Жанр: Детектив
адам далглиш 3. Неестественные причины
... и не
понимает, зачем ей попусту терять время. Когда же ее все-таки удалось уговорить,
провозилась полчаса, результатом чего явились две никуда не годно напечатанные страницы,
и она протянула их сержанту с видом отмщенной страдалицы. А сержант Кортни, глядя на ее
длинные ногти, дивился, что она вообще все же как-то ударяла по клавишам. Брайс не сразу
приступил к работе, но печатал быстро и правильно, хотя и отпускал попутно язвительные
замечания о стилистических достоинствах этой прозы. Хмурый Лэтем оказался мастером не
хуже мисс Кедж, только стрекот стоял. Мисс Марли предупредила, что машинописью не
владеет, но согласна попробовать. Отказавшись от помощи сержанта, она минут пять
присматривалась, соображала что и как, а потом взялась за дело и напряженно, слово за
словом, перепечатала весь текст. Вышло неплохо, и сержант Кортни мысленно аттестовал ее
как вполне толкового работника, вопреки мнению родной тетки, оценивавшей ее
способности на "посредственно". У Дигби вообще ничего не получалось, и заподозрить в
этом притворство было невозможно. В конце концов, ко взаимному облегчению, сержант его
от дальнейших попыток освободил. Как и следовало ожидать, все, пробы, в том числе и не
состоявшееся произведение Дигби, вышли совершенно не похожими на выданные образцы.
Да и удивительно было бы, если бы оказалось иначе, - так считал сержант Кортни, он был
убежден, что второй отрывок, а может быть, и первый напечатаны лично Морисом Сетоном.
Правда, последнее слово было не за ним. Пробы предназначались теперь к отсылке эксперту,
который должен был провести более тщательное сопоставление. Этого сержант
подозреваемым не сообщил. Впрочем, их и незачем было просвещать: даром, что ли, они
читали романы Мориса Сетона?
Прежде чем жители писательского поселка уехали из "Зеленого человечка", у них
сняли отпечатки пальцев. Мисс Кэлтроп, когда очередь дошла до нее, выразила глубокое
возмущение. И в первый раз пожалела, что поскупилась пригласить своего адвоката. Зато
она щедро поминала его звания и фамилию, а также фамилии местного члена парламента и
начальника полиции. Но сержант Кортни так старался ее успокоить, так очевидно нуждался
в ее помощи и был любезен, не сравнить с грубияном-инспектором, что она в конце концов
все же сменила гнев на милость и согласилась. "Старая дура, - думал сержант, нажимая по
очереди на ее толстые пальцы. - Если и остальные будут так артачиться, я тут провожусь с
ними до самого возвращения шефа".
Но остальные вообще не артачились. Дигби Сетон плоско шутил, норовя спрятать
нервозность за преувеличенным интересом ко всей этой процедуре. Элиза Марли
подчинилась молча, а Джейн Далглиш явно думала о другом. Всех больше недоволен был
Брайс. Ему чудилось что-то непоправимо жуткое в этом акте отдачи в посторонние руки
знака уникальности собственной личности. Недаром же первобытные люди так заботились,
чтобы ни один их волос не достался врагу. С брезгливой гримасой он прижимал к листу
палец за пальцем и чувствовал при этом, что жертвует собой.
Оливер Лэтем тыкал пальцем в чернильную подушечку, словно в глаз проклятому
Реклессу. А подняв голову, и вправду увидел перед собой инспектора, который неслышно
вошел и наблюдал за ним. Сержант Корт-ни вскочил. Реклесс сказал:
- Добрый вечер, сэр. Это всего лишь формальность.
- Благодарю. Осведомлен. Сержант произнес для моего успокоения все, что в таких
случаях полагается. Хотелось бы знать, до чего вам удалось докопаться в городе. Надеюсь,
не без приятности провели время, допрашивая мою, как вы тут выражаетесь, "знакомую"? И
швейцара в доме, где я живу в Лондоне? Данком, надо надеяться, был готов к
сотрудничеству?
