Жанр: Детектив
Напролом
...им занимаетесь? - спросила она.
- Скачками?
- Угу.
- Нравится.
- Нравится, когда вас топчут копытами?
- Нет. Это бывает не так часто.
Мы съехали с верескового холма и спокойно двинулись по дороге, которая в
летнее время вечно бывает забита машинами
отпускников. Но сегодня на дороге не было ни перегруженных фургонов, ни
остановившихся на обочине машин с детишками,
которых укачало, ни несчастных жертв кораблекрушения, мрачно ожидающих прибытия
помощи. В ноябре девонширские
дороги были пустынными и свободными и без помех вели нас к большим трассам, по
которым мы без проблем доберемся в
Чизик.
- Нет, скажите честно, - настаивала она, - зачем вы занимаетесь этим?
Я посмотрел на нее и увидел в ее лице интерес, вполне уместный для
работника прессы. Еще я увидел большие серые глаза,
тонкий прямой нос и решительно сжатые губы. "Красивая, породистая, ухоженная", -
подумал я.
Репортеры уже сто раз задавали мне этот вопрос, и я дал стандартный ответ:
- Я занимаюсь этим потому, что родился для этого. Я вырос в конюшне.
Я не помню времен, когда не умел ездить верхом. И я не помню времен, когда
не хотел быть жокеем.
Она слушала, склонив голову набок и глядя мне в глаза.
- По-моему, мне раньше никогда не приходилось встречаться с жокеями, -
задумчиво произнесла она. - В Америке вообще
скачки с препятствиями распространены меньше, чем в Англии.
- Да, пожалуй, - сказал я. - В Англии скачек с препятствиями, пожалуй, даже
больше, чем гладких. Во всяком случае, не
меньше, это точно.
- Так все же, зачем вы этим занимаетесь?
- Я же вам ответил.
- Ага, - сказала она и отвернулась, глядя на проносящиеся мимо поля.
Я дал волю фантазии. Я подумал, что для меня скачки - все равно что для
кого-то другого - игра на скрипке. Я тоже
извлекаю мелодию из сочетания тренированных мускулов и интуиции. Я стал жокеем
потому, что общение с лошадью
заполняет мою душу совершенным ритмом и высоким восторгом объединения с конем;
но разве этакую чушь можно сказать
вслух?
- Когда я верхом, - сказал я, - я чувствую, что по-настоящему живу.
Она снова обернулась ко мне и чуть заметно улыбнулась.
- Тетя говорит, что вы умеете читать их мысли.
- Это умеет любой, кто близко общается с лошадьми.
- Но некоторые делают это лучше других?
- На самом деле не знаю.
Она кивнула.
- Да, это похоже на правду. Тетя говорит, что вы и мысли людей тоже читать
умеете.
Я коротко взглянул на нее.
- Похоже, ваша тетя вам много чего наговорила.
- Моя тетя, - пояснила она ровным тоном, - видимо, хотела, чтобы я поняла,
что если я поеду с вами, со мной не случится
ничего дурного.
- Великий боже!
- И я вижу, что она была права.
- Хм.
Я подумал, что если с Даниэль де Бреску случится что-то дурное по моей
вине, для меня это будет самый верный способ
потерять работу. Хотя, возможно, в других обстоятельствах и при ее согласии я бы
не отказался... Она была стройной и
длинноногой, двигалась со сдержанной грацией и смотрела на мир ясными глазами. И
если я находил блеск и запах ее волос и
кожи свежим и приятным, что ж, это всего лишь превращало путешествие из нудной
обязанности в удовольствие.
Между Эксетером и Бристолем, пока день клонился к вечеру, Даниэль
рассказала мне, что провела в Англии три недели и
ищет себе квартиру, но пока живет у дяди с тетей. Она приехала, потому что
государственное агентство новостей, где она
работает, направило ее в Лондон. Она работает координатором лондонского бюро, и,
поскольку она всего вторую неделю как
приступила к работе, ей очень важно не опаздывать.
- Не опоздаете, - заверил я ее.
- Да, пожалуй... Вы всегда ездите со скоростью восемьдесят миль в час?
- Нет, только если никуда не тороплюсь.
- Ничего себе!
