Жанр: Детектив
Напролом
...же если он
и выиграет, у него может просто не хватить
денег на оплату адвокатов, разве что "Знамя" заставят оплатить ему судебные
издержки, а это тоже еще бабушка надвое сказала.
- Да? - удивилась Даниэль. - А вот у нас дома адвокатам платит только тот,
кто выиграют дело. Но зато тогда адвокат
получает жирный кусок - иногда до сорока процентов.
- Нет, у нас не так.
"У нас, - устало думал я, - приходится действовать с помощью угроз.
С одной стороны: я натравлю на вас совет по делам прессы, я позабочусь,
чтобы это дело дошло до парламента и чтобы ваш
журналист, который только что вышел из тюрьмы, снова туда вернулся. А с другой -
тебе перережут связки, мы позаботимся о
том, чтобы тебя лишили жокейской лицензии за взятки, мы засадим тебя в тюрьму...
"Вы будете обесчещены и опозорены, и об этом узнают все!"
"Сперва поймайте!" - подумал я.
Глава 15
Я смотрел, как монтажник Джо, чернокожий, с ловкими пальцами, разбирается в
хаосе отснятого материала, прищелкивая
языком, выбирает лучшие куски и сшивает их вместе, чтобы подать репортаж в
наиболее выгодном виде. Сногсшибательный
выход на сцену Девил-Боя, появление членов королевской семьи, которые прибыли
раньше, исполнение новой, совершенно ни
на что не похожей песни, сопровождающееся множеством ужимок и прыжков по
сцене...
- Тридцать секунд, - сказал Джо, прокручивая готовый репортаж. Может быть,
пойдет целиком, а может, и нет.
- По-моему, репортаж хороший.
- Тридцать секунд - это довольно много для программы новостей.
Он перемотал кассету, достал ее из магнитофона, сунул в коробку, где уже
был наклеен соответствующий ярлык, и отдал
тощему человеку, работающему на передатчике, который уже ждал ее.
- Даниэль говорит, вы хотите научиться работать с монтажной аппаратурой.
Что вы хотите знать?
- Ну... для начала - что вообще может делать эта техника?
- Много чего. - Джо пробежался своими черными пальцами по панели, едва
касаясь кнопок. - Они берут любую пленку и
переписывают на любую другую. Вы можете усилить звук, можете отключить его,
можете переписать в другое место или
наложить звук с любой другой кассеты. Можете совместить изображение с одной
кассеты и звук с другой, можете совместить
запись с двух разных кассет, так что будет казаться, будто двое людей
разговаривают друг с другом, хотя их снимали в разных
местах и в разное время, вы можете врать напропалую и выставлять правду ложью...
- А что еще?
- Это, считай, все.
Джо показал мне, как все это делается, но он работал так быстро, что я не
поспевал уследить, что он делает.
- У вас есть кассета, которую надо смонтировать? - спросил он наконец.
- Да, но мне сперва надо к ней кое-что добавить, если получится.
Он оценивающе взглянул на меня. Сдержанный негр примерно моих лет, с
веселой искоркой в глазах, но улыбается очень
редко. Рядом с его безупречным костюмом и кремово-белой рубашкой я почувствовал
себя ужасно неопрятным в своем
анораке. Неопрятным, измотанным, потным и тупым. Все-таки день сегодня, пожалуй,
был чересчур длинный...
- Даниэль говорит, с вами все о'кей, - сказал вдруг Джо. - Почему бы вам не
спросить у шефа разрешения воспользоваться
монтажной как-нибудь ночью, когда она будет не занята? Если хотите, я вам все
смонтирую, вы только скажите, что именно
вам нужно.
- Джо - славный парень, - сказала Даниэль, лениво потягиваясь на сиденье
взятого мною напрокат "мерседеса" по дороге
домой. - Если он сказал, что сделает вам кассету, значит, сделает. Ему ведь
скучно. Он сегодня три часа дожидался этой кассеты
с Девил-Боем. А он свою работу любит. Просто-таки обожает. Так что он вам с
удовольствием поможет.
Начальник, у которого я спросил разрешения, тоже проявил великодушие.
- Если на аппаратуре будет работать Джо, то пожалуйста.