- Да, сэр. Все шли мне навстречу, благодарю вас.
- Не сомневаюсь. Даже с радостью. Жизнь в Лондоне сейчас спокойная, скучноватая. А
туг такое развлечение благодаря мне, есть о чем посудачить. Ну а поскольку мы все так
открыты к сотрудничеству с вами, может быть, и вы нам слегка откроетесь? Или есть
какие-то возражения против того, чтобы я знал, как именно умер Сетон?
- Ни малейших, сэр, - в свое время. Мы пока еще не получили заключение
медэкс-перта.
- Вот как? Медленно он у вас работает.
- Напротив, сэр, доктор Сиднем работает очень быстро. Но надо еще сделать
некоторые анализы. Случай не вполне очевидный.
- Мягко выражаясь, - кивнул Лэтем.
Он вынул носовой платок и стал тщательно обтирать и без того чистые кончики
пальцев. Наблюдая за ним, инспектор негромко сказал:
- Если вам так не терпится, мистер Лэтем, могли бы поспрашивать знакомых. Вы ведь
не хуже меня знаете, что кому-то в Монкс-мире точно известно, как именно умер Морис
Сетон.
14
Сетон после смерти брата зачастил в "Дом с розмарином". Он там обедал и ужинал, а
"воксхолл" дожидался его на травянистой обочине перед домом, вызывая пересуды соседей.
Что Селия будет поощрять визиты богатого мужчины, тут вопросов не было, но вот чего
надо ему, об этом приходилось гадать. Что он прельстился чарами хмурой, неприветливой
Элизы или даже что просто избрал ее в качестве средства для овладения капиталом Мориса,
таких предположений все же никто не выдвигал. Преобладающее мнение было, что он
предпочитает есть домашнюю стряпню Селии - хотя стряпуха из нее никакая, - чем дважды
в день кататься в Саут-уолд или готовить себе самому. И еще - что он прячется от Сильвии
Кедж. Со времени убийства от этой девушки в "Сетон-хаусе" совсем не стало житья, она
появлялась там снова и снова с упорством профессиональной плакальщицы, которой забыли
уплатить за участие в похоронной процессии. Все безумное тщание, прежде отдаваемое
работе Мориса, она теперь обратила на его дом: убирала, мыла, чистила, пересчитывала
белье и перебиралась на костылях из комнаты в комнату с влажной тряпкой в руке, словно с
минуты на минуту может вернуться хозяин и провести для проверки пальцем по
подоконнику. Это жутко действует на нервы, жаловался Дигби Элизе Марли. Ему вообще
никогда не нравился "Сетон-хаус" - вроде бы современный, светлый дом, а угнетает, что-то
в нем есть зловещее. Да еще из любого закоулка или чулана на тебя могут сверкнуть два
черных глаза, будто два тлеющих угля, - ну прямо кажется, что участвуешь в греческой
трагедии и за сценой ждут своего выхода бешеные евмениды.
Последняя фигура речи привлекла внимание Элизы, так как выходило, что Дигби вовсе
не такой толстокожий остолоп, каким считался. Он ее по-прежнему нисколько не волновал
как мужчина, но слегка заинтересовал после этого, даже, пожалуй, заинтриговал. Просто
удивительно, как меняет человека обладание двумястами тысячами фунтов. На нем лежала
уже легкая патина успеха, самоуверенности и самодовольства, неизменно рождаемых в
человеке властью или богатством. Перенесенная ею болезнь оставила после себя слабость и
подавленное состояние духа. В таком настроении, когда и не работается, и безделье
раздражает, радуешься всякому обществу. Элиза, хоть и презирала тетку за легкость, с какой
та переменила мнение о Дигби и видела теперь в нем уже не Морисова непутевого братца, а
милейшего молодого человека, - несмотря на все это Элиза и сама начала подумывать, что,
пожалуй, в Дигби Сетоне все-таки что-то есть. Что-то, но не Бог весть что.
