Жанр: Детектив
адам далглиш 3. Неестественные причины
... Естественно, подумал Далглиш. А жена Сетона и того лучше. Значит, Сетон
сознательно довел жену до самоубийства? Если это правда, здесь проявилась та же злобная
жестокость - хотя и большего масштаба, но одинаковой природы, - что и в убийстве кошки
Брайса. Однако портрет расчетливого садиста выходил как бы слегка не в фокусе. Далглиш
встречался с Сетоном только два раза, но тот совсем не производил впечатления чудовища.
Чтобы этот педантичный, нервный маленький человечек с большим самомнением, так
безнадежно не дотягивавший талантом до собственной славы, накопил в душе столь мощный
заряд ненависти, - что-то не верилось. Хотя не исключено, что это неверие у него от
зазнайства: возомнил себя великим диагностом зла. А ведь даже если не считать доктора
Криппена, чья вина, допустим, не доказана, все равно известно сколько угодно других
нервных и неловких мужей, которые действовали вполне ловко, когда им нужно было
избавиться от жен. Разве он после двух встреч может состязаться в понимании внутренней
сущности этого человека с Алисой Керрисон, знавшей его так близко? Тут имеется
доказательство - письмо, которое, между прочим, Сетон, чья переписка в машинописных
дубликатах аккуратно хранится, в его доме, почему-то счел нужным написать от руки...
Далглиш открыл было рот, чтобы спросить, что Дороти Сетон сделала с письмом, но
тут раздался телефонный звонок. В тишине огромной, тускло освещенной комнаты он
прозвучал пронзительно и надсадно. Только теперь Далглиш осознал, что в глубине души
думал, будто в "Настоятельские палаты" вообще не проведено электричество. Он стал
искать глазами телефонный аппарат. Звон как будто бы исходил от книжного шкафа в
дальнем конце комнаты. Ни Синклер, ни Алиса Керрисон и не подумали встать и ответить.
Синклер объяснил:
- Не туда попали. Нам не звонят. Мы держим телефон исключительно на экстренный
случай, наш номер даже в телефонной книге не значится, - и самодовольно посмотрел в
сторону надрывающегося аппарата, словно радуясь его исправному состоянию.
Далглиш поднялся.
- Прошу меня простить, - сказал он, - но могут звонить мне. Он протянул руку и среди
всевозможных безделушек на крышке шкафа нащупал гдадкую и прохладную телефонную
трубку. Звон прекратился. Снова установилась тишина: казалось, что всем находящимся в
комнате слышен голос инспектора Реклесса:
- Мистер Далглиш? Я говорю из "Пент-ландс-коттеджа". Случилось кое-что, о чем я
хотел бы поставить вас в известность. Вы не могли бы прямо сейчас прийти?
И добавил, так как Далглиш замялся:
- Я получил заключение медэкспертизы. Думаю, вам будет интересно.
Он словно его заманивал. Но как бы то ни было, идти, конечно, придется. Вежливый,
ровный тон вызова его не обманывал. Если бы они вместе расследовали одно преступление,
тогда суперинтендант Далглиш вызывал бы к себе инспектора Реклесса, а не наоборот. Но
они не расследуют вместе одно преступление. И если инспектор Реклесс желает допросить
подозреваемое лицо - или пусть даже племянника подозреваемого лица, - право выбора
времени и места принадлежит ему. Впрочем, небезынтересно было бы узнать, что он делает
в "Пентланд-се"? Мисс Далглиш, собираясь в "Настоятельские палаты", дверь дома,
разумеется, оставила незапертой. В Монксмире вообще не принято запирать дома, и
вероятное убийство соседа не заставило его тетку изменить свои привычки. Но чтобы
Реклесс так запросто расположился в отсутствие хозяйки в чужом доме, это на него не
похоже.