Она рассказала мне, что Ролан де Бреску, муж принцессы, - старший брат ее
отца. Ее отец в молодости эмигрировал из
Франции в Калифорнию и женился на американке. Даниэль была их единственной
дочерью.
- По-моему, когда папа уехал, произошел семейный скандал, но в чем там было
дело, он мне никогда не рассказывал. Однако
он все время посылает им поздравительные открытки - видимо, тоскует по родным
корням. Во всяком случае, он сообщил дяде
Ролану, что я еду в Лондон, и принцесса пригласила меня в гости. Я раньше с ними
никогда не встречалась. Я вообще первый
раз в Европе.
- Ну и как вам здесь нравится?
Она улыбнулась.
- Вам бы, наверно, тоже понравилось жить в особняке на Итон-сквер с
кухаркой, горничными и дворецким. И еще с
шофером. Всю прошлую неделю меня на работу возил шофер, и он же забирал меня
после работы. И вчера то же самое. Тетя
Касилия говорит, что после полуночи в подземке ездить опасно, так же как в НьюЙорке.
Она беспокоится еще больше, чем
моя мама. Но я у них долго не проживу. Они оба очень добры ко мне, и тетя мне
нравится, и мы с ней очень подружились, но
мне все равно нужен свой угол, и где-нибудь поближе к офису. И еще мне нужна
машина. Наверно, придется купить.
- Вы долго пробудете в Англии? - спросил я.
- Не знаю. Наверное, года три. А может, и меньше. Компания может перевести
меня в другое место.
Она сказала, что мне незачем много рассказывать о себе - она и так
достаточно знает обо мне от тети.
Она сказала, что знает, что я живу в Ламборне, что я из старой семьи
лошадников и что у меня есть сестра-близнец, которая
замужем за тренером скаковых лошадей из Ньюмаркета. Она сказала, что знает, что
я не был женат.
Последнее замечание повисло между нами, как знак вопроса, и я ответил на
незаданный вопрос:
- Я и сейчас не женат. И девушки у меня нет. Раньше были.
Я почувствовал, что она улыбается.
- А у вас? - спросил я.
- То же самое.
После этого мы довольно долго ехали молча, задумавшись. Я думал о том, что
скажет или подумает принцесса, если я
приглашу ее племянницу пообедать со мной. Это могло несколько изменить близкие,
но сдержанные отношения, которые
сложились между нами за эти годы, и я боялся, что они изменятся не в лучшую
сторону.
Между Бристолем и Чизиком, когда я включил фары и мы на полной скорости
понеслись по магистрали М-4, Даниэль
принялась рассказывать мне о своей работе. По ее словам, работа эта состояла в
основном в материальнотехническом
обеспечении: она должна была отсылать съемочные группы и репортеров туда, где
что-то случалось.
- Половину времени я занимаюсь тем, что смотрю на расписания поездов и
дорожные карты и рассчитываю, каким путем
надо ехать, чтобы добраться как можно быстрее. И судя по тому, где мы
находились, я была уверена, что мы опоздаем. - Она
взглянула на спидометр. - Мне и не снилось, что мы поедем на скорости девяносто
миль в час!
Я снизил скорость до восьмидесяти восьми. Нас без труда обошла другая
машина. Даниэль покачала головой.
- Да, наверно, мне потребуется время, чтобы привыкнуть, - сказала она. - И
часто вас штрафуют за превышение скорости?
- За десять лет - раза три.
- Это при том, что вы всегда ездите с такой скоростью?
- Довольно часто.
Она вздохнула.
- А у нас, в старых добрых Штатах, семьдесят миль в час считается смертным
грехом! Вы там не бывали?
- В Америке? - Я кивнул. - Бывал. Два раза. Я однажды участвовал в скачках
на Охотничий кубок Мэриленда.
- Это же любительская скачка, - осторожно , заметила Даниэль, видимо не
желая обидеть меня недоверием к моим словам.
- Ну да. Начинал я как любитель. Я хотел сперва проверить, гожусь ли я в
жокеи, прежде чем посвятить этому свою жизнь.
- А если бы оказалось, что не годитесь?
- Я поступил в колледж.
- И бросили? - недоверчиво спросила Даниэль.
