Жанр: Детектив
Рефлекс змеи
Дик ФРЭНСИС
РЕФЛЕКС ЗМЕИ
Сильные мира сего не терпят, когда кто-то посягает на их власть и могущество. Они готовы на все, лишь бы удержаться
на Олимпе и не оказаться вычеркнутыми из списка земных богов.
Смерть фотографа Джорджа Миллеса поначалу не привлекла к себе особого внимания, и лишь после того, как
неизвестные жестоко избили его вдову, а потом подожгли его дом, стало ясно, что кто-то очень заинтересован в том, чтобы
найти и уничтожить архив Миллеса. Но случайно коробка с полуиспорченными негативами оказалась у жокея Филип Нора,
который рискнул вскрыть этот полный грешных тайн "ящик Пандоры".
Задыхаясь и кашляя, я лежал, опираясь на локоть, и отплевывался от забившей рот травы и земли. Придавившая
мне ногу лошадь кое-как поднялась и унеслась прочь бешеным галопом. Я подождал, пока внутри все успокоится, - я
кувыркнулся с лошади, несущейся со скоростью тридцать миль в час, да еще несколько раз перевернулся в воздухе. Ничего,
жив. Кости целы. Просто очередной раз полетел.
Время и место действия: шестнадцатое препятствие, трехмильный стипль-чез, ипподром в Сандауне. Пятница,
ноябрь, мелкий холодный нудный дождь. Отдышавшись и собравшись с силами, я кое-как встал на ноги. В голове
неотвязно крутилась мысль, что взрослому мужчине так жить нельзя.
Эта мысль меня ошарашила. Раньше мне в голову ничего подобного не приходило. Я не знал другого способа
зарабатывать себе на хлеб, кроме как скакать на лошади и брать препятствия, а это такая работа, которой нужно отдавать
всю душу. Холодное разочарование отозвалось дергающим приступом зубной боли, нежданной и нежеланной, предвещая
беспокойство и неприятности.
Я без особых волнений подавил это чувство. Уверил себя в том, что люблю и всегда любил такую жизнь - а как же
иначе. Что все путем - за исключением этой погоды, этого падения, этих проигранных скачек... Мелочи жизни,
каждодневная рутина, обычное дело.
Я пошлепал по грязи вверх по холму к трибунам в тонких, как бумага, скаковых сапогах, совершенно не годных
для ходьбы. Все мои мысли неотвязно крутились вокруг лошади, на которой я стартовал. Я все думал, что мне сказать и
чего не надо говорить ее тренеру. Отказался от: "Какого черта вы ожидали, что жеребец прыгнет, если как следует его не
натаскали?" ради: "Ему бы побольше опыта". Думал было высказаться насчет этой "никчемной, трусливой, тупой,
недокормленной скотины", но передумал и решил сказать, что надо будет попробовать его в шорах. Тренер все равно
устроит мне разнос за падение и скажет хозяину, что я не так повел лошадь к препятствию. Он был как раз из того типа
людей, для которых жокей всегда виноват.
Я смиренно возблагодарил небеса за то, что нечасто езжу на лошадях из этой конюшни и сегодня меня взяли
только потому, что Стив Миллес, их жокей, был на похоронах - у него умер отец. Если нужны деньги, от скачек просто так
не отказываются. Или если тебе нужно имя, чтобы все знали, какой ты полезный и необходимый и что ты вообще есть на
свете.
Единственной приятной вещью во время моего падения у препятствия было то, что папаши Стива Миллеса тут не
было, и он этого не заснял. Он был безжалостным фотографом и фиксировал как раз те моменты, которые жокеи предпочли
бы забыть. Все это хранилось у него в коробочке и, вероятно, в настоящий момент укладывалось на вечный покой вместе с
ним. "Туда им и дорога", - неласково подумал я. Конец гаденьким довольным смешкам, с которыми Джордж показывал
хозяевам лошадей неопровержимые доказательства неудач их жокеев. Конец и автоматической камере, что со скоростью
три с половиной кадра в секунду подлавливает где ни попадя, как кто-то теряет равновесие, машет руками, летя в воздухе, и
падает носом в грязь.