Он посмотрел на Даниэль. Она сидела, уткнувшись в газеты, и отмечала
интересные статьи.
- Мне сегодня звонили из Нью-Йорка, поздравляли с тем, что в последнее
время у нас стало гораздо больше хороших
материалов. Это все ее заслуга.
Так что если она говорит, что с вами все о'кей, значит, все о'кей. У нее
день тоже был долгий и трудный.
- У меня такое чувство, - зевая, призналась она, - что до Тоустера -
несколько световых лет.
- Хм... - сказал я. - Интересно, что сказала принцесса Касилия, когда вы
вернулись домой, на Итон-сквер?
Даниэль поглядела на меня. Глаза ее смеялись.
- В холле она сказала мне, что хорошие манеры - признак сильного человека,
а в гостиной спросила, как я думаю, сможете ли
вы участвовать в скачках в Аскоте.
- Ну и что вы ответили? - спросил я с легкой тревогой.
- Я сказала, что сможете.
Я успокоился.
- Ну тогда все в порядке.
- Я не стала говорить, что у вас не все дома, - мягко продолжала Даниэль, -
но сказала, что вы будто бы не чувствуете боли.
Тетя Касилия сказала, что с жокеями такое часто бывает.
- Чувствую, - возразил я.
- Но?
- Н-ну... понимаете, если я не буду участвовать в скачках, я не заработаю
денег. Мало того - если я пропущу скачку, а лошадь
выиграет, счастливый владелец может в следующий раз посадить на лошадь того
жокея, который выиграл, так что я вообще
больше не буду ездить на этой лошади.
Даниэль, похоже, была слегка разочарована.
- Так, значит, вы не обратили внимания на эти раны исключительно по
материальным причинам?
- По крайней мере, наполовину.
- А еще почему?
- А как вы относитесь к своей работе? Как Джо относится к своей? Вот и у
меня примерно то же самое.
Она кивнула, помолчала, потом сказала:
- Но тетя Касилия этого бы никогда не сделала. Она не отдала бы лошадь
другому жокею.
- Она - нет. Но ваша тетя вообще не такая, как все.
- Она сказала, - задумчиво заметила Даниэль, - чтобы я не считала вас
простым жокеем.
- Но ведь я и есть простой жокей.
- Она так сказала сегодня утром, когда мы ехали в Тоустер.
- А она не объяснила, что имеет в виду?
- Нет. Я ее спрашивала. Она ответила что-то невнятное насчет внутренней
сущности... - Даниэль зевнула. - Как бы то ни
было, вечером она рассказала дяде Ролану про этих ужасных людей с ножами - это
она так выразилась. Дядя был шокирован и
сказал, что ей не следует впутываться во всякие скандальные истории, но она
осталась абсолютно спокойной. Она только
кажется фарфоровой, а на самом деле она очень сильная. Честно говоря, чем больше
я ее узнаю, тем больше восхищаюсь.
Дорога из Чизика на Итон-сквер, которая днем вечно забита пробками, сейчас,
в четверть третьего ночи, была, как назло,
пуста. На всех светофорах, как только мы к ним подъезжали, загорался зеленый
свет, и, несмотря на то, что я ни разу не
превысил скорость, поездка закончилась слишком быстро.
Мы подъехали к дому принцессы куда раньше, чем мне хотелось бы.
Мы не спешили вылезать из машины, наоборот, еще немного посидели.
- Ну что, до субботы? - сказал я.
- Да, - она почему-то вздохнула. - Надеюсь, в субботу увидимся.
- Ну почему же "надеюсь"?
- Да нет! - Она рассмеялась. - Я хотела сказать... До субботы ведь еще
далеко.
Я взял ее за руку. Она не отняла руки, но и не ответила на рукопожатие. Она
словно выжидала чего-то.
- Может быть, у нас впереди еще много суббот, - сказал я.
- Быть может.
Я наклонился и поцеловал ее в губы, ощутив вкус ее розовой помады, и ее
дыхание на своей щеке, и легкую дрожь где-то в
глубине ее тела. Она не отшатнулась, но и не придвинулась ко мне. Это был всего
лишь легкий поцелуй - знакомство,
приглашение, возможно обещание...