- Бросил. Я начал выигрывать. А это было то. чего мне хотелось больше
всего. Я и в колледж поступал только на всякий
случай, если не получится стать жокеем. Для страховки.
- А на какую специальность?
- На ветеринара.
Даниэль была потрясена.
- Вы хотите сказать, что бросили ветеринарный колледж ради того, чтобы
стать жокеем?
- Ну да, - сказал я. - А почему бы и нет?
- Но... но...
- Ах да, конечно! сказал я. - Все атлеты, спортсмены и так далее, дожив до
тридцати пяти, оказываются на улице совершенно
не приспособленными к жизни... Ничего, у меня впереди еще есть лет пять.
- А потом?
- Ну, потом я, видимо, стану тренером. Буду тренировать лошадей для новых
жокеев. Впрочем, до этого еще далеко.
И я пожал плечами.
- Сегодня это оказалось достаточно близко, - заметила Даниэль.
- На самом деле нет.
- Тетя Касилия говорит, что спускаться в бочке по Ниагарскому водопаду,
возможно, опаснее, чем участвовать в скачках с
препятствиями. Возможно.
А возможно, и нет.
- Спуститься в бочке по Ниагарскому водопаду - значит заработать себе славу
и натерпеться страху на всю жизнь. Это не
профессия.
- А вы пробовали?
- Нет, конечно. Это же опасно.
Даниэль рассмеялась.
- Неужели все жокеи такие, как вы?
- Нет. Жокеи все разные. Так же, как и принцессы.
Она вздохнула полной грудью, словно вбирала морской воздух. Я ненадолго
отвлекся от дороги, чтобы еще раз рассмотреть
ее лицо. Что бы ни говорила ее тетя о моей способности читать мысли, с женщинами
мне это никогда не удавалось - кроме
Холли... И я знал, что хочу этого, что без этого моя любовь будет казаться мне
несовершенной. Наверно, если бы у меня не
было Холли, я бы женился на одной из тех двух девушек, которые нравились мне
больше других; но мне не хотелось жить
вместе с ними.
Я не хотел жениться на Холли, я не хотел переспать с ней, но моя любовь к
ней была более глубокой. Похоже, секс и
мысленное общение во мне не уживались. Но пока я не добьюсь этого, я, скорее
всего, останусь холостяком.
- О чем вы думаете? - спросила Даниэль. Я натянуто улыбнулся.
- О том, что не знаю, о чем думаете вы.
Помолчав, она сказала:
- Я думала о том, что понимаю, что имела в виду тетя Касилия, когда
сказала, что вы - человек необычный.
- Что-что она сказала?
- Что вы - человек необычный.
Я спросила ее чем, но она только вежливо улыбнулась и сменила тему.
- А... а когда это было?
- Сегодня утром, когда мы ехали в Девоншир. Она все время звала меня на
скачки, с тех пор как я приехала, и вот сегодня
согласилась поехать, потому что она договорилась, что меня отвезут в Лондон.
Сама она осталась ночевать у Инскумов - у них
сегодня какой-то грандиозный прием. Наверно, она надеется, что я полюблю скачки
так же, как она. Вам не кажется, что ей
бывает одиноко ездить на все эти дальние ипподромы с одним только шофером?
- Я не думаю, что она чувствовала себя одинокой. пока не появились вы.
- Да?
Она на некоторое время умолкла. Наконец я прозаично сказал:
- Через три минуты будем в Чизике.
- Как, уже? - ее голос звучал несколько разочарованно. - В смысле, я очень
рада. Но эта поездка доставила мне такое
удовольствие...
- Мне тоже.
Тут я внезапно ощутил присутствие Холли, и перед моим внутренним взором
встало ее измученное и встревоженное лицо.
Я резко спросил у Даниэль:
- Рядом с вашим офисом есть телефон-автомат?
- Да, кажется, есть... - казалось, она была несколько озадачена моим
встревоженным голосом. - Хотя вы можете позвонить и
от меня. Вы что, забыли что-то важное?
- Нет... я... это... - Я понял, что объяснить логически это невозможно, и
сдался. - У меня такое чувство, - неуклюже сказал я, -
что мне надо позвонить сестре.
