Жанр: Детектив
Горячие деньги
...яния
Малкольма. На этот раз Мойра не учла возможную опасность. Не знаю, поверила ли
она до конца в свою кошмарную смерть, даже когда это случилось...
Малкольм целыми днями читал "Финансовые ведомости" и звонил по телефону: иена,
как я понял из услышанных краем уха обрывков разговоров, вела себя совершенно
отвратительно. Конечно, с точки зрения Малкольма. Хотя мы и звонили, когда
нужно, но ни я, ни Малкольм не отвечали ни на какие звонки в Квантум с того
утра, когда Вивьен обрушила на отца целую бурю упреков и обвинений, все по
поводу того, что Малкольм окончательно спятил. Он выслушал ее с затаенной болью
и, когда Вивьен спустила пары, печально сказал мне:
- Какая-то драная кошка из поселка доложила ей, что мы с тобой здесь, так что
теперь уже вся семья наверняка в курсе. Она сказала, что Дональд обанкротится,
Люси чуть ли не голодает, а Томаса уволили, и он теперь безработный. Это все
правда? Не может такого быть. Вивьен хочет, чтобы я немедленно дал им всем по
двадцать тысяч.
- Они бы очень не помешали. Вообще-то, она только развила идею Жервеза.
- Но я не могу в это поверить!
Я рассказал отцу о трудностях Дональда с обучением близнецов, о неуверенности
Люси, о том, что Томас и Беренайс живут только на установленное Малкольмом много
лет назад содержание. Он возразил, что все их проблемы проистекают только из их
характеров, и это действительно было так. Еще Малкольм сказал, что если даст
денег этим троим, то должен будет сделать то же самое для остальных, иначе между
Вивьен, Джойси, и Алисией неминуемо вспыхнет настоящая гражданская война. Он
говорил об этом с улыбкой, но уступать не собирался. Отец позаботился о нас,
учредив для каждого страховой фонд. Все остальное зависело от нас самих. И
Малкольм не изменил своего мнения на этот счет. Он поразмыслил над требованиями
Вивьен и решил все оставить как есть. Малкольм сразу же перезвонил ей и сообщил
о своих намерениях. Ее чуть не разорвало от бешенства. Я слышал ее голос в
телефонной трубке, она называла отца жестоким, бессердечным, порочным,
мстительным, мелочным, злобным садистом и тираном. Он обиделся, заорал, чтобы
она немедленно заткнулась и бросил трубку, а Вивьен все продолжала бушевать.
Она добилась только того, что Малкольм заупрямился еще сильнее.
Я думал, что Малкольм, как идиот, сам сейчас сует голову в петлю, прямо просит,
чтобы его убили. Я смотрел в его неумолимые голубые глаза, которые горели
ослиным упрямством, и старался понять, не думает ли он, что дать семье деньги
сейчас было бы проявлением слабости, или он считает, что содержание взрослых
детей будет ударом по их самолюбию?
Я ничего не сказал. С моей стороны было бы нехорошо просить за других, поскольку
я сам был в этом заинтересован. Оставалось только надеяться, что Малкольм когданибудь
изменит свою позицию. Но это должен был решать только он сам. И я ушел к
теплице Мойры, чтобы дать отцу время успокоиться, а когда вернулся, оба мы
сделали вид, что разговора не было.
Днем на прогулке с собаками я напомнил Малкольму, что завтра у меня скачки в
Челтенхеме, и поинтересовался, нет ли у него там каких-нибудь приятелей, с
которыми он мог бы приятно провести время, пока я буду скакать.
- Мне хотелось бы снова посмотреть на скачки, - сказал Малкольм.
Я не переставал ему удивляться.
- А что, если снова соберется все семейство?
- Я еще раз одолжу халат у повара.
Не знаю, насколько разумным было такое решение, но Малкольм настоял на своем, и
я постарался убедить себя, что на ипподроме с ним ничего не может случиться. И
мы поехали вместе. Я познакомил его с Джорджем и Джо, они поздравили Малкольма с
успехом Блу Кланси и пригласили на обед.