Далглиш принес Синклеру извинения, каковые тот с готовностью принял. Далглиш
подозревал, что, не привыкший к иному обществу, помимо общества Джейн Далглиш, тот
рад был теперь, что их снова остается трое. Для чего-то Синклеру было нужно, чтобы он
выслушал рассказ Алисы Керрисон, и теперь, когда дело сделано, старик отнесся к уходу
гостя с облегчением и удовольствием. Только напомнил, чтобы Далглиш, уходя, захватил из
прихожей свой фонарик, и обещал, что они с Алисой проводят его тетю до дому, так что ему
не нужно за ней возвращаться. Джейн Далглиш выразила с этим полное согласие, хотя с ее
стороны, подумал Далглиш, это могло быть просто щепетильностью. Реклесс позвал только
его, и тети не хотела быть нежеланной гостьей в собственном доме.
Никем не провожаемый, Далглиш вышел за порог и погрузился в непроглядную тьму, в
которой глаз поначалу вообще ничего не различал, кроме белесой садовой дорожки
непосредственно под ногами. Потом облака соскользнули с лица луны, и ночь обрела
очертания, проступили тени, полные тайны и пропитанные запахом моря. Далглиш шел и
думал о том, что в Лондоне человеку редко случается по-настоящему ощутить ночь, ее
разгоняют огни и суета человеческая. А здесь она дышит, почти живет, и Далглиш
чувствовал, как у него по жилам ползет атавистическая боязнь темноты, неизвестности. Даже
сельский суффолкский житель, которому не привыкать к здешним ночам, и тот, проходя
тропой над береговым обрывом, непременно ощутит что-то вроде мистического трепета.
Здесь легко понимаешь, как возникли местные легенды, что будто бы иногда, осенней
ночью, слышен во мраке приглушенный стук конских копыт - это контрабандисты везут
тюки и бочонки со стороны Сайзуэлла, чтобы спрятать их на болоте или переправить в глубь
страны через уэслтонские вере-щатники. Или что в такую ночь, если напрячь слух, можно
уловить доносящийся с моря звон колоколов давно затопленных церквей - Святого
Леонарда, Святого Иоанна, Святого Петра и Всех Святых, - погребальный звон за упокой
душ усопших. А теперь, наверное, еще прибавятся новые легенды, будут наводить страх на
местных жителей, чтобы сидели затемно по домам. Октябрьские легенды - о нагой женщине,
в бледном лунном свете уходящей через прибой от берега навстречу своей смерти; и о
мертвеце без рук, уносимом в открытое море.
Назло страхам Далглиш решил идти над морем. Так получится минут на пятнадцать
дольше, но Реклессу в "Пентландсе" невредно подождать лишних четверть часа. Посветив
вокруг, Далглиш нашел тропу и зашагал, ведомый, будто болотным огоньком, падающим
под ноги пятном от карманного фонарика. Один раз он обернулся. "Настоятельские палаты"
темной массой заслоняли край ночного неба, только из щелей ставен на окнах нижнего этажа
сочился свет - признак жизни, да вверху ярко сияло круглое окно, одиноко, как глаз циклопа.
Пока Далглиш смотрел, окно погасло. Очевидно, кто-то в доме, вернее всего - Алиса
Керрисон, поднимался наверх.
Тропа подводила к самому обрыву. Снизу громче доносился грохот прибоя, где-то
пронзительно вскрикнула морская птица. Ветер заметно посвежел, похоже, что собирался
шторм. Здесь, наверху, казалось, будто и земля, и небо, и море охвачены общим
непрестанным волнением. Извилистая тропа становилась все уже, справа и слева подступали
кусты дрока и ежевики, цепляясь за ноги колючими побегами. Далглиш подумал, что,
наверное, правильнее все-таки было бы идти нижней дорогой. Неплохо, конечно, заставить
Реклесса ждать, но это желание, детское и бессмысленное, не стоит пары добротных брюк.
Если тело Сетона несли к воде из "Настоятельских палат" вот по этой тропке, на колючках
наверняка остались следы. Реклесс, конечно, все здесь прочесал. Интересно, что ему удалось
обнаружить? И не только заросли составляли препятствие. Там дальше на обрыве - штук
сорок хлипких дощатых ступеней, подводящих к воде. Синклер, несмотря на возраст,
мужчина крепкий, и Алиса Керрисон - здоровая деревенская жительница, но все-таки тело
Сетона, даже при его малом росте, -изрядный груз, и проделать с ним этот путь крайне
трудно, почти немыслимо.
