Жанр: Детектив
Перелом
...о головы. С другой стороны манежа, на площадке,
посыпанной гравием, виднелся большой белый
"Мерседес". Шофер в форме стоял у капота.
- Заканчивайте без меня, Этти, ладно? - сказал я.
Чтобы выйти к подъезду, мне пришлось пересечь манеж. Шофер стоял, скрестив
руки на груди и поджав губы, явно давая
понять, что он - противник панибратства. Я остановился в нескольких шагах от
машины и заглянул внутрь.
Задняя дверь, ближняя ко мне, открылась, и из нее высунулся черный
полуботинок небольшого размера, а за ним - нога в
темной брючине. Потом появился хозяин ботинка и брюк.
Ошибиться было невозможно, хотя сходство с отцом начиналось и заканчивалось
диктаторским крючковатым носом и
немигающим взглядом черных глаз. Сын был меньше ростом и выглядел самым
настоящим дохлятиком. Его густые черные
волосы завивались с боков, а изжелта-бледная, болезненная кожа лица, казалось,
давно уже не видела солнца.
Помимо всего прочего, в нем угадывалось возрастное беспокойство полового
созревания - он так решительно выставил
вперед нижнюю челюсть, что послужил бы прекрасной рекламой при распродаже
мышеловок.
Может, ему и исполнилось восемнадцать, но, во всяком случае, прошло многомного
лет с тех пор, как он был ребенком.
Я почему-то подумал, что у них с отцом одинаковый голос - четкий, без
акцента, со старательным выговором.
Я оказался прав.
- Меня зовут Ривера, - заявил он. - Алессандро.
- Добрый вечер, - сказал я, стараясь говорить вежливо, спокойно и
безразлично. Он моргнул.
- Ривера. - повторил он. - Меня зовут Ривера.
- Да, - согласился я. - Добрый вечер. - Глаза его сузились, и он посмотрел
на меня более внимательно. Если он думал, что я
буду перед ним пресмыкаться, то его ждало горькое разочарование. И, видимо, он
это почувствовал, потому что на его лице
появилось слегка удивленное и довольно надменное выражение.
- Насколько я понял, вы хотите стать жокеем, - сказал я.
- Так будет.
Я одобрительно кивнул головой.
- Чтобы добиться успеха, надо сильно к нему стремиться. - Голос мой звучал
снисходительно.
Он мгновенно оценил обстановку, и она пришлась ему не по вкусу. "Здорово",
- подумал я. Хотя, с другой стороны, мне
ничего не оставалось, кроме таких вот булавочных уколов, иначе не назовешь, и на
его месте я воспринимал бы их как верный
признак моей капитуляции.
- Я привык добиваться всего, чего захочу, - сказал он.
- Прекрасно, - сухо ответил я.
Теперь мы определенно расположились по разные стороны баррикады. Я
чувствовал, что он старается перестроиться,
собирается с силами, чтобы самому принять участие в сражении, которое - в чем он
не сомневался - давно уже выиграл его
отец.
- Я приступлю немедленно, - заявил он.
- В данный момент, - небрежно пояснил я, - мне необходимо завершить
вечерний обход. Если вас не затруднит подождать,
то по окончании обхода мы обсудим ваше положение в конюшнях. - Вежливо
поклонившись, совсем как постороннему, и не
дожидаясь, пока он снова ринется в бой, я плавно развернулся и, не торопясь,
отправился к Этти.
Мы методично обошли все конюшни, коротко делясь замечаниями о резвости и
скоростной выносливости лошадей и
составляя программу тренировок на следующее утро, а затем остановились у четырех
наружных денников, один из которых
пустовал, молчаливо напоминая об утрате Лунного Камня.
"Мерседес" все еще стоял на прежнем месте. Ривера с шофером сидели внутри.
Этти, с вполне объяснимым любопытством,
посмотрела в их сторону и поинтересовалась, кто это приехал.
- Новый клиент, - лаконично ответил я. Она удивленно нахмурилась.
- Как же вы могли заставить его ждать?
