - промолвил он с полуулыбкой.
- Это все, сэр?
- Нет, не все. - Он помолчал, раздумывая. - Полагаю, вы уже слышали, что комитет распущен?
Я кивнул. Он судорожно вздохнул.
- Я хочу поставить вопрос об исключении ден Релгана из Жокейского клуба. Чтобы успешнее убедить его, я
намерен показать ему эти фотографии, которые он, конечно, уже видел и раньше. Однако мне кажется, что я должен
попросить у вас разрешения на это, и сейчас я его прошу.
"Рычаги, значит", - подумал я.
- У меня нет возражений. Пожалуйста, делайте с ними все, что вам угодно.
- Это... единственные копии?
- Да, - сказал я. Так ведь и было. Я не сказал ему, что у меня есть еще и негативы. Он мог бы захотеть, чтобы я их
уничтожил, а я инстинктивно этого не хотел.
Он отпустил спинку стула, словно она уже не была ему нужна, и пошел мимо меня к двери. Его лицо снова было
привычно твердым и безмятежно-спокойным, как в "до-дановские" дни. "Жестокое исцеление, - подумал я, - окончено".
- Не могу от души поблагодарить вас, - вежливо сказал он, - но я перед вами в долгу. - Он слегка кивнул мне, и
вышел из комнаты - переговоры закончены, извинения принесены, достоинство сохранено. Скоро он будет сам себя
убеждать в том, что вовсе никогда и не чувствовал того, что на самом деле чувствовал, что этой страсти вовсе не было.
Я медленно пошел следом. Я был доволен - очень даже доволен, во многих отношениях доволен, но не знал,
понимает ли он это. Самые великие дары не всегда даются в открытую.
От Мэри Миллес я узнал побольше.
Она приехала в Ньюбери, чтобы посмотреть, как будет скакать Стив после того, как его ключица срослась, хотя и
призналась, когда я повел ее выпить чашечку кофе, что смотреть, как ее сын берет препятствие, для нее было настоящей
пыткой.
- Все жокейские жены говорят, что, когда их сыновья начинают скакать, это куда страшнее, - сказал я. - Смею
сказать, что и дочери тоже.
Мы сидели за маленьким столиком в одном из баров в окружении людей в объемистых пальто, пахнущих
холодным сырым воздухом и чуть ли не исходивших паром в тепле. Мэри автоматически сгребла к одному краю стола
грязные чашки и обертки от сандвичей, оставленные прежними посетителями, и задумчиво перемешала свой кофе.
- Вы выглядите лучше.
Она кивнула.
- Я сама чувствую.
Она побывала у парикмахера, как я заметил, и купила себе немного одежды. Все еще бледная, все еще со
скорбными распухшими глазами, все еще хрупкая, с незажившей раной в душе, вот-вот готовая сорваться, она все же
держала слезы под контролем, но не слишком уверенно. Прошло четыре недели со дня смерти Джорджа.
Она отпила глоточек горячего кофе и сказала:
- Помните
...Закладка в соц.сетях