Слева среди кустов что-то забелело. Это был один из последних надгробных камней,
оставшихся от обрушившегося в море старого кладбища. Почти все старинные могилы уже
давно были на дне морском, и приливы, взимая с них дань, выносили иногда на пляж вместе
с мусором человеческие кости. Но этот до сих пор устоял. Далглиш, свернув в сторону,
подошел посмотреть. Камень оказался выше, чем виделось с тропы, и глубоко высеченная на
нем надпись хорошо сохранилась. Далглиш присел и, посветив фонариком, прочел:
В память
Генри Уил. Скривнере, коего застрелили контрабандисты, когда он проезжал верхом в
здешних местах сентября 24-го дня 1786
Убитый пулею внезапною в пути,
Я не успел молитву вознести.
Помедли, путник, не дано нам знать,
Когда Господь захочет нас призвать.
Бедняга Генри Скривнер! Какой злосчастный случай занес его, одинокого всадника, на
пустынную данвичскую дорогу? Он был, по-видимому, человеком состоятельным: вон какой
прекрасный памятник ему соорудили. Сколько еще времени пройдет, прежде чем этот
Скривнер, со своим памятником и благочестивой надписью, тоже канет в забвение на дне
морском?
Далглиш стал подниматься с корточек, потерял равновесие, луч фонарика качнулся и
осветил могилу. Далглиш с удивлением увидел, что ее незадолго перед тем разрывали. Дерн
был уложен на место, цепкие плети ежевики заново переплетены и густо нависали сверху, но
земля безусловно была недавно разрыта. Далглиш опустился на колени и стал пальцами в
перчатках разгребать рыхлый неутрамбованный грунт. Здесь до него поработали еще чьи-то
руки. За несколько секунд он докопался до большой берцовой кости, потом вынул
обломанную лопатку и, наконец, череп. Генри Скривнеру не придется скучать в могиле
одному. Впрочем, Далглиш тут же догадался, в чем дело. Так Синклер или Алиса Керрисон
распоряжаются человеческими останками, которые находят на пляже. Все кости были очень
старые, выбеленные морской водой. Кому-то из них, вернее всего что Алисе, захотелось
вновь предать их земле в освященном месте.
Он сидел, думая об этой своеобразной паре, обитающей в "Настоятельских палатах", и
вертел в руках старый череп, как вдруг его слух уловил мягкие удары шагов. Зашуршали
кусты, и над ним возникла темная человеческая фигура, заслоняя ночной небосвод.
Шутливо-иронический голос Оливера Лэтема произнес:
- Все еще следопытствуете тут, суперинтендант? Вы похожи, смею сказать, на Первого
Могильщика в любительском исполнении. До чего же вы ненасытный труженик! Но
бедному Генри Скривнеру-то почему не даете почивать с миром? Теперь браться за
расследование обстоятельств его убийства, пожалуй, поздновато, а? И потом, вы как будто
незвано проникли на чужую территорию?
- В меньшей мере, чем вы в настоящее время, - спокойно ответил Далглиш.
Лэтем рассмеялся.
- Значит, вы ужинали у Р. Б. Синклера! Надеюсь, оценили оказанную вам честь?
Каковы же были комментарии нашего апостола любви по поводу крайне неприглядной
кончины Мориса Сетона?
- Очень немногословные.
Далглиш принялся ладонью сгребать землю и хоронить череп - земля сыпалась на
белую лобную кость, набивалась в глазницы и между зубами. Не прерывая работы, он
сказал:
- Я не знал, что вы любитель ночных прогулок.
- Обзавелся этой привычкой совсем недавно. Весьма благодарное занятие. Чего только
не увидишь.
Далглиш завершил погребение, уложил на место куски дерна. Лэтем молча наблюдал за
ним. А когда дело было сделано, повернулся и, ни слова не говоря, зашагал прочь. Далглиш
негромко задал ему в спину вопрос:
- Дороти Сетон прислала вам перед смертью письмо?