- Не бойтесь, - с горькой, понятной лишь мне иронией ответил я. - Никуда он
не денется.
Но Этти не впервой приходилось принимать новых клиентов, и она твердо
знала, что их нельзя заставлять ждать в
машине. Она метеором промчалась со мной по трем последним денникам. Я подумал,
что завтра она уже не будет проявлять
подобного рвения.
Открыв заднюю дверь "Мерседеса", я коротко сказал:
- Пройдемте в контору.
Алессандро пошел вслед за мной без единого слова. Я включил радиатор,
уселся на место Маргарет за столом и указал ему
на вертящееся кресло. Он не стал спорить по пустякам и также молча опустился на
сиденье.
- Итак, - заговорил я голосом журналиста-профессионала, берущего интервью,
- вы желаете приступить к работе завтра.
- Да.
- Простите, а кем вы хотите работать? Он замялся.
- Жокеем.
- Как же так? - резонно возразил я. - Скачки еще не начались. Сезон
открывается примерно через четыре недели.
- Знаю, - сдержанно ответил он.
- Я имел в виду совсем другое. Хотите работать в конюшнях, ухаживать за
двумя лошадьми, как все наши ребята?
- Конечно, нет.
- Что тогда?
- Я буду ездить верхом и тренироваться, два-три раза в день. Ежедневно. Я
не буду чистить денник и таскать сено. Я хочу
ездить верхом.
Да. Похоже, наши наездники во главе с Этти будут от него в полном восторге,
не хватало мне только столкновений с
обслуживающим персоналом или, иными словами, бунта на корабле, который не
заставит себя ждать. Никто не захочет
убирать навоз и ухаживать за лошадьми ради счастья лицезреть Риверу в седле.
- Скажите, у вас большой стаж работы с лошадьми?
- Я умею ездить верхом, - отрезал он.
- На скаковых лошадях?
- Я умею ездить верхом.
Наш разговор зашел в тупик. Я попытался подступиться к Ривере с другой
стороны:
- Вы участвовали хоть в каких-нибудь скачках?
- Я участвовал в любительских скачках.
- Где?
- В Италии и Германии.
- Победили хоть в одной? Он мрачно посмотрел на меня.
- Я победил в двух.
И на том спасибо. По крайней мере, он не свалится с лошади.
Победа в данном случае не играла роли, потому что его отец принадлежал к
числу людей, способных подкупить фаворита и
уничтожить любую оппозицию.
- Но сейчас вы хотите стать профессионалом?
- Да.
- Тогда мне необходимо подать заявку, чтобы вам выдали жокейские права.
- Я сам подам заявку. Я покачал головой.
- Вам придется получить ученические права, а представить заявку на
рассмотрение распорядителей должен буду именно я.
- Я не желаю быть учеником.
- Если вы не станете учеником, - терпеливо объяснил я, - то не сможете
потребовать для себя скидки на вес. В Англии, в
скачках без препятствий, скидка на вес предоставляется только ученикам, иначе ни
один владелец не допустит, чтобы вы сели
на его лошадь. Короче, если у вас не будет скидки на вес, можете забыть о том,
что когда-то вы собирались стать жокеем.
- Мой отец... - проговорил он.
- Ваш отец может кричать до посинения, - перебил я. - Его угрозы не стоят
выеденного яйца. Я не могу заставить
владельцев поступать, как ему хочется, я могу лишь попытаться уговорить их. Если
у вас не будет скидки на вес, уговаривать
их - безнадежное дело.
С каменным лицом Алессандро обдумывал мои слова.
- Мой отец сказал, что получить права может каждый и что учеником быть
необязательно.
- Теоретически - верно.
- Но на практике все по-другому. - Это было скорее утверждение, чем вопрос:
он ясно понял, о чем шла речь. И тут я
задумался, насколько велико его желание стать жокеем. Не исключено, что,
прочитав Ученический Акт и разобравшись, к
чему обязывает подобный документ, он просто повернется и уйдет.
Я порылся в одном из ящиков стола Маргарет, где все было уложено по
порядку, и вытащил отпечатанную копию
соглашения.