В то время, как прочие спортивные фотографы играют честно и время от времени снимают твои победы, Джордж
снимал исключительно позорные и унизительные моменты. Джордж был прирожденным губителем чужих карьер. Может,
газеты и станут горевать о том, что больше не видать им его развеселеньких фоток, но, когда Стив сказал в тот день в
раздевалке, что его папаша врезался в дерево, мало кто огорчился.
Но, поскольку самого Стива любили, никто особо не высказывался. Стив, однако, услышал молчание и понял, что
за этим молчанием стоит. Он годами отчаянно защищал своего отца и потому все понимал.
Я шел под дождем, волоча ноги, и думал - странно, что мы действительно больше не увидим Джорджа Миллеса.
Его слишком давно знакомая и слишком привычная физиономия четко возникла у меня в памяти - яркие умные глаза,
длинный нос, висячие усы, рот кривится в язвительной усмешечке. Следует признать, что это был потрясающий фотограф,
с исключительным чутьем и умением подловить момент. Его объектив всегда был направлен в нужное мгновение в
нужную сторону. Юморок у него был своеобразный - недели не прошло еще, как он показывал мне черно-белую глянцевую
фотку, когда я спикировал с лошади - носом в грязь, задница кверху, а на обороте надпись: "Филип Нор, коленками назад".
Может, кому и было бы смешно - да уж больно злобным был юмор. Может, кто и потерпел бы такое унижение, но злоба
прямо-таки перла из его взгляда. В душе он был гадом, затаившимся, выжидавшим, как бы с глумливым хихиканьем
ударить побольнее. Слава Богу, что он помер.
Когда я наконец-то дошел до весовой и спрятался от дождя, тренер и хозяин лошади уже ждали меня. На их
физиономиях была написана готовность порвать меня в клочья. Чего и следовало ожидать.
- Ну, напортачил? - злобно сказал тренер.
- Он слишком рано пошел на препятствие.
- Это твоя работа вести его.
Что толку говорить, что ни один жокей на свете никогда не сможет заставить ни одну лошадь все время прыгать
без ошибки, и уж, конечно, не плохо выезженную трусливую скотину. Я просто кивнул и с легким сожалением усмехнулся
хозяину.
- Попробуйте его в шорах, - сказал я.
- Это мне решать, - отрезал тренер.
- Цел? - сочувственно спросил хозяин.
Я кивнул. Тренер тут же бесцеремонно придушил этот гуманный порыв сочувствия к жокею и повел свою дойную
коровку в сторону - не дай Бог, я проговорюсь и скажу правду насчет того, почему лошадь не прыгнула, когда ее заставляли.
Я без всякой злобы посмотрел им вслед и пошел к двери весовой.
- Эй, - какой-то молодой человек шагнул мне навстречу, - это вы Филип Нор?
- Верно.
- М-м-м... могу я переговорить с вами?
Ему было лет двадцать пять. Долговязый, словно аист, серьезный, бледнокожий, как конторский служащий. Черный
фланелевый костюм, полосатый галстук. При нем не было бинокля, и вообще похоже было, что он не имеет никакого
отношения к скачкам.
- Можете, - ответил я. - Если подождете, пока я схожу к доктору и переоденусь в сухое.
- Доктору? - спросил он с встревоженным видом.
- А, обычная проверка. После падения. Это недолго.
Когда я снова вышел, согревшийся и в уличной одежде, он все еще ждал меня. Он был у паддока почти один - все
пошли смотреть последний заезд.
- Я... ну... меня зовут Джереми Фолк. - Он извлек откуда-то из черного пиджака карточку и протянул ее мне. Я взял
ее и прочел: "Фолк, Лэнгли-сын и Фолк".
Адвокаты. Адрес в Сент-Олбансе, Хартфордшир.
- В смысле, последний Фолк, - застенчиво указал Джереми, - это я и есть.
- Поздравляю, - ответил я.
Он одарил меня нервной полуулыбкой и прокашлялся.
- Меня послали... ну... я пришел попросить вас... ну... - Он беспомощно замолк. Вид у него был совсем не адвокатский.
- Ну, заканчивайте, - сказал я.