Темная фигура остановилась, медленно обернулась. Лэтем тихо спросил:
- Вас это каким-то образом касается? - и так как Далглиш промедлил с ответом,
добавил: - Тогда зачем спрашивать?
После чего в полном молчании снова повернулся и растаял в темноте.
16
Фонарь над крыльцом горел, но в доме было почти совсем темно. Перед догорающим
камином в скромном, беспросветном одиночестве сидел инспектор Реклесс, как гость,
который не уверен, что ему будут рады, и старается расположить к себе хозяев экономией
электроэнергии. При появлении Далглиша он встал и включил маленькую настольную
лампу.
Они стояли друг против друга, полуосвещенные ее слабым мягким светом.
- Вы вернулись один, мистер Далглиш. Должно быть, неловко было уйти. - Голос
инспектора звучал ровно, без выражения. Ни вопроса, ни укора - просто две фразы.
- Ничего, отпустили. Я шел долговато: поверху, над морем. Как вы узнали, где меня
найти?
- Ни вас, ни мисс Далглиш не оказалось дома, и я предположил, что вы ушли
куда-нибудь по соседству в гости. Начал с наиболее вероятного места. Дело в том, что
объявились некоторые новые обстоятельства, о которых я хотел поставить вас в известность,
но не по телефону.
- Что ж, ставьте. А как насчет того, чтобы чего-нибудь выпить? При всем старании
получилось покровительственно, фальшиво. Он чувствовал себя экзаменатором, которому
нужно подбодрить способного, но застенчивого ученика. Хотя Реклесс держался вполне
непринужденно. Его сумрачные глаза смотрели на Далглиша безо всякого смущения и
подобострастия. "Вот дьявольщина, что это со мною? - подумал Далглиш.
- Почему я так скован в присутствии этого человека?"
- Нет, благодарю вас, мистер Далглиш, сейчас не хочется. Я думал, вас заинтересует
заключение медэкспертизы, полученное сегодня после обеда. Доктор Сиднем, должно быть,
всю ночь над ним работал. Не попробуете угадать причину смерти?
"Нет, - мысленно ответил Далглиш. - Не попробую. Это твое расследование, вот и
проводи его сам. А я вовсе не в настроении играть в угадайку". А вслух сказал:
- Асфиксия?
- Причина смерти была естественная, мистер Далглиш. Он умер от инфаркта.
- Что-что?
- Ни малейших сомнений в этом. Он страдал несильной формой стенокардии,
осложненной пороком левого желудочка. То есть у него было больное сердце, и оно не
выдержало. Ни асфиксии, ни отравления, и никаких следов насилия на теле, кроме
отрубленных кистей рук. И кровью он не истек. И в воде не захлебнулся. Принимал пищу за
три часа до смерти. И умер от инфаркта.
- А что ел? Хотя я мог бы и не спрашивать.
- Жареные креветки под соусом "тартар". Зеленый салат с французской заправкой.
Черный хлеб с маслом, датский зеленый сыр, сухое печенье и кьянти.
- Едва ли он все это ел в Монксмире, - заметил Далглиш. - Типичная лондонская
ресторанная еда. Кстати, что насчет рук?
- Отрублены через несколько часов после смерти. Доктор Сиднем предполагает, что
это было проделано вечером в среду, и действительно, так все получается логично, мистер
Далглиш. Рубили на сиденье в лодке. Много крови вытечь не могло, а сколько вытекло,
сразу можно было смыть, море за бортом. Дело это злое, подлое, кто его учинил, я найду. Но
об убийстве тут речь не идет. Он умер естественной смертью.
- Сильное потрясение могло его убить.
- Да, но насколько сильное? Знаете, как с сердечниками. Один из моих сотрудников
имел беседу со знаменитым доктором Фор-бсом-Денби, и тот говорит, Сетон мог еще
прожить годы и годы, при соблюдении осторожности. Сетон все соблюдал. Не
перенапрягался, не летал на самолетах, питался умеренно, жил в комфорте. Люди с сердцем
послабее, чем у него, доживали до глубокой старости. У меня тетка была сердечница, так ее
дом разбомбило, два раза попали, а она ничего. Нарочно потрясти человека до смерти
невозможно. С больным сердцем переносят сильнейшие потрясения и остаются в живых.