Весь день я выискивал в толпе братьев, сестер, мать и других ведьм, но так
никого и не увидел. День был холодный и ветреный, все вокруг подняли воротники и
сутулились, стараясь сохранить тепло. Все были в шапках - фетровых, твидовых,
шерстяных или меховых. Погода была в самый раз для любителей острых ощущений.
Парк Рэйлингз подарил мне великолепную скачку. Он пришел четвертым и устал
гораздо меньше, чем его жокей, который почти неделю не садился в седло. Джордж и
Джо были нами довольны. А Малкольм, который вместе с ними смотрел скачки с места
внизу, у одного из препятствий, погрузился в задумчивость. Когда мы ехали домой,
он сказал:
- Я не представлял, что вы скачете так быстро. Такая скорость, да еще и эти
барьеры!
- Около тридцати миль в час.
- Я могу купить лошадь для стипль-чеза, если ты будешь на ней скакать.
- Лучше не надо. И так все думают, что я твой любимчик.
- Э-эх!
Мы проехали миль тридцать в сторону Беркшира и остановились поужинать и выпить
по стаканчику в придорожном ресторане, который чем-то понравился Малкольму.
Артур Белбрук должен был сегодня забрать собак на ночь к себе.
Мы ожидали, пока принесут ужин, и разговаривали о скачках. Вернее, Малкольм
задавал вопросы, а я отвечал. Он живо интересовался мельчайшими подробностями. А
я подумал, не пропадет ли этот интерес так же быстро, как разгорелся? Малкольм
мог и не узнать, чего будет стоить его Крез в следующем году.
Мы не спеша поужинали, выпили кофе и вернулись домой, немного сонные от свежего
воздуха и французского вина. Я остановил машину возле гаража.
- Пойду осмотрю дом, - сказал я безо всякого воодушевления.
- Может, не надо? Уже так поздно.
- Лучше все-таки схожу. Посигналь, если заметишь что-то неладное.
Он остался в машине, а я прошел в кухню и зажег свет. Дверь в гостиную была, как
всегда, закрыта, чтобы собаки не забрались в дом, пока сидели здесь. Я вошел,
открыл дверь и включил свет.
Остановился на пороге, внимательно оглядываясь по сторонам. В доме было тихо, но
внезапно у меня перехватило дыхание и по спине поползли мурашки.
Двери в кабинет и в большую гостиную были приоткрыты не так, как я их оставлял!
Дверь кабинета была почти совсем открыта, дверь в гостиную, наоборот, закрыта. А
я каждый раз, когда мы уходили, оставлял их приоткрытыми под определенным углом.
Я лихорадочно вспоминал, не забыл ли я сегодня установить двери в нужном
положении. Нет, я точно помнил, как открывал их, прежде чем уехать. Совершенно
точно. Я как раз тогда положил свое седло и снаряжение возле кухонной двери и
запер дверь своим ключом, оставив собак в саду с Артуром Белбруком.
Я никогда не считал себя трусом, но мне вдруг стало смертельно страшно идти
дальше. Дом был таким большим, и в нем так много темных закоулков... Здесь было
два подвала, и множество темных спален на втором этаже, с большими старинными
шкафами, и кладовые с темными углами. Везде было полно разных шкафчиков и
огромных пустых шифоньеров. За последние несколько дней я три или четыре раза
обшаривал их все, но ни разу ночью, и ни разу не было признаков того, что здесь
без нас кто-то побывал.
Я заставил себя пройти на несколько шагов в гостиную и прислушался. У меня не
было никакого оружия. Я чувствовал себя голым и совершенно беззащитным. Сердце
бешено колотилось. В доме было тихо.
Тяжелую парадную дверь, закрытую на старинный замок и заложенную засовом, как в
крепости, никто не трогал. Я подошел к кабинету, протянул внутрь руку, включил
свет и резко толкнул дверь.
В кабинете никого не было. Кабинет был таким, каким Малкольм оставил его утром.