- Чувство? - с любопытством переспросила она. - У вас был такой вид, словно
вы по меньшей мере забыли про встречу с
президентом.
Я покачал головой.
- Вот и Чизик. Куда нам надо?
Следуя ее указаниям, я подъехал к зданию, похожему на склад, и поставил
машину на стоянке, у въезда на которую висела
табличка "Только для персонала". На часах было двадцать минут седьмого - еще
десять минут в запасе.
- Идемте, - сказала Даниэль. - Предоставить возможность поговорить по
телефону - это самое меньшее, что я могу сделать
для вас.
Я неуклюже выбрался из машины, и Даниэль виновато сказала:
- Наверно, мне не следовало заставлять вас вести машину всю дорогу...
- Ну, это немногим дальше, чем до моего дома.
- Наглое вранье. Мы проехали поворот на Ламборн пятьдесят миль назад.
- А, пустяки!
Она смотрела, как я запираю дверцу машины.
- Нет, серьезно, с вами все в порядке?
- Ничего такого, чему не могла бы помочь горячая ванна.
Она кивнула, повернулась и повела меня в здание. У здания были стеклянные
входные двери, а за ними - холл, уставленный
креслами и растениями в кадках. У регистрационного стола сидел охранник в форме.
Она назвала мое имя, охранник записал
меня в книгу, выдал мне пропуск на прищепке и указал на тяжелую дверь, которая
открывалась по звонку.
- У нас тут как на военной базе, вы уж извините, - сказала Даниэль.
- Компания сейчас панически боится террористов.
Мы прошли коротким коридором и оказались в большом офисе, где стояло штук
семь столов. Сидевшие за ними люди по
большей части собирались уходить домой. Еще в комнате было море зеленого ковра,
с десяток компьютеров и, вдоль длинной
стены, ряд телеэкранов на уровне выше человеческого роста. По всем экранам
показывали разные программы, но звук был
выключен.
Даниэль и прочие обитатели офиса обменялись непринужденными приветствиями.
Про меня никто не спросил. Она провела
меня через комнату к своим владениям. Это были два письменных стола,
поставленных под прямым углом друг к другу, и
между ними - удобное вращающееся кресло, которое позволяло сидеть за обоими
столами. На столах находились несколько
ящиков с карточками, компьютер, пишущая машинка, пачка газет и телефон. За
креслом на стене висела большая таблица, на
которой можно было писать фломастером, а потом стирать. Графы таблицы были
озаглавлены: "СОБЫТИЕ", "ГРУППА",
"МЕСТО", "ВРЕМЯ", "ФОРМАТ".
- Садитесь. - сказала Даниэль, указывая на кресло. Она сняла трубку и
нажала на светящуюся кнопку на телефоне. - О'кей.
Звоните.
Она обернулась, чтобы посмотреть на таблицу.
- Так, ну-ка глянем, что произошло в мире, пока меня не было.
Она просмотрела графы. В графе "Событие" кто-то написал большими черными
буквами: "Посольство".
- Хэнк! - окликнула Даниэль. - Что там за история с посольством?
Ей ответили:
- Кто-то написал красной краской на дверях американского посольства:
"Янки, убирайтесь домой!", и охрана устроила шухер.
- Беда какая!
- Тебе нужно будет дать дополнительное сообщение в "Ночную линию".
- Да, конечно... А у посла интервью уже взяли?
- Нет, до него пока еще не добрались.
- Надо будет попробовать еще раз.
- Конечно, детка! Это теперь твои проблемы! Вперед!
Даниэль весело улыбнулась мне, и я с некоторым удивлением понял, что ее
работа куда важнее. чем я думал, и что она тоже
чувствует, что живет по-настоящему, когда приходит на работу.
- Звоните, звоните! - повторила она.
- Ага.
Я набрал номер, и Холли сняла трубку после первого же звонка.
- Кит! - напряженно крикнула она в трубку.
- Да, - сказал я.
Холли крикнула так громко, что ее голос долетел до ушей Даниэль.
- Откуда она знала? - удивилась Даниэль. Потом ее глаза расширились.
- Она ждала вашего звонка! Вы знали...
Я коротко кивнул.
- Кит! - говорила Холли. - Где ты? С тобой все в порядке? Твоя лошадь
упала...