- Да. И помирают от легкого несварения. Знаю. Его последняя трапеза была не
слишком подходящей для сердечника, но нельзя всерьез предположить, что кто-то пригласил
его поужинать и нарочно так накормил, чтобы вызвать смертельное расстройство желудка.
- Его никто не приглашал ужинать, мистер Далглиш. Он ужинал там, где вы и думали.
В "Кортес-клубе" в Сохо, у Люкера. Приехал туда прямо из "Клуба мертвецов". И притом
один.
- И уехал тоже один?
- Нет. Там у них есть бандерша, блондинка такая, зовут Лили Кумбс. Правая рука
Дюкера. Присматривает за девицами и за выпивкой, подбадривает клиентов, кто
застенчивый. Да вы, я думаю, ее знаете, она была у Люкера и в пятьдесят девятом, когда он
застрелил Мартина. По ее словам, Сетон подозвал ее к своему столику, сказал, что ему
порекомендовал обратиться к ней один знакомый. Он собирает материал по торговле
наркотиками и получил сведения, что она может в этом помочь.
Далглиш сказал:
- Лил, конечно, не годится в учительницы воскресной школы, но, по моим сведениям,
наркотиками она никогда не занималась. И Люкер до сих пор тоже. Этого своего знакомого
Сетон ей, разумеется, не назвал?
- Она говорит, что спрашивала, но он не сказал. Тем не менее она прикинула, что
можно будет разжиться парой фунтов, и они вдвоем покинули клуб в половине десятого.
Сетон ей сказал, что к нему в клуб нельзя, туда женщинам вход запрещен. Это правда,
женщин не пускают. Поэтому они минут сорок катались в такси по Уэст-Энду и вокруг
Гайд-парка, он отсчитал ей пять фунтов за информацию - что уж она там ему наплела, не
знаю - и вышел у метро "Паддингтон-стейшн", а она на такси возвратилась в "Кортес". В
пол-одиннадцатого уже была на месте и до часу ночи оставалась на виду у трех десятков
посетителей.
- Но зачем им понадобилось уезжать? Она разве не могла наплести ему то же самое
прямо у него за столиком?
- По ее словам, ему не терпелось поскорее убраться. И официант подтвердил, что он
вроде беспокоился, нервничал. К тому же Люкер не одобряет, чтобы она подолгу
задерживалась возле одного клиента.
- Насколько я знаю Люкера, он бы еще неодобрительнее отнесся к тому, что она
оставила клуб на сорок минут, чтобы покататься вокруг Гайд-парка. Но все так
добропорядочно, честь по чести; Лил, похоже, сильно изменилась с прошлых времен.
По-вашему, как, правду она показывает?
- Я работник провинциальной полиции, мистер Далглиш. Я не считаю, что в Сохо все
проститутки - обязательно вруньи. На мой взгляд, она рассказала правду, хотя, возможно, не
всю. К тому же мы и таксиста разыскали. Он подтверждает, что они сели к нему вблизи
клуба в половине десятого, а минут через сорок у метро "Паддингтон-стейшн" Сетон вышел.
В машине они всю дорогу серьезно о чем-то разговаривали, и пассажир делал записи в
книжечку. Спрашивается в таком случае, где она, эта книжечка? На деле, когда я производил
осмотр, никакой записной книжки не было.
- Вы работали очень оперативно, инспектор, - сказал Далглиш. - Теперь вами
установлено, что последний раз живым его видели примерно в десять десять. А через два
часа после этого он уже умер.
- Естественной смертью, мистер Далглиш.
- Я думаю, так было кому-то нужно.
- Может быть. Но факты есть факты. Сетон умер в полночь со вторника на среду, а
причиной смерти послужило то, что у него было слабое сердце и оно остановилось. Таково
заключение доктора Сиднема, и я не собираюсь тратить общественные средства на то, чтобы
его оспаривать. Вы говорите, сердечный приступ кто-то у Сетона сознательно вызвал.