- Попросить вас прийти к вашей бабушке, - нервно выпалил он. Казалось, у него груз спал с плеч.
- Нет, - ответил я.
Он изучающе посмотрел мне в лицо и, казалось, приободрился от моего спокойного вида.
- Она умирает, - сказал он. - И хочет вас видеть.
"Всюду смерть, - подумал я. - Джордж Миллес и мать моей матери. И в обоих случаях ничуточки не жалко".
- Вы поняли? - спросил он.
- Понял.
- И как? В смысле, сегодня?
- Нет, - сказал я. - Не пойду.
- Но вы должны! - Вид у него был обеспокоенный. - В смысле... она старая... умирает... она хочет видеть вас...
- Беда какая.
- И если я не смогу убедить вас, мой дядя... в смысле, "сын"... - Он снова показал карточку, все сильнее волнуясь. -
Ну... Фолк - это мой дедушка, а Лэнгли - двоюродный дедушка, и... ну... они послали меня... - Он сглотнул. - Честно говоря,
они думают, что я совершенно бесполезен.
- Это уже шантаж, - сказал я.
Легкий блеск в его глазах сказал мне, что он на самом деле не так глуп, как изображал.
- Не хочу я ее видеть, - сказал я.
- Но она же умирает.
- А вы сами видели, что она умирает?
- Ну... нет...
- Готов поспорить, что она вовсе не умирает. Если ей хочется меня увидеть, то она точно заявит, что умирает,
поскольку знает, что иначе я к ней не приду.
Вид у него был ошарашенный.
- Но ей же, в конце концов, семьдесят восемь.
Я мрачно глянул на непрекращающийся дождь. Я никогда не навещал свою бабку и не желал ее видеть, умирала
она там или нет. Знаю я эти предсмертные раскаяния, эти попытки застраховаться в последнюю минуту на пороге адских
врат. Слишком поздно.
- Ответ прежний, - ответил я. - Нет.
Он удрученно пожал плечами и уже готов был сдаться. Вышел на дождь - с непокрытой головой, беззащитный, без
зонтика. Через десять шагов обернулся и снова осторожно подошел ко мне.
- Послушайте... вы на самом деле ей нужны, так говорит мой дядя. - Он был так искренен, так настойчив, прямотаки
миссионер. - Вы же не можете вот так просто дать ей умереть
- Где она? - спросил я.
Он просиял.
- В частной лечебнице, - Он порылся в другом кармане. - Тут у меня адрес. Но, если вы идете, я провожу вас прямо
туда. Это в Сент-Олбансе. Вы живёте в Ламборне, так? Значит, это не так уж и далеко от вас, правда? В смысле, не за сотни
миль или что-нибудь в таком роде.
- Добрых полсотни, думаю.
- Ну... в смысле... вам же всегда приходится ездить жутко много.
Я вздохнул. Хрен редьки не слаще. Либо покорно сдаться, либо быть твердым как скала. И то и другое дрянь. Бабка
выбивала из меня упрямство с самого рождения, но это, по-моему, не извиняло меня сейчас, когда она умирает. Да и как я
могу презирать ее, как делал в течение долгих лет, если поведу себя, как она. Неприятно.
Зимний день уже угасал, электрические фонари разгорались с каждой минутой все ярче, расплывчато просвечивая
сквозь дождь. Я подумал о своем пустом доме, о том, что вечер будет заполнить нечем, о двух яйцах, ломте сыра и черном
кофе на ужин, о том, что захочу съесть еще что-нибудь и не съем. "Если я пойду, - подумал я, - то, по крайней мере, не буду
думать о еде, и это поможет мне в моей постоянной борьбе с весом, а значит, будет не так уж и плохо. Даже если и придется
встретиться с бабкой".
- Ладно, - покорно сказал я, - ведите.
Старуха сидела в кровати, выпрямив спину, и жестко смотрела на меня. Если она и собиралась умереть, то уж точно
не сегодня вечером. Темные глаза были полны жизни, и в голосе не слышалось смертной слабости.
- Филип, - жестко сказала она и оглядела меня с головы до ног.
- Я.
- Ха.