Темнота за окнами, казалось, таила какую-то угрозу. Вздохнув поглубже, я
повторил процедуру в большой гостиной. Но и там задвижки на французских окнах
были на месте. Потом я точно так же обследовал столовую, гардероб на первом
этаже, после чего двинулся в проход под лестницей, ведущий в большую комнату, в
которой мы играли, когда были маленькими, а потом ее переоборудовали в
бильярдную. Я никак не мог унять дрожь.
Дверь была закрыта. Уговаривая себя поторапливаться, я повернул ручку двери,
включил свет и раскрыл дверь нараспашку.
Там тоже никого не оказалось. Но успокаиваться было рано, мне предстояло
осмотреть еще пол-дома. Я проверил кладовую напротив, где обычно хранились
садовые инструменты, и дверь в конце коридора, которая вела в сад. Дверь была
надежно заперта изнутри на засов. Я вернулся в гостиную и остановился у
лестницы, вглядываясь в темноту второго этажа.
"Глупо так бояться! - уговаривал я себя. - Это же твой родной дом, дом, где ты
вырос. Кто же боится собственного дома?"
И все же я боялся.
Я судорожно сглотнул. И пошел вверх по лестнице. В моей спальне никого не было.
И в гардеробе тоже. Никого в пяти спальнях в мансарде, никого в роскошной
лилово-розовой спальне Малкольма. В конце осмотра я был так же встревожен, как и
в начале, а ведь я не заглядывал в подвалы и на чердак, и во множество других
укромных уголков.
И под кровати я не заглядывал. Демоны могли скрываться где угодно, готовые с
визгом наброситься на меня. Я сдался. Выключил весь свет на втором этаже и
трусливо сбежал вниз по лестнице.
Как будто в насмешку надо мной, в доме стояла полная тишина.
Наверное, я просто трусливый дурак.
Оставив свет гореть в гостиной и на кухне, я вышел к Малкольму, который начал
выбираться из машины, когда увидел меня. Я махнул ему рукой, чтобы садился
обратно и скользнул на сиденье рядом с ним.
- В чем дело? - спросил отец.
- Может быть, в доме кто-то скрывается.
- С чего ты взял?
Я объяснил свой трюк с дверями.
- Ты выдумываешь, сам не зная что.
- Нет. Кто-то открывал дверь своим ключом и заходил в дом.
Мы не успели поменять замки, мастер должен был прийти завтра утром. Трудно
подыскать хорошие новые замки для таких древних дверей, сказал он, и предложил
встретиться в четверг, но я отложил это на пятницу из-за Челтенхема.
Малкольм стал ворчать:
- Мы же не можем просидеть здесь всю ночь. Может, эти двери захлопнулись из-за
сквозняка - мало ли? Пойдем спать, я смертельно устал.
Я поглядел на свои руки. Они все еще дрожали. Подумал немного. Малкольм
беспокойно заворочался на сиденье.
- Я начинаю замерзать. Ради Бога, пойдем в дом.
- Нет... мы не будем здесь ночевать.
- Что? Ты шутишь?
- Я запру дверь, а потом мы поедем и снимем где-нибудь комнату на ночь.
- Среди ночи?
- Да.
Я начал выбираться из машины, но Малкольм схватил меня за руку, требуя внимания.
- Прихвати пижамы и туалетные принадлежности.
Я нерешительно сказал:
- Нет... это небезопасно.
Я не сказал ему, что боюсь, но мне было страшно.
- Ян, это все чистое сумасшествие.
- Было бы чистым сумасшествием позволить убить себя в постели.
- Но из-за каких-то двух дверей...
- Да. Из-за двух дверей.
Наверное, моя тревога передалась Малкольму, потому что он больше не высказывал
никаких возражений. Но когда я уже подходил к кухне, отец окликнул меня и
попросил хотя бы прихватить из кабинета его портфель.
Я снова прошел через гостиную, хотя колени немного подгибались от страха,
включил свет в кабинете, нашел портфель и без приключений вернулся на кухню,
оставив все двери открытыми под определенным углом. Может, они помогут нам
узнать утром, был или не был в доме ночной гость, ускользнувший от моего
осмотра.
Я погасил свет, вышел на улицу, закрыл на замок кухонную дверь и отнес портфель
на заднее сиденье машины. Дом стоял темный и безмолвный.