Я отодвинулся, улыбнулся ей, потом вылез, обошел машину и открыл дверцу со
стороны Даниэль. Мы еще постояли на
тротуаре.
- Где вы ночуете? - спросила она. - Уже так поздно...
- В гостинице.
- Тут недалеко?
- Меньше мили.
- Хорошо... Значит, вам близко.
- Совсем рядом.
- Ну, спокойной ночи, - сказала она.
- Спокойной ночи.
Мы снова поцеловались - так же, как и в прошлый раз. Потом она, смеясь,
пересекла тротуар, поднялась на крыльцо
особняка принцессы и отперла дверь своим ключом. Возвращаясь в гостиницу, я
думал о том, что если принцесса не одобряет,
чтобы какой-то жокей подъезжал к ее племяннице, ей пора сообщить об этом нам
обоим.
Я проспал как убитый пять часов, потом выбрался из постели, обнаружил, что
на улице холодный ливень, и направил свой
"мерседес" в сторону Блетчли.
В "Золотом льве" было тепло и вкусно пахло едой. Пока меня выписывали, я
успел позавтракать. Потом позвонил в
техобслуживание, узнать, как там моя машина (в понедельник будет готова),
позвонил Холли, чтобы узнать, доставили ли
номера "Знамени" с опровержением (доставили - торговец кормами звонил и сказал),
а потом сложил свое имущество в
машину и вернулся в гостиницу, где ночевал.
В регистратуре сообщили, что все в порядке, я могу оставить этот номер за
собой, на сколько захочу. Да, конечно, я могу
оставить вещи в сейфе.
Я поднялся наверх, упаковал пропуск Эрскина и кредитные карточки Уаттса в
конверт и написал на нем: "Мистеру Леггату
лично, в собственные руки, срочно". Потом сложил видеозаписи и все прочее
имущество журналистов, кроме самих пиджаков,
в один из гостиничных мешков для белья и скатал его в аккуратный сверточек.
Внизу его обмотали клейкой лентой, прилепили
ярлык и унесли в подвал.
После этого я приехал на Флит-стрит, остановился в том месте, где парковка
запрещена, пробежал под дождем, оставил
конверт для Леггата на проходной "Знамени", успел увести машину из-под самого
носа у полисмена и с легким сердцем
направился в Аскот.
День был мерзкий во многих отношениях. Дождь со снегом почти непрерывно
хлестал прямо в лицо. Все жокеи успели
промокнуть насквозь еще до старта, и во время заезда было ни черта не видно. От
очков, залепленных снегом и летящей из-под
копыт грязью, не было никакого проку; повод выскальзывают из мокрых перчаток; в
сапогах хлюпало. В такой день надо
стиснуть зубы и постараться не свернуть себе шею, брать препятствия как можно
осторожнее и, главное, не поскользнуться на
той стороне. Что поделаешь, ноябрь!
Народу было немного - всех распугал ливень и неутешительный прогноз погоды.
Те немногие, кто стоял на открытых
трибунах, сбились в кучки, похожие на грибы под своими зонтиками.
Холли с Бобби приехали, но остаться не захотели. Они пришли после первой
скачки, которую я выиграл скорее благодаря
удаче, чем благодаря своему искусству, и уехали, не дождавшись второй. Они
забрали деньги из пояса, я вернул его
помощнику и сказал "спасибо". Холли обняла меня.
- С тех пор как ты звонил, позвонили еще три человека и сказали, что прочли
опровержение и очень рады за нас. Они снова
предоставляют нам кредит.
Подействовало!
- Только смотрите, не наделайте долгов снова, - сказал я.
- Ой, ну что ты! Мы же еще с банком не расквитались.
- Я взял часть этих денег, - сказал я Бобби. - На той неделе верну.
- Да они на самом деле все твои...
Он говорил спокойно и дружелюбно, но голос его мне опять не понравился.
Усталый, бессильный, апатичный...
Холли, похоже, замерзла - она вся дрожала.
- Не заморозьте ребенка, - сказал я. - Сходите в бар для тренеров,
погрейтесь.
- Нет, мы домой поедем! - Холли поцеловала меня холодными губами. Мы бы
остались посмотреть на тебя, но меня тошнит.