Она прямо-таки выплюнула это "ха", одновременно торжествующе и презрительно - этого я и ожидал. Ее крутой
нрав лишил меня детства и причинил еще большее зло ее собственной дочери. Я с облегчением увидел, что тут не придется
выслушивать плаксивых просьб о прощении. Мы по-прежнему, пусть и не так ярко выраженно, терпеть не могли друг
друга.
- Я знала, что ты прибежишь, - сказала она с неистребимой холодной глумливостью, - когда услышишь о деньгах.
- Какие еще деньги?
- Сто тысяч фунтов, естественно.
- Никто, - сказал я, - не говорил мне ни о каких деньгах.
- Не ври! С чего же еще тебе приходить?
- Мне сказали, что вы умираете.
Она удивленно и злобно зыркнула на меня и осклабилась. Видимо, это должно было изображать улыбку.
- Да. Как и все мы.
- Да, - сказал я, - и с одной и той же скоростью. День за днем.
Она вовсе не походила на розовощекую милую бабушку. Сильное упрямое лицо с глубокими резкими брезгливыми
складками у рта. Серо-стальные, до сих пор густые чистые волосы были аккуратно уложены. Бледная кожа усыпана
старческими веснушками, темные вены выступали на внутренней стороне рук. Худая, почти тощая женщина. И высокая,
насколько я мог судить.
Большая комната, где она лежала, походила скорее на гостиную, в которой поставили кровать, а не на больничную
палату. Это очень даже вязалось с тем, что я видел здесь по пути. Сельский дом, приспособленный для новых целей - отель
с сиделками. Всюду ковры, длинные шторы из чинтца (Плотная хлопчатобумажная декоративная ткань.), кресла для
посетителей, вазы с цветами. "Хорошо так умирать", - подумал я.
- Я проинструктировала мистера Фолка, - сказала она, - чтобы он сделал тебе предложение.
Я задумался.
- Молодой мистер Фолк? Лет двадцати пяти? Джереми?
- Конечно, нет, - нетерпеливо сказала она. - Мистер Фолк, мой адвокат. Я сказала ему, чтобы он доставил тебя сюда.
Что он и сделал. Ты здесь.
Я отвернулся от нее и без приглашения сел в кресло. "Почему Джереми не упомянул о ста тысячах фунтов? -
подумал я. - Если это, в конце концов, какой-то подвох, то такое легко не забывают".
Моя бабка злобно уставилась на меня, и я ответил ей таким же взглядом. Мне не понравилась ее уверенность в том,
что она может меня купить. Меня отталкивало ее презрение, и я не верил ее намерениям.
- Я завещаю тебе сто тысяч фунтов, но на определенных условиях, - сказала она.
- Нет, - ответил я.
- Извиняюсь, что? - Ледяной голос, каменное лицо.
- Я сказал, нет. Никаких денег. Никаких условий.
- Ты не слышал моего предложения.
Я ничего не сказал. На самом-то деле меня начало разбирать любопытство, но я совершенно не собирался ей этого
показывать. Поскольку она явно не торопилась, молчание затянулось. Похоже, прокручивала в голове возможные
варианты. Я же просто ждал. Я мог делать это бесконечно долго. Мое бессистемное воспитание привило мне эту
способность: ждать людей, которые не приходили, обещаний, которые не выполнялись.
Наконец она сказала:
- Ты выше, чем я думала. И упрямее.
Я еще помолчал.
- Где твоя мать? - спросила она.
Моя мать, ее дочь.
- Ветром развеяло, - ответил я.
- Что ты имеешь в виду?
- Думаю, она умерла.
- "Думаю"! - скорее раздраженно, чем обеспокоенно сказала она. - Ты что, не знаешь?
- Она не писала мне, что умерла, потому и не знаю.
- Твоя дерзость просто непристойна!
- Ваше поведение еще до моего рождения, - сказал я, - не дает вам права так говорить.
Она заморгала. Раскрыла рот да так и сидела несколько секунд. Затем плотно закрыла его. На челюстях вздулись
желваки, и она мрачно уставилась на меня с устрашающей смесью ярости и злобы. И по этому выражению я понял, что
пришлось вытерпеть моей бедной юной матери, и ощутил прилив огромного сочувствия к той беспечной бабочке, что
родила меня.