- Здесь требуется ваша подпись, - небрежно сказал я.
Он прочитал текст, не моргнув глазом, что само по себе было удивительно,
если принять во внимание пункты договора.
Я стал вспоминать знакомые с детства слова:
"...Ученик верно, преданно и честно будет служить своему Господину,
подчиняться ему и выполнять все его законные
требования.., и не уйдет со службы и не предаст другому дела своего Господина..,
и будет отдавать Господину все деньги и
другие предметы, которые ему заплатят за проделанную работу.., и во всех делах и
поступках будет вести себя, как должно
верному и преданному Ученику..."
Алессандро положил договор на стол и посмотрел на меня.
- Я не могу этого подписать.
- Необходима также подпись вашего отца, - пояснил я.
- Он не подпишет.
- Значит, говорить больше не о чем, - с облегчением сказал я, откидываясь
на спинку стула. Он вновь посмотрел на меня.
- Адвокаты отца составят другое соглашение. Я пожал плечами.
- Типовая форма обязательна. Статьи Акта были написаны еще в средние века и
относились к ученикам всех ремесел. Если
вы измените дух и букву закона, договор перестанет отвечать требованиям,
необходимым для получения жокейских прав.
Наступило напряженное молчание.
- Скажите, там говорится.., что ученик должен отдавать все деньги
господину.., значит, мне придется отдавать то, что я
заработаю на скачках? - В голосе его слышалось вполне понятное неподдельное
изумление.
- Там действительно есть такой пункт, - согласился я, - но в наше время
принято возвращать ученику половину денег,
заработанных им на скачках. К тому же, естественно, если вы приняты на работу,
то будете еженедельно получать жалованье.
- Значит, если я выиграю дерби на Архангеле, половина того, что заплатит
владелец, и половина денежного приза будет
вашей?
- Совершенно верно.
- Это несправедливо!
- Прежде чем переживать по этому поводу, неплохо бы для начала выиграть, -
легкомысленно заявил я, и его лицо тут же
гневно вспыхнуло и приняло надменное выражение.
- На хорошей лошади я выиграю!
"Да ты шутник, парень", - подумал я, но ничего не ответил.
Он резко встал, не говоря ни слова, взял со стола копию договора, вышел из
конторы и сел в машину.
"Мерседес", еле слышно мурлыча, помчал его по дороге, а я остался сидеть на
стуле Маргарет, втайне надеясь, что больше
никогда не увижу Алессандро, морщась от неутихающей головной боли и прикидывая,
поможет тройной бренди моему
исцелению или нет. Не помог.
На следующее утро об Алессандро не было ни слуху ни духу, и, судя по всему,
день обещал быть неплохим. Колено
жеребца-двухлетки напоминало футбольный мяч, но жеребец больше не хромал и
ступал довольно уверенно, а у
Счастливчика Линдсея оказалась, как Этти и предполагала, простая царапина.
Престарелый велосипедист принял вчера
вечером мои глубочайшие извинения плюс десятифунтовую бумажку в качестве
компенсации за синяки, и у меня сложилось
впечатление, что теперь он готов попадать под лошадь сколько потребуется, если
каждый раз ему светит такая же прибавка к
его доходу. Архангел проскакал вполсилы шесть фарлонгов "Fuilong (фарлонг)
(англ) - 660 футов = 220 ярдов = 201,17 м" по
склону холма, а я после ночного сна стал чувствовать себя значительно бодрее.
Но Алессандро Ривера вернулся.
Он подкатил все в том же "Мерседесе" с тем же личным шофером, как только мы
с Этти закончили вечерний обход и
вышли из последнего денника, и я подумал, что они, должно быть, стояли и
наблюдали за нами с Бэри Роуд, чтобы на этот раз
не ждать ни секунды.
Я кивнул головой в сторону конторы, и Алессандро пошел за мной следом. Я
включил калорифер и сел на старое место. Он
последовал моему примеру и сел в вертящееся кресло.