Меня почти все время тошнит. Просто ужас какой-то!
Бобби обнял ее за плечи и повел прочь под большим зонтиком. Оба наклонили
головы, защищаясь от ледяного ветра. Мне
стало ужасно жалко их обоих. А сколько еще опасностей придется пройти, прежде
чем у них все будет в порядке!
Принцесса пригласила к себе в ложу нескольких знакомых, из тех, что меня
лично интересовали меньше всего - своих
земляков-аристократов, - так что я ее в тот день почти не видел. Она вышла в
паддок с двумя своими гостями, в красных
дождевиках, перед заездом, в котором должна была участвовать одна из ее лошадей.
Принцесса весело улыбалась, несмотря на
хлещущий дождь, и спросила, каковы наши шансы. Потом она повторила этот вопрос
полтора часа спустя. Я оба раза ответил:
- Приличные.
Первая лошадь пришла четвертой - и это было достаточно прилично, вторая
пришла второй - это было тем более прилично.
К загону, где расседлывают лошадей, принцесса не выходила - и ничего
удивительного, в этом не было. Я тоже не стал заходить
к ней в ложу - отчасти потому, что при этих ее знакомых нормально поговорить все
равно бы не удалось, но в основном
потому, что в последнем заезде я упал в дальнем конце ипподрома. К тому времени,
как я доберусь до раздевалки и
переоденусь, принцесса наверняка уже уедет.
"Ничего, - думают я, вставая с земли. - Из шести заездов одна победа, одно
второе место, одно четвертое, два непризовых,
одно падение. Нельзя же каждый день выигрывать четыре скачки из четырех, старик!
И ничего не сломают. Даже швы
выдержали". Я ждал, пока подъедет машина. В лицо летела ледяная крупа. Я снял
шлем и подставил голову под струи дождя,
чтобы слиться с этим непогожим днем. Я чувствовал, что снова дома. Зима и
лошади, старая песня в крови! Кекс к моему
приходу оказался весь съеден.
- Вот гады! - сказал я.
- Ты же не ешь кекс, - заметил мой помощник, стягивая с меня промокшие
сапоги.
- Иногда ем, - возразил я. - Например, в такой сырой день, как сегодня,
после того как свалюсь с лошади.
- Есть чай. Горячий.
Я выпил чаю, чувствуя, как кипяток согревает меня изнутри. В жокейской
раздевалке всегда есть чай и фруктовый кекс. Это
помогает согреться и прийти в себя. Жокеи обычно не едят сладкого, но иногда
хочется. Служитель сунул голову в дверь и
сообщил, что меня кто-то спрашивает.
Я натянул рубашку и ботинки и вышел через весовую. У меня было вспыхнула
безумная надежда, что мне привезли чек от
Нестора Полгейта. Но надежда быстро угасла. Это был всего-навсего посиневший от
холода Дасти со слезящимися от ветра
глазами. Он торчал в дверях весовой.
- Конь в порядке? - спросил я. - Мне сказали, вы его поймали...
- Поймал. Бестолочь. Вы как?
- Все нормально. Доктор меня уже осмотрел и допустил назавтра к скачкам.
- Ладно. Я передам хозяину. Ну мы поехали.
- Пока.
- Пока.
Он удалился в сгущающиеся свинцовые сумерки. Добросовестный Дасти решил
лично проверить, в достаточно ли я
хорошей форме, чтобы управиться завтра с его подопечными. Бывали случаи, когда
он рекомендовал Уайкему меня
отстранить. И бывали случаи, когда Уайкем его слушался. Дасти временами бывал
куда придирчивей медиков.
Я принял душ, переоделся и вышел с ипподрома через дешевые трибуны.
"Мерседес" я оставил не на ипподроме, а на платной стоянке в городе.
Возможно, они и не решились бы вторично устроить
мне засаду на пустынной стоянке для жокеев, но я не хотел рисковать. А так я
спокойно сел в свой "мерседес" и покатил в
Лондон.
Там, в своем уютном убежище, я снова увеличил свой счет за телефон, и без
того астрономический. Сперва позвонил своей
услужливой соседке и попросил зайти утром ко мне в коттедж и сложить в чемодан
какой-нибудь костюм, несколько рубашек
и еще кое-какие вещи.