- Все отлично. Я в Лондоне. Что стряслось?
- Все стало еще хуже! Все ужасно! Мы... мы потеряем конюшню... все...
Бобби куда-то ушел...
- Холли, - сказал я, - запиши мой телефон. - Зачем? Ах, из-за "жучков"? Да
плевать мне на "жучки"! С телефонной станции
обещали прийти завтра утром, поискать. Но теперь уже все равно. Мы погибли! Все
кончено...
- Казалось, она измотана до предела. - Ты не мог бы приехать? Бобби просит.
Ты нам нужен. Ты нас поддерживаешь...
- Что случилось? - спросил я.
- Это банк. Новый директор. Мы сегодня ходили к нему, и он говорит, что у
нас нет денег даже на то, чтобы в пятницу
выдать зарплату работникам, и что они намерены заставить нас продать конюшню...
Он говорит, наше имущество стоит
меньше, чем мы им должны... и что мы скатываемся все ниже, потому что наших
доходов не хватает даже на то, чтобы
уплатить проценты на те деньги, которые Бобби занял на покупку жеребят. Ты
знаешь, сколько он с нас хочет содрать? Еще
семь процентов сверх первоначальной ставки! Значит, всего семнадцать процентов!
А они еще начисляют проценты на
проценты... долг растет, как снежный ком... это чудовищно... это просто
нечестно!
"Бардак! - подумал я. - Впрочем, банки никогда не были благотворительными
заведениями".
- Он признался, что это все из-за статей, - плачущим голосом продолжала
Холли. - Он сказал, как неудачно... - неудачно! -
что отец Бобби не хочет нам помочь ни единым пенни... Это все из-за меня... Это
я виновата, что Бобби...
- Холли, прекрати! - сказал я. - Ты городишь чушь. Сиди спокойно. Я сейчас
приеду. Я в Чизике. Часа через полтора буду.
- Банкир говорит, что мы должны раздать лошадей владельцам. Он говорит,
Бобби не первый и не последний тренер,
который прогорел... говорит, такое случается сплошь и рядом... такая жестокость!
Я готова была его убить!
- Хм... - сказал я. - Ладно, ты, главное, пока ничего не предпринимай.
Выпей. Свари мне шпинату или чего-нибудь такого, а
то я голодный как волк. Я выезжаю. До встречи.
Я положил трубку и вздохнул. На самом деле мне вовсе не хотелось ехать в
Ньюмаркет, когда все тело ныло от ушибов и в
животе бурчало от голода, и мне вовсе не хотелось разбираться со всеми этими
проблемами семейства Аллардеков. Но договор
есть договор. Мой близнец, моя неразрывная связь, и все такое.
- Что, какие-то проблемы? - спросила Даниэль, внимательно следившая за
мной, Я кивнул и коротко рассказал ей о нападках
"Знамени" и их тяжелых финансовых последствиях. Даниэль быстро пришла к тому же
выводу, что и я.
- Отец Бобби - жопа.
- Жопа - это самое точное слово, - согласился я.
Я медленно встал с кресла и поблагодарил ее за телефон.
- Вы сейчас не в том состоянии; чтобы куда-то ехать! - протестующе заметила
она.
- Это только кажется! - Я наклонился и поцеловал ее в душистую щечку. - Вы
еще приедете на скачки со своей тетей?
Она посмотрела мне в глаза.
- Возможно, - ответила она.
- Это хорошо.
Бобби и Холли молча сидели на кухне и смотрели в пространство. Когда я
вошел, они равнодушно повернули головы в мою
сторону.
Я похлопал Бобби по плечу, поцеловал Холли и спросил:
- Слушайте, у вас тут вина нет случайно? Я умираю от многих различных
недугов, и первое, что мне нужно, - это выпить!
Мой бодрый голос показался неуместно громким в царящем вокруг унынии.
Холли тяжело поднялась на ноги и подошла к буфету, где стояли стаканы. Она
протянула руку к дверце - и тяжело уронила
ее. И обернулась ко мне.
- После того как ты звонил, - сказала она безжизненным голосом, - я полнила
результаты анализов. Я действительно
беременна. Сегодняшний вечер должен был быть самым счастливым в нашей жизни...