Поскольку снять комнату на ночь людям без багажа легче всего было в Лондоне, тем
более в такой час, я вырулил на дорогу к городу и, следуя указаниям Малкольма,
вскоре довез нас до "Ритца". Может, мы и убегаем неизвестно от кого, сказал
Малкольм, но это не значит, что он согласится ночевать под открытым небом. В
"Ритце" он объяснил, что задержался в Лондоне допоздна по делам и решил
переночевать здесь.
- Наша фамилия Уотсон. Мы заплатим дорожными чеками, - поддавшись неожиданному
порыву, я назвал первое имя, которое пришло в голову, почему-то вспомнив совет
Нормана Веста.
Малкольм открыл рот от удивления, потом закрыл и, слава Богу, ничего не сказал.
На дорожных чеках можно писать какое угодно имя.
Портье "Ритца" и глазом не моргнул, предложил нам смежные номера (двойные люксы
все были заняты), бритвы, зубные щетки и бутылку шотландского виски.
Малкольм молчал почти всю дорогу, я тоже. Я никак не мог успокоиться и все
старался убедить себя, что скорее всего я просто чрезмерно подозрителен и,
должно быть, сам не так развернул эти двери, и, если кто-то из семьи и побывал в
доме, пока нас не было, он уже давным-давно ушел, задолго до нашего возвращения
из Челтенхема.
Я мог бы засесть у телефона в Квантуме и, методично обзвонив всех родственников,
убедиться, что они спокойно сидят у себя дома. Правда, сперва я об этом даже не
подумал, да и вряд ли смог бы это проделать в таком состоянии, как тогда.
Малкольм принял свое обычное снотворное - пару стаканчиков виски - и вскоре уже
мирно посапывал в кровати. Я тихо прикрыл дверь между нашими комнатами и залез
под одеяло, но еще долго не мог уснуть и лежал с открытыми глазами. Мне было
стыдно, что я так испугался в доме. Теперь мне казалось, что бояться было
совершенно нечего. Надо же! Я без колебаний мчался со скоростью тридцать миль в
час и брал высоченные барьеры сегодня утром в Челтенхеме, и вот пожалуйста:
дрожал от страха в пустом доме, ожидая, что кто-то выскочит на меня из темноты!
"Храбрость - понятие относительное", - язвительно подумал я, отворачиваясь к
стене.
Утром мы вернулись в Беркшир, но доехать до самого дома не смогли. Потому что
дорога была заставлена машинами - наверное, весь поселок зачем-то собрался
сегодня возле Квантума. Везде было полно машин и народу, машины стояли по обе
стороны дороги, люди выходили из них и спешили к Квантуму.
- Что, черт возьми, тут творится? - возмутился Малкольм.
- Бог его знает.
Наконец я нашел, куда приткнуть машину, и мы проделали остальной путь пешком.
Нам пришлось протискиваться через толпу, но, когда Малкольма узнали, перед ним
расступились, давая дорогу. В конце концов мы добрались до подъездной дорожки... и
застыли точно громом пораженные.
В самом начале дорожка была перетянута красной лентой, возле которой дежурил
полицейский. Перед домом стояла "Скорая помощь", полицейские и пожарные машины...
Толпа людей в форме озабоченно сновала туда-сюда вокруг дома.
Малкольм покачнулся, потрясенный открывшейся картиной, я ощутил какую-то
нереальность происходящего, ноги у меня подкосились... Мы не могли поверить своим
глазам.
В самой середине Квантума зияла огромная неровная дыра, чуть ли не половины дома
как не бывало.
Люди, толпившиеся вокруг нас, переговаривались:
- Говорят, это из-за газа.
ГЛАВА 10
Мы стояли у дома и беседовали с полицейским. Как дошли до дома - не помню.
Наше появление повергло представителей власти в изумление, но изумление
приятное.
Нам рассказали, что взрыв произошел в четыре тридцать утра, грохот и взрывная
волна разбудили половину поселка, в некоторых домах повылетали стекла, собаки
подняли страшный вой. Несколько человек позвонили в полицию, но, когда дежурная
машина добралась до поселка, все уже успокоилось. Никто не мог сказать, откуда
донесся взрыв, и до утра полицейская машина кружила по окрестностям. Только к
рассвету они обнаружили, что случилось с Квантумом.