Он не принял приглашения мисс Кэлтроп к воскресному ужину, но в начале десятого
вдруг объявился и уходить явно не спешил. Было уже почти одиннадцать, а он все сидел за
пианино, крутился то вправо, то влево на вертящемся табурете и наигрывал обрывки
каких-то мелодий своего и чужого сочинения. Элиза забралась с ногами в кресло у камина,
смотрела, слушала, и ей было хорошо. Дигби прилично играл. Таланта настоящего у него,
конечно, не было, но когда он, вопреки обыкновению, старался, выходило довольно приятно.
Морис, припомнилось ей, одно время даже поговаривал о том, чтобы выучить Дигби на
пианиста. Бедный Морис! Он тогда еще не оставил попыток доказать самому себе, что у его
единокровного брата и единственного родственника есть хоть какие-то качества, достойные
такого родства. Любыми успехами Дигби, даже самыми скромными, когда, например, он
выиграл школьные соревнования по боксу, Морис хвастался словно величайшим триумфом.
Чтобы брат Мориса Сетона и не имел никаких талантов - разве такое мыслимо? Да он и
вправду был небесталанный. Однажды один, по своим чертежам, выстроил парусную лодку
"Чомгу" и два сезона увлеченно ходил под парусом. Но потом остыл. Впрочем, спортивный
азарт, проявленный Дигби Сетоном в этом деле и в общем-то для него самого
нехарактерный, совсем не отвечал запросам Мориса с его интеллектуальным снобизмом. В
конце концов Морис вынужден был смириться, как смирилась и Селия Кэлтроп с тем, что ее
племянница нехороша собой и никогда в жизни не будет пользоваться успехом как женщина.
Элиза покосилась на свою увеличенную и раскрашенную фотографию, разоблачавшую
унизительные, смехотворные претензии тетки. Ей на этом снимке одиннадцать лет - три
года, как она осталась без родителей. Густые черные волосы закручены в идиотские
колбаски и перевиты лентой, белое платье из органди стянуто широким розовым кушаком, и
все это вульгарно и совершенно не к лицу такому непривлекательному, насупленному
ребенку. Естественно, что в ее красоте тетя разуверилась довольно быстро. Но на смену
этому самообману пришел другой: милочка Элиза, раз она не может быть хорошенькой,
должна быть умной. Теперь говорилось так: "Моя племянница, вы знаете, удивительно
способная девушка. В Кембридже учится". Бедная тетя Селия! С Элизиной стороны было бы
нечестно отказывать ей в этом маленьком интеллектуальном удовольствии, загребаемом
чужими руками. В конце концов деньги-то ее. Но Дигби Сетону Элиза сочувствует. Они с
ним оба в каком-то смысле жертвы давления чужой индивидуальности, оба пользуются
благами в награду за качества, которых не имеют и никогда не. будут иметь, оба не
оправдали чьих-то расчетов. Вдруг, неизвестно зачем, она спросила:
- Как по-твоему, кто из нас убил твоего брата?
Он в это время делал попытку воспроизвести синкопированный мотивчик из нового
лондонского мюзикла. Получалось не очень похоже и чересчур громко. Чтобы она
услышала, ему пришлось чуть ли не проорать в ответ:
- Это ты мне скажи. Ты же у нас умная.
- Ну, не такая умная, как изображает тетя. Но хватает ума заитересоваться: почему это
ты именно мне позвонил и попросил встретить тебя в Саксмандеме? Вроде мы никогда
особенно не дружили?
- А может, я решил подружиться. И потом, если я хотел доехать на дармовщинку, кому
же еще было звонить?
- Это верно. А также - если хотел заручиться свидетелем, что приехал на поезде.
- Я и так могу доказать. Контролер меня запомнил. И в вагоне у меня был интересный
разговор с одним пожилым джентльменом, рассуждали про распущенность современной
молодежи. Тоже, наверно, меня узнает. Так что я могу доказать свое алиби без твоей
помощи, крошка.
- Да, но где ты садился?
- На Ливерпул-стрит. Там была толкучка, так что вряд ли кто-нибудь меня заметил, но
пусть Реклесс попробует доказать, что меня там не было. И вообще, откуда вдруг такие
подозрения?