Она обвила руками мою шею и тихо заплакала. Я тоже обнял ее и прижал к
себе. А Бобби остался сидеть. Похоже, ему было
слишком плохо, чтобы ревновать.
- Ладно, - сказал я. - Выпьем за малыша. Ничего, мои дорогие. Бизнес - дело
наживное, к тому же ваш бизнес еще не
лопнул. А детки остаются навсегда, благослови бог их душеньки.
Я расцепил руки Холли и достал стаканы. Она молча вытерла глаза рукавом
свитера.
- Ты не понимаешь, - глухо сказал Бобби. Но я как раз отлично его понимал.
У него не осталось сил, чтобы бороться,
слишком велико было поражение. Я и сам знавал подобное состояние духа. Когда
тебе так хреново, требуется очень большое
усилие воли, чтобы не опускать рук.
- Включи музыку, да погромче! - сказал я Холли.
- Не надо, - сказал Бобби.
- Надо, Бобби. Надо, - сказал я. - Встань и крикни что-нибудь. Покажи
судьбе фигу. Расколошмать что-нибудь. Или
выругайся от души.
- Я тебе шею сверну! - сказал он с проблеском ярости.
- Вот и отлично. Давай!
Он вскинул голову, уставился на меня, потом вскочил на ноги. Его мышцы
просто на глазах снова наливались силой, в
глазах вспыхнула гневная отвага.
- Вот и отлично? - вскричал он. - Я тебе шею сверну, гребаный Филдинг!
- Вот это уже лучше, - сказал я. - И дай мне чего-нибудь поесть.
Но вместо этого он подошел к Холли, обнял ее, и они стояли посреди кухни и
плача, и смеясь. Они снова вернулись в мир
живых. Я вздохнул, смиренно порылся в морозилке в поисках чего-нибудь, что можно
приготовить по-быстрому и от чего не
толстеют, нашел, сунул в микроволновку, налил себе красного вина и залпом выпил.
За ужином Бобби признался, что был настолько угнетен, что даже не обошел на
ночь конюшни. Поэтому после кофе мы с
ним вышли во двор.
Ночь была холодная и ветреная, луна временами скрывалась за летящими по
небу облаками. Все выглядело тихим и
мирным. Лошади дремали в своих денниках и почти не шевелились, когда мы
заглядывали к ним.
Денники, где раньше стояли лошади Джермина Грейвса, по-прежнему были пусты.
Веревка, ведущая к колокольчику, была
отвязана и висела на последней скобе. Я снова привязал ее к двери. Бобби следил
за мной.
- Думаешь, это необходимо? - с сомнением спросил он.
- Необходимо, - уверенно ответил я. - Мы отдали торговцу кормами чек
Грейвса позавчера, но он до сих пор не оплачен. Я
не доверяю Грейвсу и намерен привязать к этому колокольчику как можно больше
веревок.
Бобби покачал головой.
- Да нет, он не вернется.
- Желаешь рискнуть?
Он некоторое время смотрел на меня, потом ответил:
- Нет.
Мы натянули еще три веревки через все дорожки, ведущие к конюшне, и
позаботились о том, чтобы колокольчик падают,
как только заденут любую из них. Возможно, это была довольно примитивная
система, но ведь дважды она уже сработала. И
она сработала в третий раз в час ночи.
Глава 8
Несмотря на то что я говорил Бобби, я очень удивился. Вскочил с постели и
сразу понял, что делать этого не стоило, по
крайней мере, так быстро, несмотря на то что вечером я долго отмокал в горячей
ванне. Все тело стонало, суставы скрипели,
мышцы ныли...
Все необходимое на случай, если придется ночевать в чужом доме бритву,
чистую рубашку, зубную щетку, - я всегда возил с
собой в сумке в машине, и поэтому сейчас я, как всегда, спал в ярко-голубых
спортивных трусах. Я бы оделся, но тело
совершенно не гнулось. Поэтому я просто сунул ноги в ботинки, выскочил на
лестницу и увидел нерешительно
переминавшегося с ноги на ногу заспанного Бобби в плавках и пижамной куртке.
- Это был колокольчик? - спросил он.