Возможно, что так. Я только говорю, что нет доказательств. У меня еще не сформировалось
по этому делу окончательное мнение. Многое пока остается неизвестным.
Это - мягко говоря, подумал Далглиш. Рек-лессу пока остаются неизвестными такие
подробности, которые не менее важны, чем та же причина смерти. Можно перечислить
вопросы; до сих пор не получившие ответа. Почему Сетон вышел из такси у станции метро
"Паддингтон"? Не собирался ли он с кем-то встретиться и если да, то с кем именно? Где он
умер? Где находилось его тело после полуночи со вторника на среду? Кто перевез его в
Монксмир и зачем? Если смерть его действительно была сознательно вызвана, каким
образом убийца сумел придать ей такой убедительно естественный вид? А отсюда
проистекал вопрос, на взгляд Далглиша, самый непостижимый: почему, добившись своей
цели, убийца не бросил умершего где-нибудь на лондонской улице, чтобы его потом
подобрали и узнали в нем пожилого второстепенного писателя-детективщика, который
ходил куда-то по своим личным, никому не известным делам и по дороге его хватил
инфаркт? Для чего было перевозить тело в Монксмир и устраивать какую-то дикую
инсценировку, которая наверняка возбудит толки и привлечет внимание всей суффолкской
полиции?
Словно прочтя мысли Далглиша, Реклесс сказал:
- У нас нет доказательств того, что смерть Сетона и изувеченье его трупа напрямую
связаны. Умер он естественной смертью. Где именно, мы рано или поздно выясним. И тогда
выйдем на того, кто сделал все остальное: изуродовал тело, позвонил Дигби Сетону - если
действительно был такой звонок; прислал мисс Кедж два машинописных листа - если они
действительно были ей присланы. Где-то в этой колоде имеется джокер, и у него
малоприятное чувство юмора; но джокер - шут, а не убийца.
- Так вы думаете, что это все - розыгрыш? Но с какой целью?
- Со зла, мистер Далглиш. Со зла на умершего или на живых. В расчете отвести от себя
подозрение и бросить на другого. Навредить кому-то. Мисс Кэлтроп, например. Она не
отрицает, что плывущий по морю труп без рук - это ее блестящая идея. Или Дигби Сетону.
Он больше всех выигрывает от смерти своего единокровного брата. И даже мисс Далглиш. В
конце концов, топор-то ее.
Далглиш возразил:
- Это чистое умозрение. Топор исчез - вот и все, что нам известно. Доказательств, что
именно он послужил орудием, ведь нет.
- Есть. Дело в том, что его возвратили. Включите свет, мистер Далглиш, и вы сами
увидите.
Топор действительно возвратили. В дальнем конце комнаты стоял придиванный столик
XVIII века, изящная старинная вещица из бабушкиного гостиного гарнитура, которую
Далглиш помнил с детства. Теперь в самом центре полированной столешницы, почти
расколов ее надвое и задрав кверху топорище, торчал топор. Под верхней лампой на лезвии
были отчетливо видны бурые пятна крови. Разумеется, его пошлют на анализ. Исключат
всякие догадки. Но Далглиш не сомневался, что это - кровь Мориса Сетона.
Реклесс объяснил:
- Я пришел сообщить вам результаты ме-дэкспертизы. Полагал, что вам будет
интересно. Дверь оказалась приоткрыта, я позвал вас и вошел. И почти сразу же заметил
топор. Тогда я решил позволить себе такую вольность и остался до вашего прибытия.
Если Реклесс и был доволен произведенным эффектом, то виду не показал. Далглиш
даже не думал, что инспектор обладает таким театральным чутьем. Вся сцена была
срежиссирована очень ловко: тихий разговор в полумраке, внезапная вспышка света, вид
прекрасного, уникального изделия, бессмысленно, варварски погубленного. Интересно, а в
присутствии Джейн Далглиш он бы тоже устроил это представление? Хотя почему бы и нет?