- Никаких подозрений. По-моему, ты не мог этого сделать.
- И на том спасибо. В полицейском участке "Уэст сентрал" тоже так считают.
Злизу вдруг передернуло. Она взволнованно произнесла:
- Я думаю про его руки... Ужасно! Это такое злодейство! Понимаешь? Тем более когда
человек был писатель. Это страшное, осмысленное надругательство. Не представляю себе,
чтобы ты его так сильно ненавидел.
Он снял руки с клавиш и повернулся к ней лицом.
- Я его вообще не ненавидел. Черт возьми, Элиза! Разве я похож на убийцу?
- Почем мне знать. Ты - единственный, у кого есть мотив. На целых двести тысяч
мотива.
- Для этого еще нужно женой обзавестись. Ты как, не интересуешься вакансией?
- Нет, благодарю. Мне нравятся только такие мужчины, у которых умственное
развитие не ниже моего. По крайней мере. Мы друг другу не подходим. Тебе для твоего
клуба нужна шикарная блондинка, бюст сорокового размера, золотое сердце не слишком
высокой пробы и ум наподобие счетной машины.
- Ну уж нет, - серьезно возразил он. - Что мне нужно для моего клуба, это я сам знаю.
И теперь, когда есть средства, смогу купить. Мне нужен класс.
Дверь в кабинет приоткрылась. В щель просунула голову мисс Кэлтроп, посмотрела на
них растерянно. И сказала племяннице:
- Куда-то подевалась моя последняя пленка. Ты не видела?
Элиза только равнодушно пожала плечами, но Дигби вскочил и стал искать по всей
комнате, словно ожидая, что кассета сейчас материализуется из воздуха и окажется на
крышке пианино или среди диванных подушек. Наблюдая его лихорадочные поиски, Элиза
думала: "Смотрите-ка, какие мы вдруг стали джентльмены. Что-то я не помню, чтобы он
раньше уделял тетечке сколько-то внимания. Интересно, что за игру он затеял?" Поиски,
естественно, ни к чему не привели, и Дигби с милой, обезоруживающей улыбкой обратился к
мисс Кэлтроп:
- Увы. Нигде не видно.
Селия, нетерпеливо дожидавшаяся конца этого представления, поблагодарила и, втянув
голову обратно, ушла. Как только дверь закрылась, Дигби заметил:
- Она мужественно отнеслась, верно?
- К чему?
- Как к чему? К Морисову завещанию. Ведь не будь меня, она бы сейчас стала очень
богатой дамой.
Неужели он воображает, дурень, что они этого не понимают, что такая простая мысль
не приходила им в голову? Элиза покосилась на Дигби, но поймала на его лице лукавое,
довольное, даже злорадное выражение. Не иначе как он что-то узнал про смерть Мориса,
подумалось ей, не просто же так он ухмыляется от удовольствия, что они остались с носом, а
ему привалила удача. Она уже готова была предостеречь его: ведь если он действительно
что-то знает, тогда ему грозит опасность. Такие дурни, стоит им наткнуться на какую-то
часть правды, тут же ее и ляпнут, вместо того чтобы держать язык за зубами. Но она все-таки
ничего не сказала, раздраженная его злорадной ухмылкой. С чего это ей примерещилось?
Вряд ли он мог что-то узнать. Ну а если и узнал, пусть Дигби Сетон сам заботится о себе, как
и все остальные.
Трапеза в "Настоятельских палатах" подходила к концу. Далглиш был приятно
удивлен. Он ожидал сам не зная чего. То ли парадного обеда из шести перемен на севрском
фарфоре, то ли, наоборот, ореховых котлеток на деревянных тарелках с последующим
совместным мытьем посуды. А им подали очень вкусное цыплячье рагу, тушенное с
пряностями, а потом салат и сыры. Красное бордо было дешевое и немного терпкое, зато в
изобилии, а Далглиш вовсе не разделял мнения винных снобов, будто пить можно либо
первоклассное вино, либо не пить никакого. И теперь он сидел ублаготворенный, почти
счастливый и осоловелым взором обводил огромную комнату, в которой они совсем
терялись, сидя вчетвером посредине за простым дубовым столом.