Как-то раз, когда я был еще совсем маленьким, меня одели в новый костюмчик и велели вести себя очень хорошо,
поскольку мы с мамой идем к бабушке. Моя мать забрала меня оттуда, где я жил, и мы поехали на машине к большому
дому, где меня оставили одного в холле ждать. Из-за закрытой белой крашеной двери доносился крик. Затем с плачем
вышла моя мать и за руку потащила меня в машину.
- Идем, Филип. Мы никогда ни о чем больше не будем ее просить. Никогда не забывай, что твоя бабка - злобная
тварь!
Я не забыл. Я редко думал об этом, но я до сих пор ясно помню, как сидел на стуле в холле, не доставая ногами до
пола, и ждал в жестком новом костюмчике, слушая крики за дверью.
Я никогда по-настоящему не жил с матерью, разве что время от времени выпадала одна-другая мучительная
неделя. У нас не было ни дома, ни адреса, ни постоянного пристанища. Она никогда не сидела на месте, потому всегда
решала проблему - куда меня девать - весьма просто: спихивала меня на разное время по очереди своим многочисленным
друзьям. Это, конечно, было для них как снег на голову, но они, как я теперь понимаю, были чрезвычайно терпеливыми
людьми.
- Присмотри за Филипом несколько дней, дорогая, - говорила она, подталкивая меня к очередной чужой леди. -
Жизнь сейчас такая невыносимо суматошная, и я прямо ума не приложу, что с ним делать, ты же знаешь, каково это,
потому, дорогая Дебора (или Миранда, или Хлоя, или Саманта, или кто еще), будь лапочкой, я заберу его в субботу, честное
слово! - Чаще всего она звучно чмокала дорогую Дебору, или Миранду, или Хлою, или Саманту и убегала, помахав ручкой,
вся в ореоле веселья.
Приходила суббота, а моя мама... Нет, но в конце концов она всегда возвращалась, полная беспечности и смеха,
рассыпаясь в благодарностях, и забирала, так скажем, свои вещи из камеры хранения. Я мог оставаться на складе дни,
недели или месяцы: я никогда не знал, когда она приедет, как, подозреваю, и мои гостеприимные хозяева. Думаю, она по
большей части платила какие-то деньги за мое содержание, но все как бы в шутку.
Даже мне она казалась очень хорошенькой. Причем была она настолько хорошенькой, что ее обнимали, ей
потакали и прямо-таки пьянели в ее присутствии. Только потом, когда их оставляли буквально с ребенком на руках, они
начинали сомневаться. Я стал запуганным молчаливым ребенком, который в постоянном напряжении ходил на цыпочках,
стараясь никого не побеспокоить, все время боясь, что однажды меня насовсем выставят на улицу.
Оглядываясь назад, я понимаю, что я очень многим обязан Саманте, Деборе, Хлое и прочим. Я никогда не голодал,
меня никогда не шпыняли и никогда, в конце концов, не отталкивали совсем. Случайные люди давали мне приют два или
три раза, иногда радостно, но по большей части смирившись с судьбой. Когда мне было года три или четыре, кто-то
длинноволосый, в браслетах и туземном халате, научил меня читать и писать, но я никогда подолгу нигде не жил, чтобы
меня можно было официально отправить в школу. Это было странное, бестолковое, лишенное почвы существование,
которое закончилось лет в двенадцать, когда меня отвезли в первое мое долговременное жилище, - тогда я умел выполнять
почти всю работу по дому, но не умел любить.
Она оставила меня у двух фотографов, Данкена и Чарли. Поставила в большой фотостудии с голым полом,
проявочной, ванной, одной-единственной конфоркой и кроватью за занавеской.
- Милые, присмотрите за ним до субботы, овечки мои... - И хотя я получал поздравительные открытки с днем
рождения, подарки на Рождество, ее самой я не видел три года. Затем, когда Данкен уехал, она однажды вдруг влетела в дом,
забрала меня у Чарли и отвезла к знакомому, который готовил лошадей для скачек, и его жене в Хэмпшир, и заявила своим
обалдевшим друзьям:
- Это только до субботы, милые, ему пятнадцать, он мальчик крепкий, он вам навоз чистить будет, и все такое...