Сунув руку во внутренний карман, он достал договор и протянул его мне через
стол. Я развернул сложенную пополам
бумагу и прежде всего посмотрел в самый конец. Документ вернулся ко мне в
первозданном виде. Однако там стояли теперь
четыре подписи: Алессандро Ривера, Энсо Ривера и подписи двух свидетелей, в
специально отведенной графе.
Я посмотрел на смелый, размашистый почерк обоих Ривера и неуверенные
каракули свидетелей. Они подписали договор,
не заполнив анкеты, не потрудившись даже выяснить размера жалованья и времени,
которое займет ученичество.
Алессандро внимательно наблюдал за мной. Я встретил взгляд его холодных
черных глаз.
- Вы с отцом поступили так потому, что не считаете себя связанными никакими
обязательствами, - медленно произнес я.
Выражение его лица не изменилось.
- Думайте, что хотите, - ответил он.
И я стал думать. И понял, что сына нельзя считать таким же преступником,
каким был его отец. Сын серьезно отнесся к
своему ученичеству, а его отец просто на это плюнул.
Глава 4
Небольшая частная палата в северной лондонской больнице, куда моего отца
положили после автомобильной катастрофы,
казалось, полностью была забита какими-то каркасами, веревками, блоками и
противовесами, окружающими его постель.
Обвисшие шторы в цветах закрывали единственное окно с высоким подоконником, из
которого был виден кусок стены
стоящего напротив здания и полоска неба. Раковина располагалась на уровне груди,
и вместо обычных ручек из нее торчали
рычаги, которые надо было поворачивать локтями. Кроме того, перед кроватью
стояло нечто напоминающее кресло для
посетителей и тумбочка, на которой в стакане воды лежала вставная челюсть.
У бледно-желтых, цвета маргарина, стен не красовались корзины цветов, а
тумбочка не была завалена визитными
карточками с пожеланиями скорейшего выздоровления. Отец не любил цветов и сразу
отправил бы их другим больным, что
же касается пожеланий, не думаю, чтобы его знакомые могли допустить такой
промах: отец считал подобные записки крайне
вульгарными.
Палата, в которой он лежал, была просто отвратительной и совсем не в его
вкусе, хотя он мог позволить себе вполне
нормальное содержание. Мне же, особенно в первые дни, казалось, что эффективнее
этой больницы на свете и быть не может.
В конце концов, как небрежно сообщил мне один врач, здешние док гора только тем
и занимаются, что складывают остатки
тел после автомобильных катастроф, столь часто происходящих на лондонских шоссе.
Они привыкли к этому. В этом
госпитале куда больше пациентов после аварий, чем обычных больных.
Врач также сказал, что, по его мнению, я напрасно настаиваю на отдельной
палате: в общей будет не так скучно. Я заверил
его, что он плохо знает моего отца. Врач пожал плечами и признался, что
отдельные палаты оставляют желать лучшего. И он
оказался прав. Отсюда хотелось бежать при первой возможности.
Когда я зашел навестить отца днем, он спал. Непрекращающаяся боль, которую
ему пришлось вынести на прошлой неделе,
наложила отпечаток на его лицо: морщины углубились, под глазами легли черные
тени, кожа стала серой, и во сне отец
выглядел таким беззащитным, каким я никогда его не видел. Уголки рта, всегда
крепко сжатого, были опущены. Прядь седых
волос ниспадала на лоб, придавая лицу умиротворенное выражение, которое могло
ввести в заблуждение людей, с ним
незнакомых.
Он не был добрым отцом В детстве я испытывал постоянный страх перед ним, в
юности стал презирать и только за
последние несколько лет научился понимать его. Он обращался со мной сурово вовсе
не потому, что хотел от меня
избавиться, и не потому, что я был ему неприятен: просто у него не хватало
воображения, и он не умел любить. Отец ни разу
в жизни меня не ударил, но безжалостно наказывал одиночеством, не понимая, что
пустяк - с его точки зрения - может
обернуться для ребенка настоящей трагедией. Когда тебя запирают в спальне по
три-четыре дня кряду, это нельзя назвать
слишком жестоким, но я мучался от унижения и стыда, и мне никак не удавалось -
хотя я старался изо всех сил, пока не стал
самым послушным и забитым мальчишкой в Ньюмаркете, - вести себя таким образом,
чтобы он не квалифицировал
буквально каждый мой шаг как тяжелый проступок.