Что дом принадлежал когда-то к монастырским строениям, было видно
невооруженным глазом. Эта комната, например, служила монахам трапезной. Похожа на
гостиную в "Пентландсе", только во много раз просторнее, прокопченные временем дубовые
балки под потолком, футах в двадцати, напоминали раскидистую древесную крону на четком
фоне неба, и лишь над самым столом колыхался шар матового света от шести горящих
свечей. И очаг был каменный, такой же, как в "Пентландсе", но в увеличенном виде, он
походил на небольшую пещеру, внутри которой ровно, как угли, горели цельные бревна.
Шесть сводчатых окон, обращенных к морю, были сейчас закрыты ставнями, но все-таки
слышался рокот прибоя и по временам жалобно взвывал ветер - собирался шторм.
Алиса Керрисон за столом сидела против Синклера - спокойная полная женщина,
сдержанная, уверенная в себе и в своем месте и озабоченная, как казалось Далглишу,
Главным образом тем, чтобы старый писатель побольше ел. Когда знакомились, у Далглиша
возникло чувство, что он ее уже знал раньше, и очень хорошо. Ему почти сразу же стало
ясно, откуда это ощущение: просто она была вылитая миссис Ной из игрушечного ковчега,
который стоял у него в детской. Те же гладкие лоснящиеся волосы, словно намалеванные
черной краской, расчесанные на прямой пробор и стянутые в узел на затылке. Та же плотно
сбитая фигура, перехваченная надвое в поясе, и лицо-шарик, такое запомнившееся, с
блестящими глазками-бусинками и румяными щечками. Даже одета также: в черное простое
платье с длинными рукавами, украшенное у ворота и манжет узкими полосками кружев. Ее
вид напомнил Далглишу детство, томительные воскресенья в родительском священническом
доме, как напоминали церковные колокола и чистый запах шерстяного белья по утрам.
Она разливала кофе, а Далглиш смотрел на нее и старался понять, какие между нею и
Синклером отношения. Не разберешь. Она держалась с ним не как с гением, а он с ней - не
как с прислугой. Видно было, что ухаживать за ним ей нравится, но делает она это спокойно
и деловито и без избыточной почтительности, будто ничего тут особенного нет. Порой,
вдвоем внося очередное блюдо, как у них, по-видимому, было заведено, или озабоченно
переговариваясь о том, когда и какое подавать вино, они походили на заговорщиков.
Интересно, думал Далглиш, что побудило ее тогда, шесть лет назад, собрать пожитки и
перебраться от Мориса Сетона к Синклеру? Алисе Керрисон, надо полагать, известно о
Сетоне и его жене больше чем кому бы то ни было. А что ей еще известно? - вот вопрос.
Далглиш перевел взгляд на Синклера, сидевшего спиной к камину. Знаменитый
писатель оказался меньше ростом, чем представлялось по фотографиям, но широкие плечи и
длинные, чуть ли не обезьяньи руки производили впечатление изрядной физической силы.
Лицо огрубело и слегка расплылось с возрастом, стало похоже на смазанный недодержанный
снимок. Кожа свисала жирными складками, усталые глаза запали так глубоко, что совсем
спрягались под взъерошенными бровями, но гордая посадка головы осталась, и пышная
шапка белоснежных волос, горевшая сейчас, как неопалимая купина, в отсветах каминного
огня, придавала Синклеру вид древнего Бога Саваофа. Сколько ему лет? Последний роман из
его великой трилогии вышел в свет свыше трех десятилетий назад, а он и тогда уже был
немолод. Для славы, которая его окружает, три романа - не такой уж солидный фундамент.