Еще пару лет или около того приходили открытки, всегда без адреса, так что я и ответить не мог. На мой
девятнадцатый день рождения открытки не было, а затем на Рождество не было подарка, и больше я о ней ничего не
слышал.
Она, наверное, умерла от наркотиков. Она сильно кололась, как я понял, когда вырос и разобрался в этом деле.
Старуха пялилась на меня с другого конца комнаты, как всегда, неумолимо и сердито, все еще злясь на мои слова.
- Ты мало чего добьешься от меня, если будешь так разговаривать, - сказала она.
- А мне ничего и не надо. - Я встал. - Зря я пришел. Если вы хотели отыскать дочь, то вам следовало начать делать
это двадцать лет назад. А что до меня... я не стал бы ее искать ради вас, даже если бы мог.
- Я не хочу, чтобы ты искал Каролину. Думаю, ты прав насчет того, что она умерла. - Эта мысль явно не вызывала у
нее скорби. - Я хочу, чтобы ты разыскал свою сестру
- Мою... кого?
Злые темные глаза проницательно и оценивающе уставились на меня.
- Ты не знал, что у тебя есть сестра? Ну, так теперь знаешь. Я завещаю тебе сто тысяч фунтов, если ты разыщешь ее
и привезешь ко мне. И не думай, - едко заметила она, прежде чем я успел что-либо сказать, - что сумеешь подсунуть мне
какую-нибудь маленькую самозванку, и я ей поверю. Я стара, но далеко не дура. Тебе придется доказать мистеру Фолку, что
девочка - моя внучка. А мистера Фолка трудно убедить.
Я едва слышал эти ядовитые слова - слишком сильным было потрясение. Ведь я был один, единственный отпрыск
этой бабочки. Я ощутил беспричинный, но болезненный укол ревности от того, что у нее был другой ребенок. Она была
только моя, а теперь мне придется делить ее с кем-то, думать о ней по-другому. В смятении я подумал, что в тридцать лет
нелепо переживать по этому поводу.
- Ну? - резко спросила моя бабка.
- Нет, - ответил я.
- Это же куча денег, - отрезала она.
- Когда они у тебя есть.
Она снова взбесилась.
- Наглец!
- О, да. Ладно, если это все, я пошел. - Я повернулся и направился к двери.
- Постой, - торопливо сказала она. - Ты даже не хочешь посмотреть на ее фотографию? Там, на комоде, фото твоей
сестры.
Я глянул через плечо и увидел, как она кивнула на комод в противоположном углу комнаты. Наверное, она заметила,
как моя рука чуть задержалась на дверной ручке, поскольку сказала уже более доверительно:
- Ты просто посмотри на нее. Почему бы не посмотреть?
Я вообще-то не слишком этого хотел, меня просто подтолкнуло мое непреодолимое любопытство, и я подошел к
комоду и посмотрел. Там лежал моментальный снимок, обычная фотография из семейного альбома размером с почтовую
карточку. Я взял ее и повернул к свету.
Маленькая девочка лет трех-четырех, верхом на пони.
Ребенок с темно-каштановыми волосами до плеч в красно-белой полосатой футболке и джинсах. Обычный серый
валлийский пони с чистой с виду сбруей. Их явно сняли во дворе у денников. Вид у обоих был довольный и сытый, но
фотограф стоял слишком далеко, чтобы детское личико было видно в деталях. Может, увеличение немного поможет.
Я перевернул снимок, но на обратной стороне не было написано ничего, что помогло бы понять, откуда ее прислали
или кто снимал.
Со смутным разочарованием я снова положил ее на комод и увидел, вздрогнув от тоски по прошлому, лежавший
рядом конверт, надписанный рукой моей матери. Письмо было адресовано бабке, миссис Лавинии Нор, в старом доме в
Нортгемптоншире, где мне тогда пришлось ждать в холле.
В конверте лежало письмо.
- Что ты делаешь? - в тревоге спросила моя бабка.
- Читаю письмо матери.
- Но я... Почему оно здесь? Положи его сейчас же! Я думала, оно в ящике.