Он послал меня учиться в Итон, что на поверку оказалось не менее жестоким,
и, когда мне исполнилось шестнадцать лет, я
убежал из дома.
Я знал, что он так и не простил мне этого. Тетя передала мне его гневные
слова о том, что он научил меня беспрекословно
слушаться и ездить верхом на прекрасных лошадях, - какой отец сделал бы больше
для своего сына?
Он не предпринял никаких попыток вернуть меня, и в течение дальнейших лет,
за которые я добился успеха и стал
независим от него в финансовом отношении, мы ни разу не поговорили. В конце
концов, после четырнадцатилетнего
перерыва я отправился на скачки в Ас-кот, зная, что он там будет, с твердым
намерением помириться.
Когда я сказал: "Мистер Гриффон..." - отец отвернулся от группы окружавших
его людей и вопросительно поднял брови.
Он меня не узнал. Испытывая скорее удовлетворение, чем неловкость, я пояснил: "Я
ваш сын... Нейл"
Кроме удивления, на лице его не отразилось никаких чувств, и после
молчаливого соглашения, что мы обоюдно не будем
друг другу высказывать претензий, он предложил в любое время заезжать в гости,
если Ньюмаркет будет мне по пути.
С тех пор я навещал его три-четыре раза в год, к завтраку или обеду, но ни
разу не останавливался в доме и в тридцать лет
научился смотреть на него совсем другими глазами, чем в пятнадцать. Его
поведение ничуть не изменилось, и он все так же
старался что-то запрещать, критиковать или высказывать свое неодобрение, но так
как я больше не нуждался в его мнении и
он не мог запереть меня в спальне, когда я спорил, его общество даже доставляло
мне какое-то болезненное удовольствие.
Когда после автомобильной катастрофы меня срочно вызвали в Роули Лодж, я
решил, что не буду спать в старой постели, а
выберу любую другую спальню. Но в конце концов я улегся в своей комнате, благо
она была для меня приготовлена, в то
время как в остальных все предметы покрывал слой пыли.
Множество воспоминаний затеснилось в моей голове, когда я увидел знакомую с
детства мебель и сотню раз перечитанные
книги на маленькой книжной полке; но, как бы цинично я ни пытался улыбаться, мне
так и не удалось в эту первую ночь
заснуть с закрытой дверью.
Я сел в кресло и принялся читать "Тайме", лежавший у отца на кровати.
Желтая веснушчатая рука с вздувшимися венами
беспомощно распростерлась на простыне, придавив очки в роговой оправе, снятые
отцом перед сном. Я неожиданно
вспомнил, что, когда мне исполнилось семнадцать лет, я купил точно такую же
оправу, только с простыми стеклами, чтобы
выглядеть солиднее и старше в глазах моих клиентов. Не знаю, очки ли помогли, но
дела мои пошли успешно.
Отец заворочался, застонал, и восковые пальцы конвульсивно сжались в кулак.
Я встал. Лицо отца было искажено болью,
на лбу выступили капли пота, но он почувствовал, что в палате кто-то есть, и
быстро открыл глаза, всем своим видом
показывая, что ничего особенного не происходит.
- А-а.., это ты.
- Я позову сестру.
- Не надо. Сейчас.., пройдет.
Тем не менее я его не послушался, и сестра, взглянув на часы, приколотые
вверх циферблатом к нагрудному карману
халата, заявила, что пришло время принять таблетки.
После того как отец проглотил лекарство и боль утихла, я обратил внимание,
что за время моего отсутствия он успел
вставить зубы. Стакан на тумбочке был пуст. У отца слишком сильно было развито
чувство собственного достоинства.
- Ты нашел кого-нибудь на мое место? - спросил он.