- Конечно, Кит, о чем речь! Но я думала, что сегодня-то, после Аскота, вы
непременно приедете домой!
- Я тут у знакомых, - сказал я. - Я попрошу кого-нибудь, чтобы заехали к
вам и забрали чемодан. Можно?
- Конечно-конечно!
Потом я уговорил другого жокея, тоже жившего в Ламборне, забрать чемодан и
привезти его мне в Аскот. Он обещал, что
привезет, если не забудет.
Потом я позвонил Уайкему, рассчитав, когда он должен вернуться домой после
вечернего обхода конюшен, и сообщил ему,
что та его лошадь, которая выиграла, держалась до последнего, две лошади
принцессы в порядке, а одна из лошадей, не
занявших призового места, решительно безнадежна.
- А Дасти говорит, что в последней скачке, на Свинли-Боттоме, ты здорово
слажал. Он сам видел.
- Ага, конечно, - сказал я. - Если Дасти в такую метель, да еще в сумерках,
видит, что происходит за полмили от него, значит,
глаза у него куда лучше, чем я думал.
- Хм-м... - протянул Уайкем. - А как было дело?
- Передняя лошадь упала, ну и мой через нее кувырнулся. Он все равно не
пришел бы первым, если вас это утешит. Он уже
начинал уставать, и ему очень не нравилась эта погода.
Уайкем заворчал в знак согласия.
- Да, он у нас нежный, солнышко любит. Кит, завтра в большой скачке будет
Ледлэм, лошадь принцессы. Он в прекрасной
форме. Раз в сто лучше, чем на прошлой неделе, когда ты его видел.
Я вздохнул.
- Уайкем, Ледлэма давно уже нет в живых.
- Ледлэм? Разве я сказал "Ледлэм"? Нет, не Ледлэм. Как же зовут этого коня?
- Ледник.
- Родной брат Айсберга, - на всякий случай уточнил он.
- Он самый.
- Да, конечно, - Уайкем прокашлялся. - Ледник. Разумеется. Так вот, Кит, он
должен выиграть. Серьезно.
- Вы будете? - спросил я. - Я надеялся увидеть вас сегодня.
- В такую-то погоду? - он искренне удивился. - Нет-нет! Вы уж там с Дасти и
с принцессой без меня как-нибудь
обойдетесь...
- Просто у вас на этой неделе целая куча победителей, а вы их даже не
видели...
- Я видел их у себя в загоне. И на видеозаписях. Ты скажи Ледлэму, что он
молодец, - он у тебя Гималаи перепрыгнет!
- Ладно, - сказал я. В конце концов, какая разница, Ледлэм или Ледник?
- Ладно. Отлично. Спокойной ночи, Кит.
- Спокойной ночи, Уайкем, - сказал я. Потом позвонил на свой автоответчик и
прослушал сообщения. Одно из них. было от
Олдержона, того самого чиновника, владельца лошади, на которой я выиграл в
Тоустере.
Я немедленно перезвонил ему по лондонскому номеру, который он оставил, и,
похоже, застал его, когда он собирался уйти.
- А, Кит! Послушайте, вы сейчас в Ламборне?
- Вообще-то нет. Я в Лондоне.
- В самом деле? Чудесно. У меня есть кое-что, что может показаться вам
любопытным, но меня просили никому это не
отдавать. - Он поразмыслил.
- Вы свободны сегодня после девяти?
- Да, - сказал я.
- Хорошо. Тогда приходите ко мне. Я уже буду дома.
Олдержон дал мне свой адрес. Он жил на улице к югу от Слоун-сквер, и от
моей гостиницы до него было не больше мили.
- Кофе и бренди вас устроят? Организуем. Ну, всего хорошего.
Он бросил трубку. Я тоже положил свою, сказав про себя: "Класс!" Я не
особенно надеялся, что Эрик Олдержон что-то для
меня сделает, и уж тем более не рассчитывал, что он сделает это так быстро.