Фасад дома вместе с тяжелой старинной дверью вынесло вперед, стена упала на
подъездную дорожку. Большая часть второго этажа обвалилась вниз, в гостиную. Ни
в одном окне не осталось целого стекла.
- Боюсь, что сзади еще хуже. Собственно, вы можете сами пойти посмотреть.
Наконец-то можно сообщить, что жертв нет, - флегматично заметил полицейский.
Малкольм автоматически кивнул, и мы пошли за полицейским налево, обходя дом
между кухней и гаражом, по саду вдоль задней стены столовой. Несмотря на
предупреждение, мы оба остановились, потрясенные, едва повернули за угол.
На месте гостиной возвышалась гора пыльных осколков кирпича, пластика и дерева.
Части мебели силой взрыва вынесло наружу, они валялись тут и там, на траве и в
кустах. Спальня Малкольма, которая была как раз над гостиной, превратилась в
безобразное месиво бесформенных обломков. Остальные спальни, которые были на
втором этаже, тоже провалились вниз. Крыша, с фасада казавшаяся почти целой,
сзади была сметена напрочь, старые стропила вздыбились и торчали в небо, как
переломанные ребра.
Моя спальня была рядом со спальней отца. Теперь о ней напоминали только обломки
досок с пола, полоска пластикового карниза и куски деревянной обшивки, свисавшие
с остатков полуобвалившейся стены над провалом.
Малкольма начало трясти. Я снял пиджак и набросил ему на плечи.
- У нас не было газа. Моя мать боялась газа и отсоединила его шестьдесят лет
назад, - сказал отец полицейскому.
Холодный ветер взъерошил волосы Малкольма, и отец внезапно показался мне таким
хрупким и беззащитным, что даже порыв ветра мог бы сбить его с ног.
- Ему нужно сесть, - сказал я.
Полицейский беспомощно развел руками. Стульев не было.
- Я принесу стул из кухни. Побудьте с ним.
- Со мной все в порядке, - тихо сказал Малкольм.
- Наружная кухонная дверь закрыта на замок, сэр, и я не могу позволить вам
пробраться через гостиную.
Я достал ключ, показал полицейскому и пошел к двери прежде, чем он успел меня
задержать. Ярко-желтые стены кухни были на месте, но дверь из гостиной сорвало с
петель, и в комнате было полно пыли и битого кирпича. Пыль толстым ковром
покрывала все вокруг. Пластиковая обшивка потолка обвалилась кусками на пол. Все
стекло и фарфор разлетелось на мелкие кусочки. Герань, сорвавшись с полок,
валялась на полу. Алые пятна в пыли - последнее, что осталось от Мойры.
Я поднял кедровое кресло Малкольма, единственную вещь, которая оставалась
неизменной при всех сменах домашней обстановки, и отнес на улицу, туда, где
остался отец. Он рухнул в кресло, по-видимому даже не осознавая, что делает, и
прикрыл рот ладонью.
Пожарники и их добровольные помощники растаскивали части завала, которые могли
поднять, но перестали так торопиться, узнав, что мы с Малкольмом живы. Двое или
трое подошли к нам, высказать соболезнования, но в основном узнать, уверены ли
мы, что никого больше не было в доме во время взрыва.
Так же уверены, как в том, что там должны были быть мы.
Был ли у нас в доме газ? Газовые баллоны? Бутан? Пропан? Эфир?
Нет.
Почему эфир?
Его используют при производстве кокаина.
Мы тупо уставились на них.
Похоже, они уже выяснили, что здесь нет никаких остатков газовых емкостей. Но
все равно спрашивали, потому что картина разрушений была характерна для взрыва
газа.
У нас не было никакого газа.
Не было ли у нас в доме каких-нибудь взрывчатых веществ для хозяйственных или
иных нужд?
Нет.
Казалось, время остановилось.