- Тебе удобно лежать? Может, поправить подушки? - предложил я.
- Оставь подушки в покое, - отрезал он. - Ты нашел хорошего тренера?
Я знал, что теперь отец не успокоится, пока не добьется ответа.
- Нет, - сказал я. - В этом нет необходимости.
- Что это значит?
- Я решил остаться сам.
Его нижняя челюсть отвалилась, совсем как у Этти, и решительно
захлопнулась.
- Невозможно. Ты - полный профан в конном спорте. Тебе не выиграть ни одной
скачки.
- Лошади в прекрасной форме, Этти - тоже, а заявки ты можешь составлять,
лежа в постели.
- Я категорически запрещаю. Ты найдешь знающего тренера, кандидатуру
которого я одобрю. Не хватает только, чтобы
драгоценными чистокровками занимались дилетанты. Изволь слушаться. Ты меня
слышишь? Изволь слушаться.
От болеутоляющих таблеток зрачки отца сузились, хотя язык еще не начал
заплетаться.
- С лошадьми все будет в порядке, - сказал я и подумал о Лунном Камне,
Счастливчике Линдсее и двухлетке с разбитым
коленом, страшно жалея, что не могу раз и навсегда избавиться от всех
неприятностей и, не сходя с места, передать бразды
правления Бредону.
- Если ты считаешь, - сказал он не без угрозы, - что управлять скаковыми
конюшнями так же просто, как продавать
антикварные вещи, ты сильно ошибаешься.
- Я больше не занимаюсь антиквариатом, - спокойно ответил я. Как будто он
этого не знал.
- Это два принципиально разных дела, - заявил он - Любое дело подчиняется
одним и тем же принципам.
- Чушь.
- Необходимо установить реальные цены и удовлетворить спрос покупателей.
- Не думаю, что тебе удастся удовлетворить спрос на фаворитов. - Голос его
звучал презрительно.
- Почему же, - скромно ответил я. - Не вижу ничего сложного.
- Вот как? - ледяным тоном осведомился он. - Ты действительно так думаешь?
- Да. Если только ты поможешь советами. Он окинул меня долгим взглядом,
пытаясь подыскать подходящий ответ. Зрачки
его серых глаз сузились в точки. Челюсть расслабилась.
- Ты должен найти замену, - сказал он чуть заплетающимся языком.
Я неопределенно мотнул головой, и наш спор на сегодняшний день закончился.
Потом он начал расспрашивать о
проездках, по-видимому забыв, что считает меня некомпетентным в этом вопросе, и
внимательно выслушал мой отчет о
нагрузках по интенсивности и дистанции. Когда через некоторое время я собрался
уходить, он опять спал.
Я вложил ключ в замочную скважину своей собственной квартиры в Хэмпстеде и
открыл дверь. Голос Джилли гулко
разнесся по прихожей:
- Я в спальне.
Мне не удалось удержаться от улыбки. Джилли красила стены.
- Думала, ты не придешь сегодня вечером, - сказала она, подставляя лицо для
поцелуя и разводя руки в стороны, чтобы не
испачкать меня краской. На лбу у нее сиял светло-желтый мазок, блестящие
каштановые волосы запылились, но она была в
хорошем настроении и прекрасно выглядела. Несмотря на свои тридцать шесть лет,
Джилли имела замечательную фигуру,
которой могла позавидовать любая манекенщица, и во взгляде ее серо-зеленых глаз
сквозил незаурядный ум - Как тебе
нравится этот цвет? - спросила она. - А еще я купила коричневый с зеленым ковер
и совершенно жуткие, розовые в полоску,
занавески.
- Ты шутишь.
- Колер просто восхитительный.
- Э-э-э... - сказал я, и она весело рассмеялась. Когда Джилли переехала
жить ко мне, моя квартира была выдержана в
строгом вкусе: белые стены, голубые шторы, старинная полированная мебель. Она не
стала заниматься перестановкой, но
Шаратон и Чиппендейл "Знаменитые мебельные мастера XVIII в" перевернулись бы в
гробу, увидев заново
отремонтированную комнату, где стояли произведения их рук.