Селия Кэлтроп, обозленная тем, что Синклер, несмотря на все ее старания, отказывается
принять участие в устраиваемом ею Монксмирском литературном фестивале, не дает ей
позволения посвятить ему очередную книжку и даже не приглашает к себе на чашку чаю,
любила повторять, что его слава раздута, величие писателя - не только в качестве, но и в
количестве. В последнем, пожалуй, Далглиш склонен был с ней согласиться. И все же,
открывая любой из томов трилогии, всякий раз испытываешь изумление. Они стоят как три
могучие скалы над урезом моря, где столько литературных репутаций давно разрушилось,
точно песочные замки, размытые приливами и отливами литературной моды.
"Настоятельские палаты", в которых Синклер живет, рано или поздно исчезнут,
поглощенные морем, но имя его в литературе останется.
Далглиш был не настолько наивен, чтобы думать, будто великий писатель непременно
должен оказаться и первоклассным говоруном, и, конечно, он не имел нахальства
предполагать, что Синклер станет занимать его застольной беседой. Однако ужин прошел
далеко не в молчании. Хозяин даже со знанием дела и вполне уважительно отозвался в
разговоре о двух стихотворных сборниках Далглиша, притом чувствовалось, что не из
желания быть приятным. В нем была какая-то чисто детская прямота и увлеченность.
Исчерпав интересовавшую его тему, он сразу же переходил к другой. Говорили, главным
образом, о литературе, хотя собственные произведения Синклера, похоже, больше не
занимали, а любимым его легким чтением были детективы. К событиям в мире он был
совершенно равнодушен. "Люди, дорогой Далглиш, либо вынуждены будут научиться
любить друг друга, в сугубо практическом, несентиментальном смысле этого слова, либо
кончат самоуничтожением. Повлиять на исход в ту или иную сторону давно уже не в моей
власти". Но при всем том сказать, что он изверился, впал в безнадежность, Далглиш бы не
мог. Он отошел от мира, но не с отвращением или отчаянием; просто человек достиг такой
глубокой старости, когда ему стало все равно.
Сейчас он разговаривал с Джейн Далглиш, они обсуждали вопрос, будет ли в этом году
шилоклювка садиться на гнездо. К этой теме, в отличие от всех прочих, оба относились с
самой упоенной серьезностью. Далглиш смотрел через стол на свою тетку. На ней была
темно-вишневая блуза из тонкой шерстяной материи с закрытым горлом и узкими рукавами
на пуговках чуть не до локтя. Очень подходящий костюм для выхода в гости на восточном
побережье осенью, и она носила его с небольшими изменениями, сколько Далглиш себя
помнил. Но теперь, вследствие необъяснимого хода вещей, так одеваться стало модным, и к
ее природной непринужденной элегантности добавился оттенок современного шика, что, по
мнению Далглиша, никак к ней не шло. Она сидела, подперев щеку левой ладонью. Ее
длинные смуглые пальцы были унизаны фамильными перстнями, которые она надевала
только по вечерам. В рубинах и брильянтах вспыхивали от огня свечей разноцветные искры.
Теперь разговор перешел на человеческий череп, который Синклер недавно подобрал на
береговой отмели. Затонувшие кладбища обыкновенно понемногу возвращают сгинувшие с
ними останки, после шторма люди, гуляя по пляжу, находят в песке то берцовую кость, то
лопатку, выбеленные морем и хрупкие от древности. Но целые черепа встречаются редко.
Синклер рассуждал о возрасте своей находки, причем довольно здраво. Однако о другом
мертвеце, недавнем, до сих пор речь не заходила. Далглиш уже готов был признать, что
неправильно объяснил себе полученное от Синклера приглашение. Похоже, хозяин дома
вовсе не интересуется убийством Сетона. Хотя все-таки трудно себе представить, чтобы ему
просто вдруг пришла охота познакомиться с племянником Джейн Далглиш. В это время
Синклер повернулся к нему и своим рокочущим голосом, растягивая слова, спросил:
- Вас, я думаю, многие спрашивают, почему вы избрали профессию следователя?
Далглиш сдержанно ответил:
- Из тех, кому бы я стал объяснять, немногие... Мне нравится эта работа; она у меня
сравнительно неплохо выходит; она удовлетворяет мое любопытство и, по крайней мере, не
наводит скуку.