- Да. Я опять побегу к дороге, а ты давай во двор.
Он посмотрел на меня, потом на себя и обнаружил, что оба мы почти голые.
- Сейчас.
Он нырнул в их с Холли спальню и вернулся оттуда со свитером для меня и
брюками для себя. Одеваясь на ходу, мы
сбежали по лестнице и выскочили в ветреную ночь. Ночь была лунная, что оказалось
очень кстати, потому что фонариков мы
не захватили.
Я поспешно заковылял к воротам, но натянутая через дорожку веревка была на
месте. Если Грейвс и явился, он явился
другим путем.
Я вернулся во двор, чтобы помочь Бобби. Бобби растерянно стоял посреди
двора в полутьме и озадаченно оглядывался по
сторонам.
- Никакого Грейвса, - сказал он. - Как ты думаешь, может, колокольчик
просто сдуло ветром?
- Нет, он слишком тяжелый. Ты все веревки проверил?
- Все, кроме той, которая была на садовой калитке. Но там никого нет.
Оттуда никто прийти не мог.
- А все-таки... - Я отправился по дорожке, ведущей к калитке, и Бобби
поплелся за мной. Мы обнаружили, что грубо
сколоченная деревянная калитка распахнута настежь. Ветром ее отворить не могло.
Калитка запиралась на кольцо из цепочки, а
сейчас цепочка висела на столбике, явно снятая человеческими руками.
Никакого шума не было слышно из-за воя ветра. Бобби с сомнением оглянулся
назад. Похоже, он собирался вернуться во
двор.
- А вдруг он в саду? - сказал я.
- Да что ему там делать? И как он туда попал? - Он мог перелезть через
изгородь в загон, а потом пройти по этой тропе, так
что не задел ни одной веревки, кроме этой.
- Но это же бессмысленно! Через сад лошадей не выведешь. Он весь огорожен
стеной. Он даже и пробовать не станет.
Я был склонен согласиться с ним, но, в конце концов, ведь кто-то же открыл
эту калитку?
Сад при доме тянулся вдоль одной его стены; с трех остальных сторон
находились дорожка, ведущая к дому, двор конюшни
и службы. Кроме калитки, у которой мы стояли, в сад можно было попасть только
через застекленные двери, ведущие в
гостиную.
Возможно, Бобби тоже пришла в голову эта неприятная мысль. Во всяком
случае, когда я вошел в калитку и сошел с
выложенной камнем дорожки на газон, глушивший шаги, он не раздумывая последовал
за мной.
Мы быстро и бесшумно прошли небольшое расстояние, отделявшее нас от
застекленной двери, но она оказалась закрыта. В
квадратных стеклах дверной рамы отражался бледный свет луны.
Мы уже собирались подергать дверь, чтобы проверить, точно ли она заперта,
когда я услышал сквозь шум ветра слабый стук
упавшего и покатившегося вниз предмета и вслед за этим резкое и отчетливое:
"Ссука!".
Мы с Бобби застыли как вкопанные. Наши глаза уже полностью приспособились к
тьме, но никого видно не было.
- Слезай! - сказал тот же голос. - Мне это не нравится!
- Заткнись!
Всем существом чувствуя, как хорошо меня видно в темноте с голыми ногами и
в ярко-голубых трусах, я пошел по газону в
том направлении, откуда слышались голоса, хотя любой полицейский вам скажет, что
этого делать ни в коем случае не следует,
а наоборот, нужно немедленно вернуться в дом и позвонить в полицию.
Мы с Бобби обнаружили мужчину, стоящего у складной лестницы и смотрящего
вверх. На нем не было ни маски, ни
капюшона - обычный костюм, который на взломщике смотрелся несколько странно.
Это не был ни Джермин Грейвс, ни его племянник, Джаспер.
Человек моложе сорока лет, черноволосый, абсолютно мне неизвестный.
Он не заметил нас, пока мы не подошли вплотную, настолько был занят тем,
что происходило наверху, и когда я громко
осведомился: "Мужик, а что это ты здесь делаешь?", он подскочил от
неожиданности.
Бобби ударил его под колени с ловкостью опытного регбиста, а я схватился за
лестницу и толкнул ее в
...Закладка в соц.сетях