Некоторое время я сидел, размышляя о кассете с интервью Мейнарда и о
приведенном в конце списке компаний,
пострадавших от его филантропии. Просмотреть кассету было негде, приходилось
полагаться на собственную память, и
единственная фирма, которую я мог вспомнить, была "Перфлит Электронике". Это
название я запомнил, потому что в свое
время проводил в Перфлите каникулы, катаясь на яхте с одноклассником.
В справочной мне сообщили, что фирма "Перфлит Электронике" в списках не
значится.
Я почесал в затылке и решил, что единственный способ что-то найти это
съездить и поискать. Ездил же я в Хитчин - а завтра
поеду в Перфлит.
Я поел, сделал еще несколько звонков, а в девять отправился на Слоун-стрит
и нашел дом Эрика Олдержона. Дом был узкий,
двухэтажный, стоявший в длинном ряду таких же домов, выстроенных во времена
королевы Виктории для людей с низкими
доходами; теперь же эти дома служили временным пристанищем для богачей. Все это
Эрик Олдержон любезно сообщил мне,
открыв темно-зеленую дверь своего домика и приглашая меня внутрь.
Дверь с улицы вела прямо в гостиную. Гостиная была шириной во весь домвпрочем,
весь дом был шириной метра четыре.
Крошечная комната вся светилась: светло-зеленые с розовым обои в косую
решеточку, атласные занавески, круглые столики с
салфетками, фарфоровые птички, фотографии в серебряных рамочках, пухлые кресла в
чехлах, застегивающихся на пуговицы,
китайские кремовые коврики на полу. Комната была освещена мягким светом бра, и
потолок тоже был оклеен обоями в
решеточку, так что комната напоминала летнюю беседку.
Осмотрев комнату, я одобрительно улыбнулся. Хозяин, похоже, ничего другого
и не ждал.
- Замечательно! - сказал я.
- Это все дочка.
- Та самая, которую вы готовы были защищать от "Знамени"?
- Да. Дочка у меня одна. Садитесь. Дождь перестал? Бренди хотите?
Он шагнул к серебряному подносу с бутылками, стоявшему на одном из
столиков, и налил коньяк в простенькие пузатые
стаканчики.
- Кофе уже готов. Сейчас принесу. Да вы садитесь, садитесь! - Он исчез за
дверью, скрытой под обоями. Я принялся
разглядывать фотографии в рамочках. На одной была ухоженная девушка - должно
быть, его дочь, на другой - его лошадь, а
верхом на ней - я. Олдержон вернулся с другим подносом и поставил его рядом с
первым.
- Моя дочь, - сказал он, кивнув на фотографию, которую я рассматривал. -
Часть времени живет здесь, часть - у матери. - Он
пожал плечами.
- Так уж вышло...
- Мне очень жаль.
- Да... Что ж, бывает. Кофе? - Он налил две чашечки и протянул одну мне. -
Сахару? Да, конечно, сахару не надо. Садитесь.
Вот бренди.
Его движения были такими же аккуратными, как его костюм. На язык просилось
слово "пижон"; но в нем была и
решительность, и деловитость. Я опустился в одно из кресел, поставив кофе и
бренди рядом с собой. Он сел напротив и
принялся прихлебывать из чашки, не сводя глаз с меня.
- Вам повезло, - сказал он наконец. - Я тут сегодня утром прощупал почву, и
мне сообщили, что одно значительное лицо
завтракает у себя в клубе.
- Он помолчал. - Я был достаточно заинтересован в вашем деле, чтобы
попросить одного моего знакомого встретиться с
этим господином - они хорошо знакомы. И беседа их была, можно сказать,
плодотворной. В результате я сам встретился с этим
господином и получил от него несколько документов, которые я вам сейчас покажу.
Он очень тщательно подбирал слова. Видимо, это вообще характерно для
высшего слоя чиновников: говорить уклончиво,
намеками и никогда не выказывать того, что у тебя на уме. Я так и не узнал, что
это за "значительное лицо" - очевидно, потому,
что мне этого знать не полагалось; это и неудивительно, если принять во
внимание, что именно показывал мне Олдержон.
- Мне дали письма, - продолжал Олдержон. - Точнее, копии писем. Вы можете
их прочесть, но отдавать их вам мне строгонастрого
запретили. В понедельник я должен их вернуть. Это... м-м... это
понятно?