- О да, скука! Ничего нет страшнее для писателя. Но, может быть, это еще не все? Мне
кажется, служба в полиции ограждает вас от людей. Дает как бы профессиональный предлог
для обособленности. Полицейские - люди не такие, как все. К ним относятся, как и к
служителям церкви: внешне дружески, а по существу с недоверием. По-моему, вы
принадлежите к тем, кому дорого одиночество.
- Выходит, мы с вами в одинаковом положении, - отозвался Далглиш. - Моя крепость
- моя работа, ваша - "Настоятельские палаты".
- Однако они не оградили меня сегодня, - сказал Синклер, - от визита вашего коллеги
инспектора Стенли Джеральда Реклесса. Расскажите об этом мистеру Далглишу, Алиса.
Далглишу уже надоело открещиваться от Реклесса, но было интересно, каким способом
Синклер выяснил полное имя инспектора. Наверное, простейшим: взял да спросил.
Алиса Керрисон сказала:
- Реклесс. Это не суффолкская фамилия. И вид у него какой-то больной. Язвенник,
вернее всего. Слишком много работы, поди, и нервы...
Насчет язвы она, возможно, права, подумал Далглиш, недаром он такой бледный, и
глаза страдальческие, и глубокие борозды от носа к уголкам рта. Алиса ровным голосом
продолжала:
- Он явился сюда, чтобы спросить, не убили ли мы мистера Сетона.
- Надеюсь, вопросы он задавал тактично?
- Тактично, в меру своего разумения, - ответил Синклер. - Но цель у него была именно
такая. Я объяснил ему, что даже не был лично знаком с Сетоном, правда, делал попытки
читать его романы. Но у меня он не бывал. Из того, что я больше не могу писать, вовсе не
проистекает обязанность общаться с теми, кто и никогда не был на это способен. К счастью,
мы с Алисой можем засвидетельствовать алиби друг друга и на вторник вечером, и на среду
вечером - ведь именно об этом времени, насколько мы поняли, идет речь. Я сообщил
инспектору, что ни она, ни я не выходили из дому. Хотя не убежден, что он мне до конца
поверил. Кстати, Джейн, он интересовался, не одалживали ли вы нам топор. Из чего я
заключил, что вы, сами того не ведая, поставили орудие убийства. Мы продемонстрировали
инспектору два наших собственных топора, оба, рад отметить, в исправном состоянии, и он
мог лично убедиться, что их никто не использовал для отсекновения рук у бедного Мориса
Сетона.
Алиса Керрисон вдруг убежденно произнесла:
- Он был плохой человек, и правильно, что он умер. Но убийство непростительно.
- А чем он был плохой? - немедленно спросил Далглиш.
Мог бы и не спрашивать. Было ясно, что рассказ Алисы Керрисон ему так или иначе
выслушать придется. Он чувствовал на себе заинтересованный иронический взгляд
Синклера. Значит, вот для чего его пригласили. Не получить от него сведения хотел
Синклер, а наоборот - сам ему кое-что сообщить. Алиса Керрисон взволнованно
выпрямилась на стуле, лицо ее пошло пятнами, руки под столом были стиснуты. Устремив
на Далглиша сердитый и умоляющий взгляд смущенного ребенка, она забормотала:
- Какое письмо он ей написал! Плохое письмо, мистер Далглиш. Он погубил ее. Все
равно как если бы загнал в море и держал ее голову под водой.
- Значит, вы читали это письмо?
- Не целиком. Она его мне протянула не подумав, но потом опомнилась и забрала
назад. Такое письмо ни одна женщина по своей воле не дала бы прочесть другой. Там были
такие вещи, что я в жизни никому не смогу пересказать. Рада бы их позабыть, да никак. Он
хотел свести ее в могилу. Он ее убил.
Далглиш спросил:
- А вы уверены, что это он писал?
- Почерк был его, мистер Далглиш. Все пять листков исписаны его рукой. Только ее
имя сверху впечатано на машинке, и больше ничего. Я почерк мистера Сетона знала хорошо.
...Закладка в соц.сетях