- Ты очень устало выглядишь, - сказала она. - Хочешь кофе?
- И сандвич, если дома есть хлеб. Она задумалась:
- Где-то должны быть хрустящие хлебцы. Джилли вечно сидела на диетах, это
выражалось в том, что она просто
переставала делать покупки. В результате мы все время ходили по ресторанам, и,
естественно, эффект от ее диет получался
обратным задуманному.
Она внимательно выслушивала мои рассуждения по поводу протеинов,
содержащихся в яйцах и сыре, и со счастливым
выражением на лице продолжала уплетать все подряд, заставляя меня усомниться в
том, что ей действительно хочется
обладать фигурой, достойной первого приза на конкурсе красоты. Она серьезно
садилась на диету лишь в том случае, если
действительно начинала полнеть, и тогда скидывала несколько килограммов. Она это
могла, если хотела. Что, впрочем,
случалось крайне редко.
- Как отец? - спросила она, когда я прожевывал очередную порцию хрустящего
хлебца со свежими помидорами,
нарезанными кружочками.
- У него сильные боли.
- Неужели врачи не могут их снять?
- Почему же. Сестра сказала мне сегодня, что через день-два все будет в
порядке. Врачи больше не беспокоятся за его ногу.
Рана заживает, и скоро ему станет легче.
- Ведь он уже не молод. - Я кивнул.
- Шестьдесят семь.
- В этом возрасте кости долго срастаются.
- Гм-м...
- Ты уже подыскал кого-нибудь на его место?
- Нет. Я сам решил остаться.
- Вот это да, - сказала она. - Впрочем, я могла бы и раньше догадаться.
Я вопросительно посмотрел на нее, перестав жевать.
- Тебя хлебом не корми, только дай доказать самому себе, что ты любое дело
осилишь.
- Только не это, - с чувством сказал я.
- Ты не будешь пользоваться в конюшнях популярностью, - предсказала Джилли,
- доведешь отца до сердечного приступа
и добьешься колоссальных успехов.
- Первое - верно, второе - тоже, третье - мимо цели.
- Для тебя нет ничего невозможного. - Она с улыбкой покачала головой и
налила мне рюмку превосходного "Шато
Лафита" 1961 года, которым святотатственно запивала любую пищу, от черной икры
до тушеных бобов. Когда мы стали жить
вместе, я сначала решил, что все ее имущество состоит из меховых курток и ящиков
с вином, которые она унаследовала от
отца с матерью, погибших в Марокко при землетрясении. Куртки она продала, потому
что пришла к выводу, что они ее
полнят, а вино постепенно, по рюмке, исчезало из пыльных бутылок, за каждую из
которых торговцы этим товаром готовы
были заложить душу дьяволу.
- Такое вино - вложение капитала, - сказал мне один из них чуть не со
слезами в голосе.
- Но должен же его кто-то пить, - резонно заметила Джилли, вынимая пробку
из "Шеваль Бланк" 1961 года.
Джилли была богата благодаря своей бабке, оставившей ей наследство, и
считала, что лучше изредка пить вино, нежели
выгодно его продать. Она очень удивилась, узнав, что я придерживаюсь того же
мнения, пока я не объяснил ей, что квартира
заставлена бесценной мебелью, в то время как можно было с тем же успехом
пользоваться современной.
Поэтому мы иногда сидели, положив ноги на испанский обеденный ореховый стол
шестнадцатого века, при одном виде
которого коллекционеры падали на колени и начинали рыдать, и пили ее вино из
бокалов уотерфордского стекла
восемнадцатого века, смеясь друг над другом: для чего нужны деньги, если их не
тратить?
Однажды Джилли сказала:
- Не понимаю, что особенного ты нашел в этом столе? Неужели его ценность
только в том, что он сделан еще во времена
Великой Армады? Ты только посмотри на ножки, такое впечатление, что их моль
поела...
- В шестнадцатом веке каменные полы поливали
...Закладка в соц.сетях