- Да, - ответил я.
- Хорошо.
Он не спеша допил кофе и поставил чашку на стол. Потом поднял скатерть,
достал из-под столика коричневый кожаный
кейс-атташе и положил его к себе на колени. Открыл замки, поднял крышку и снова
замешкался.
- Они довольно любопытны, - сказал он, слегка нахмурившись.
Я ждал.
Словно бы приняв решение, которое он до последнего момента откладывал,
Олдержон достал из кейса листок бумаги и
передал его мне.
Письмо было адресовано премьер-министру и было отправлено в сентябре
компанией, которая изготовляла фарфор на
экспорт. Председатель совета директоров, написавший письмо, сообщал, что он и
прочие директора приняли единодушное
решение просить отметить какой-либо значительной наградой огромные заслуги
Мейнарда Аллардека перед отечественной
индустрией.
Мистер Аллардек великодушно пришел на помощь их исторической компании, и
двести пятьдесят работников компании не
потеряли работу исключительно благодаря его усилиям. А между тем среди этих
людей были уникальные специалисты,
владеющие мастерством росписи и золочения фарфора на уровне мировых стандартов.
Теперь экспорт компании возрос и ее
ожидают блестящие перспективы. Поэтому совет директоров просит посвятить мистера
Аллардека в рыцари.
Я закончил читать и вопросительно посмотрел на Олдержона.
- Это обычное письмо? - спросил я. Олдержон кивнул.
- Вполне. Государственные награды чаще всего выдаются именно в результате
таких рекомендаций, присланных на имя
премьер-министра. Кто угодно может предложить наградить кого угодно. И если
просьба представляется обоснованной,
человека награждают. Комиссия по наградам составляет список лиц, представленных
к награждению, и премьер-министр его
утверждает.
- Так, значит, все эти люди, которых награждают орденами и медалями...
пожарники, преподаватели музыки, почтальоны и
прочие, награждаются потому, что так предложили их коллеги? - спросил я.
- Э-э... да. Правда, чаще такие предложения вносит начальство, но иногда и
коллеги тоже.
Он достал из кейса второе письмо. Оно тоже было от компании, работающей на
экспорт, и в нем подчеркивался неоценимый
вклад Мейнарда в редкую отрасль индустрии, а особенно то, что он помог сохранить
большое количество рабочих мест в
регионе, страдающем от безработицы.
Невозможно преувеличить заслуги мистера Аллардека перед своей страной в
области индустрии, и компания полагает, что
его следует посвятить в рыцари.
- Разумеется, комиссия проверила, правда ли все это? - поинтересовался я.
- Разумеется, - ответил Олдержон.
- И, разумеется, это оказалось правдой?
- Меня заверили, что да. Кстати, человек, с которым я разговаривал сегодня
днем, сказал мне, что если они получают шестьсемь
похожих писем, в которых предлагается наградить человека, неизвестного
широкой публике, они могут предположить,
что этот человек хочет наградить сам себя и заставляет своих знакомых писать
такие письма. Поскольку эти два письма тоже
очень похожи, у их авторов специально спрашивали, не 6ыли ли они написаны по
подсказке Мейнарда. Но оба энергично это
отрицали.
- Хм, - сказал я. - Еще бы им не отрицать, если Мейнард наверняка пообещал
им заплатить!
- Фи, как грубо!
- Еще бы! - весело ответил я. - И что, ваше значительное лицо внесло
Мейнарда в списки на соискание титула?
Олдержон кивнул.
- Условно. До выяснения обстоятельств. Но тут они получили третье письмо,
где основной упор делался на
благотворительную деятельность - Мейнарда Аллардека, о которой уже было
известно, и вопрос был снят. Мейнарду Аллардеку
было решено присвоить рыцарский титул. Было уже составлено письмо, предлагающее
ему принять титул, и оно должно было
быть отослано дней через десять.
- Должно было? - переспросил я.
- Должно было. - Он криво улыбнулся. - Но теперь, после заметок в
"Ежедневном знамени" и статьи в "Глашатае", это было
сочтено неуместным.
- Роза Квинс... - сказал я. Олдержон неп
...Закладка в соц.сетях