Я не слушал ее. Почерк моей матери - с завитушками, экстравагантный, экстравертный - так ярко всплыл у меня в
памяти, что мне показалось, что она здесь, в комнате, болтает без умолку, чуть ли не смеясь, и, как всегда, просит помочь.
Но это письмо, датированное только вторым октября, отнюдь не было веселым.
"Дорогая мама!
Я знаю, что сказала, что никогда и ни о чем не буду снова тебя просить. Но я хочу попытаться еще раз, поскольку
я, дура, все еще надеюсь, что однажды ты изменишь свое решение. Я посылаю тебе фото моей дочери Аманды, твоей
внучки. Она очень миленькая и хорошенькая. Ей сейчас три года, ей нужен настоящий дом, ей нужно ходить в школу, и все
такое. Я знаю, что ты не хочешь, чтобы рядом с тобой были дети, но, если ты просто дашь ей пособие или даже сделаешь
для нее что-нибудь, ради Бога, она сможет жить у совершенно по-ангельски добрых людей, которые ее любят и хотят
оставить у себя, но просто не в силах сделать все для еще одного ребенка, поскольку у них уже своих трое. Если ты будешь
регулярно переводить сколько-нибудь денег на их счет, то ты этого даже и не заметишь. А твоя внучка будет воспитываться
в счастливом доме. А я не могу ей этого дать, и потому в таком отчаянии, что пишу тебе.
У нее другой отец, не тот же, что у Филипа, и ты не можешь ненавидеть ее по той же самой причине, и, если бы
ты увидела ее, ты бы ее полюбила. Но даже если ты не захочешь ее видеть, то, пожалуйста, мама, позаботься о ней.
Надеюсь вскоре получить от тебя весточку. Пожалуйста, пожалуйста, мама, ответь на это письмо.
Твоя дочь,
Каролина.
Написано в Пайн-Вудз-Лодж,
Миндл-Бридж, Суссекс".
Я поднял взгляд и посмотрел на упрямую старуху.
- Когда она это написала?
- Много лет назад.
- И вы не ответили, - без обиняков сказал я.
- Нет.
Я подумал, что глупо гневаться по поводу такой давней трагедии. Я посмотрел на конверт, чтобы определить дату
письма по печати, но она была стертой и неразборчивой. "Сколько же, - подумал я, - она ждала в Пайн-Вудз-Лодж в
надежде, тревоге и отчаянии..." Конечно же, отчаяние в отношении моей матери было самым подходящим словом.
Отчаяние было в ее смехе и простертых руках - и Господь (или Дебора, или Саманта, или Хлоя) не оставлял ее без ответа.
Отчаяние не сделало ее ни мрачной, ни выносливой - но каким же глубоким оно должно было быть, чтобы заставить
просить о помощи ее мать.
Я положил письмо, конверт и фотографию в карман пиджака. Мне было гадко, что старуха хранила их все эти годы,
отвергая их мольбы, и я смутно ощущал, что они принадлежат мне, а не ей.
- Итак, ты это сделаешь, - сказала она.
- Нет.
- Но ты же взял фотографию.
- Да.
- И тогда?
- Если вы хотите найти Аманду, вам надо нанять частного детектива.
- Уже, - нетерпеливо сказала она. - Конечно же, я нанимала. Троих. И все без толку.
- Если уже трое потерпели неудачу, то ее не найти, - сказал я. - Я ничем не смогу помочь.
- Ну, тут есть стимул получше, - торжествующе сказала она. - За такие деньги ты в лепешку разобьешься!
- Ошибаетесь, - я с горечью посмотрел на нее через комнату. Она без улыбки ответила мне взглядом со своего
усыпанного подушками ложа. - Если я возьму от вас хоть какие-то деньги, меня стошнит.
Я пошел к двери и на сей раз открыл ее, не мешкая.
- Эти деньги получит Аманда, - сказала она мне в спину, - если ты найдешь ее.
Когда я на другой день снова приехал в Сандаун, письмо и фотография все еще лежали у меня в кармане, однако
эмоции уже улеглись. Я был способен думать о своей неизвестной сводной сест
...Закладка в соц.сетях