Женщины из поселка, как всегда во время каких-либо бедствий, принесли работавшим
мужчинам горячий чай в термосах. Они подали чашки и нам с Малкольмом и нашли для
него где-то красное шерстяное одеяло, так что я снова натянул свой пиджак. Из-за
порывистого ветра было холодно. Небо застилали тяжелые серые тучи, и солнце тоже
казалось припорошенным пылью.
В саду у края лужайки собралась огромная толпа людей из поселка, и они все
прибывали, напрямик через поля и садовые ворота. Их никто не гнал. Многие пришли
с фотоаппаратами. Двое фотографов, похоже, были из газет. Послышался рев
полицейских сирен: они приближались очень медленно, наверное, даже с сиреной не
могли протиснуться через пробку на дороге. Наконец сирены смолкли, и вскоре к
нам подошел внушительного вида человек в штатском, плотного телосложения, с
черными усами, и сразу приступил к исполнению своих обязанностей,
- Господин Пемброк! - обратился он к Малкольму, как к старому знакомому.
Малкольм точно так же ответил:
- Старший инспектор.
Его голос заметно дрожал. Ветер немного утих, но Малкольм продолжал трястись
даже под одеялом.
- А вы, сэр? - повернулся ко мне инспектор.
- Ян Пемброк.
Он поджал губы, рассматривая меня. Это с ним я тогда говорил по телефону.
- Где вы были этой ночью?
- В Лондоне, вместе с отцом. Мы только что... вернулись.
Я твердо смотрел в глаза старшему инспектору. Я мог чертовски много ему
порассказать, но решил пока не торопиться.
Он уклончиво произнес:
- Мы вызовем экспертов по взрывчатым веществам, поскольку эти разрушения, если в
доме не было газа, могли быть вызваны взрывным устройством.
"Почему он прямо не сказал - бомбой?" - раздраженно подумал я. К чему эта игра
словами? Если он рассчитывал на какую-нибудь реакцию со стороны Малкольма или
меня, он ничего не дождался, потому что оба мы поняли все, как только подошли к
подъездной дорожке.
Если бы дом просто сгорел, Малкольм бы сейчас деловито бегал вокруг, давал
указания, помогал выносить обломки, расстроенный, но полный решимости. Но этот
взрыв его напугал и поверг в уныние и безразличие. Если бы Малкольм этой ночью
заснул в своей постели, он уже никогда не проснулся бы, не пошел умываться, не
прочитал бы утреннюю "Спортивную жизнь", не съел бы завтрак в "Ритце"...
Собственно, я тоже.
- Вижу, вы оба потрясены. Здесь, конечно, разговаривать невозможно, поэтому
давайте проедем в полицейский участок, - ровным голосом, осторожно предложил
старший инспектор, чтобы создать для нас хотя бы видимость свободы выбора.
Я напомнил:
- А что будет с домом? Он же открыт всем ветрам. Не говоря уже об этой громадной
дыре, ни в одном окне не осталось стекол. В доме было много дорогих вещей...
серебра... ценные бумаги в отцовском кабинете... кое-что из обстановки.
- Мы оставим здесь патруль. Если хотите, мы наймем кого-нибудь, чтобы забили
окна досками, и свяжемся с ремонтной организацией. У них должен быть брезент,
чтобы затянуть пролом в крыше.
- Перешлете мне счет, - безвольно и тихо сказал Малкольм.
- Ремонтная компания обязательно предъявит вам счет.
- Все равно, спасибо, - сказал я.
Старший инспектор кивнул.
"Похороны Квантума", - подумал я. Доски на окна - вместо гроба, траурное
покрывало на крышу... А потом руины можно спокойно предать земле. Даже если какаянибудь
строительная компания сможет достаточно хорошо восстановить дом, захочет
ли отец его отстраивать и жить здесь с такими воспоминаниями?
Малкольм встал, кутаясь в одеяло. Он выглядел сейчас гораздо старше своих лет:
щеки ввалились, в глазах - безнадежность. Колени у Малкольма дрожали и
подгибались, и мы втроем медленно пошли обратно вдоль кухни к передней стене
дома.