Она же могла, по мнению Реклесса, всадить топор в столик в последнюю минуту, когда они
уходили в "Настоятельские палаты". Женщина, способная для забавы отрубить кисти рук у
мертвеца, не пожалела бы для той же цели какой-то предмет мебели. Так что в режиссуре
Реклесса была своя логика: он хотел увидеть в первое мгновенье глаза подозреваемой и
убедиться, что в них не мелькнуло ни растерянности, ни испуга. Ну что ж, реакция Далглиша
ему ничего не сказала. Весь похолодев от бешенства, Далглиш принял внезапное решение. И
как только совладал со своим голосом, произнес:
- Я завтра с утра еду в Лондон. Буду вам признателен, если вы тут пока присмотрите.
Больше чем на одну ночевку я не задержусь.
- Я, мистер Далглиш, присматриваю в Монксмире за всеми. У меня еще будут для них
вопросы. А вы с вашей тетей в котором часу вышли из дому?
- Приблизительно без четверти семь.
- Вы уходили вместе?
- Да. Если вы хотите спросить, не возвращалась ли моя тетка в дом одна взять чистый
носовой платок, ответ будет "нет". И, чтобы не оставалось недомолвок, когда мы уходили,
топора на том месте, где сейчас, не было.
- А я приехал без малого девять. У него было свыше двух часов. Вы кому-нибудь
говорили, что собираетесь в гости, мистер Далглиш?
- Нет. И моя тетя, уверяю вас, такие темы ни с кем не обсуждает. Но это не имеет
значения. Мы в Монксмире всегда определяем, кто дома, а кто нет, по свету в окнах.
- Да, и всегда оставляете двери незапертыми. Необыкновенно удобно. И, как повелось
в этом деле, у всех окажется алиби. Или, наоборот, ни у кого.
Реклесс подошел к диванному столику, вынул из кармана большой белый носовой
платок, обернул топорище и выдернул лезвие из столешницы. С топором в руке он
направился к двери, но обернулся.
- Он умер в полночь, мистер Далглиш. В полночь. Когда Дигби Сетон уже час сидел в
участке; Оливер Лэтем пировал на театральном банкете на глазах у двух почетных рыцарей и
трех почетных леди Британской империи и половины всех околокультурных прихлебателей
Лондона; когда мисс Марли, насколько мы знаем, уже спала у себя в гостиничном номере; а
Джастин Брайс сражался с первым приступом астмы. По меньшей мере двое из них имеют
железное алиби, но и остальные двое держатся вполне уверенно... Да, забыл вам сказать.
Пока я тут сидел, вам звонил некий мистер Макс Герни. Просил позвонить, как только вы
сможете. Номер телефона, он сказал, у вас есть.
Далглиш удивился. Вот уж от кого он на отдыхе не ожидал звонка, так это от Макса
Герни. Но между прочим, Герни был старшим компаньоном в издательстве, печатавшем
сочинения Сетона. Интересно, известно ли это Реклессу? По-видимому, нет, иначе бы он не
промолчал. Инспектор работал с бешеной оперативностью и успел опросить чуть ли не всех,
кто знал Сетона. Но то ли до издателя очередь еще не дошла, то ли ничего полезного от него
узнать не надеялись.
Реклесс наконец снова повернул к двери:
- Доброй ночи, мистер Далглиш... Передайте, пожалуйста, вашей тете, что я очень
сожалею насчет столика... Если вы правы и это - убийство, нам известна про убийцу одна
подробность: он прочел слишком много детективов. Вы согласны?
И ушел. Как только смолк удаляющийся шум его машины, Далглиш позвонил Максу
Герни. Тот, очевидно, ждал, так как сразу же снял трубку.
- Адам? Молодец, что быстро позвонил. В Скотленд-Ярде никак не хотели мне
ответить, где ты, но я сам сообразил, что в Суффолке. Когда ты возвращаешься? Я хотел бы
повидаться с тобой, как только ты окажешься в городе.
Далглиш ответил, что будет в Лондоне завтра. И услышал в голосе Макса облегчение.
- Тогда, может, пообедаем вместе? Чудесно. Скажем, в час. Есть у тебя на особой
примете какой-нибудь ресторан?
- Макс, ты, помнится,
...Закладка в соц.сетях