"Скорая помощь" уехала, и одна из пожарных машин, но толпа прорвалась за красную
веревочку, и во дворе сейчас было полно народу. Одинокий молоденький полицейский
ничего не мог с этим поделать, но все еще добросовестно пытался навести порядок.
Как только мы показались из-за угла, толпа, собравшаяся перед развалинами,
двинулась к нам. С каким-то противоестественным чувством я заметил там
Фердинанда, Жервеза, Алисию, Беренайс, Вивьен, Дональда, Хелен... и сбился со
счета.
Жервез громко воскликнул:
- Малкольм! Ты жив!
Он подошел и остановился прямо перед нами, так что мы тоже вынуждены были
остановиться.
Бледный проблеск улыбки мелькнул в глазах отца при этом заявлении. Но Малкольм
не успел пошутить по поводу "очевидного-невероятного", потому что остальные тут
же забросали его вопросами, не давая вставить слово.
Вивьен натянуто сказала:
- Мне позвонили из поселка и сообщили, что Квантум взлетел на воздух и вы оба
погибли.
Она, похоже, была недовольна, что ей так переврали все новости.
Потом вступила Алисия:
- Мне тоже позвонили, по меньшей мере трое... так что я приехала сама, после того
как сказала Жервезу и остальным, конечно... - Алисия выглядела потрясенной, как и
все остальные. На их лицах застыло то же выражение, что на моем, только с
оттенком неудовольствия из-за того, что их так обманули.
- А когда мы сюда приехали, оказалось, что вы живы! - сказала Вивьен. Это
прозвучало так, будто снова произошла какая-то ошибка.
- Что здесь случилось? Посмотрите только на Квантум! - сказал Фердинанд.
Беренайс спросила:
- А где вы были во время взрыва?
Дональд был совершенно сбит с толку:
- Мы думали, что вы погибли.
Из толпы выбралось еще несколько человек, с перекошенными от ужаса лицами. Люси,
Эдвин и Сирена, спотыкаясь, спешили к нам, недоуменно переводя взгляд с развалин
на меня и Малкольма.
Люси разрыдалась, слезы градом полились по ее щекам:
- Вы живы, вы живы! Вивьен сказала, что вы погибли!
- Да, я говорила, что они погибли, - начала оправдываться Вивьен. "Идиотка..." -
вспомнилось мне определение, которое дала ей моя мать.
Сирена побледнела и покачнулась. Фердинанд поддержал ее.
- Все хорошо, девочка, в конце концов, они оба живы. Старый дом немного
развалился, ну и что? - Он заботливо обнял ее за плечи.
Сирена пробормотала:
- Мне немного нехорошо. Что случилось? Жервез уверенно начал объяснять:
- Ничего еще точно не известно, но я считаю, что в дом подложили бомбу.
Это слово, такое неумолимо ужасное, не умещалось в голове, резало слух. Бомбы -
что-то связанное с войной, леденящим душу свистом самолетов, далекими
автобусными станциями и хладнокровными террористами... с кем-то другим. Бомбы
никак не вязались с обычным домом в Беркшире, на окраине поселка, вокруг
которого раскинулись мирные зеленые поля, в котором жила самая обыкновенная
семья.
Только наша семья была не совсем обыкновенной. В обыкновенных семьях не убивают
пятых по счету жен, которые разводят герань. Я огляделся вокруг, но ни на одном
лице не увидел сожаления или злости оттого, что Малкольм остался жив. Оки
потихоньку начали приходить в себя после ложного известия о нашей гибели, начали
осознавать, какой огромный урон нанесен дому. Жервез начал злиться. Он напыщенно
провозгласил:
- Тот, кто это сделал, жестоко поплатится! - не собираясь, впрочем, ничего
предпринимать по этому поводу.
- А где Томас? - спросил я.
Беренайс передернула плечами и язвительно бросила:
- Милый Томас с утра отправился в одну из своих бессмысленных поездок в поисках
работы. Понятия не имею, где его носит. Когда позвонила Вивьен, он уже уехал.
Эдвин спросил:
- Малкольм, а дом был застрахован на случай взрыва?
Малкольм зыркнул на него исп
...Закладка в соц.сетях
