Жанр: Детектив
адам далглиш 3. Неестественные причины
... аптечке Мориса. И что Морис в свое
время взял в "Клубе мертвецов" мышьяк, а потом, как он мне сказал, положил на место. Ну а
вдруг не положил? Вдруг не смог себя заставить? Это на него похоже. И все подтвердят. Все
знают, как он писал "Смерть в кухонном горшке". Сделают анализ порошка в музейной
витрине, обнаружат, что это не яд. И получится, что смерть Дигби Сетона - трагическая
случайность, а виноват в ней его брат Морис. По-моему, шикарно, комар носу не подточит.
Даже жаль, что самого Дигби, который, несмотря на тупость, все же способен был оценить
мои находки, - что его нельзя посвятить в этот последний план.
С Морисом я могла бы легко разделаться посредством этого же мышьяка и увидеть
своими глазами, как он будет умирать в мучениях. Это-то совсем просто. Даже слишком.
Просто и бездарно. Смерть от отравы не отвечает ни одному из необходимых требований,
которые выдвигает убийство Мориса, а именно из-за этих требований его было так
интересно планировать и так приятно приводить в исполнение. Прежде всего, его смерть
должна иметь совершенно естественные причины. Иначе Дигби, как наследник, в первую
очередь оказывается под подозрением, а мне важно, чтобы наследство досталось Дигби без
всяких заминок.
Далее, он должен был умереть не в Монксмире, чтобы никому даже в голову не могло
прийти заподозрить меня. С другой стороны, мне нужно было, чтобы между его смертью и
жителями поселка просматривалась определенная связь: чем больше они натерпятся
неудобств, подозрений, страха, тем лучше. Мне надо свести с ними все счеты. И я хотела
держать расследование под своим надзором. Так что меня не устраивало, если это убийство
будет проходить по лондонскому ведомству. Интересно и на подозреваемых посмотреть, как
они будут себя вести, но главное - это не упускать из виду действия полиции. Мне надо
было находиться рядом и при случае дать им нужное направление. Не все получилось в
точности так, как было мною задумано, но почти все происходило с моего ведома. Ирония в
том, что сама я не всегда вела себя так, как было надо, зато все остальные поступали в полном
согласии с моим планом. Кроме того, требовалось учесть пожелания Дигби. Ему важно
было, чтобы от убийства тянулась ниточка к Л. Дж. Люкеру и "Кортес-клубу". У него были
другие цели, чем у меня. Необязательно даже, чтобы Люкер попал в число подозреваемых. А
просто чтобы он убедился, - что не один он смог совершить убийство и избежать
ответственности. Дигби нужна была такая смерть, которую полиция признала бы
естественной - потому что она и есть естественная, - а Люкер бы знал, что это убийство. Для
того и были ему отправлены отсеченные кисти. А сначала я кислотой сняла почти все мясо -
очень кстати оказался фотографический чулан в доме и кислотные реактивы, - хотя все
равно не нравилась мне эта посылка. Глупость и напрасный риск. Но я, так и быть, уступила
его капризу. По традиции смертнику полагается потакать. Исполнять те его желания, которые
безвредны.
Прежде чем я перейду к описанию того, как умер Морис, надо еще разъяснить два
обстоятельства, хотя и не имеющих прямого отношения к делу. Оба совершенно не важны, я
останавливаюсь на них просто потому, что они косвенно связаны с убийством Мориса и
благодаря им удалось бросить подозрение на Лэтема и Брайса. Я не приписываю себе
заслугу смерти Дороти Сетон. Это, конечно, моя работа, но я не ставила себе целью ее убить.
К чему зря стараться убивать женщину, которая сама рвется навстречу своей гибели? Ей все
равно оставалось жить недолго. Выпила бы она пузырек снотворного, или свалилась бы с
обрыва в море во время какой-нибудь из своих дурацких ночных прогулок, или сломала бы
шею, гоняя по окрестностям в машине с любовником, или просто бы упилась до смерти - так
или иначе, это был только вопрос времени. Меня это даже не особенно интересовало. Но
потом, вскоре после ее отъезда с Алисой Керрисон в Ле-Туке, я вдруг наткнулась на
исписанные от руки страницы. Это была великолепная проза. Мне жаль, что люди, которые
говорят, что якобы Морис Сетон не умел писать, лишены возможности ее прочесть. Если
затронуты его чувства, он умел находить такие слова, что от них тлела бумага. А тут все его
чувства были затронуты - обида, оскорбленное мужское самолюбие, ревность, злоба, жажда
отомстить. Кто лучше меня мог понять, каково ему? Должно быть, выразив это все на
бумаге, он испытал большое облегчение. И конечно, не на машинке, не мог же он допустить,
чтобы какая-то механика была посредником между его болью и его словами. Ему нужно
было видеть, как строки образуются под рукой. Он, понятно, не собирался посылать это.
Поедала я. Расклеила над паром очередное письмо к ней, он писал аккуратно раз в неделю, и
добавила эти страницы. Теперь, вспоминая, я даже сама не знаю, чего, собственно, ждала.
Просто, должно быть, не удержалась, забавно было. Даже если бы она не уничтожила
письмо, а привезла и предъявила ему, он не мог быть на сто процентов уверен, что не сам
положил его по оплошности в конверт. Я ведь хорошо его знала. Он всю жизнь боялся
своего подсознания, был убежден, что рано или поздно оно его выдаст. На следующий день я
получила удовольствие, наблюдая, как он переполошился - искал повсюду, мучился,
посматривал на меня: не знаю ли? На вопрос, не выбрасывала ли я его бумаг, я спокойно
ответила, что сожгла какие-то ненужные обрезки. Лицо у него сразу просветлело, он предпочел
думать, что я отправила его письмо в печку, не прочитав. Всякая иная возможность была
бы для него невыносима, вот он и верил, что дело обстояло так, как ему приятней, верил до
самой смерти. Письмо это так и не было обнаружено. Я, мне кажется, знаю, куда оно делось.
Но весь Монксмир уверен, что Морис Сетон написал своей жене что-то такое, из-за чего она
покончила с собой. А у кого, на взгляд полиции, больше причин для мести, чем у ее
любовника Оливера Лэтема?
Едва ли есть необходимость объяснять, что кошку Брайса убила я. Он бы и сам это
сразу сообразил, если бы не кинулся в отчаянье резать веревку - где уж ему было заметить,
что она завязана скользящим узлом. Если бы он не потерял голову, а осмотрел веревку и
петлю, то убедился бы, что мне, чтобы придушить его Арабеллу, надо было только чуть-чуть
приподняться в кресле. Но, как я и рассчитывала, ни хладнокровия, ни здравого смысла у
него не нашлось. Что виноват Морис Сетон, он ни на минуту не усомнился. Может
показаться странным, что я трачу время на разговоры об умерщвлении кошки, но дело в том,
что смерть Арабеллы занимала в моем плане определенное место. Благодаря ей легкая
взаимная антипатия между Морисом и Брайсом усилилась до настоящей вражды, так что у
Брайса, так же как у Лэтема, появилась причина для мести. Правда, смерть человека за
смерть кошки - это многовато, и я не надеялась, что полиция станет всерьез заниматься
Брайсом. Но вот изуродовать мертвое тело - другой разговор. Когда медэкспертиза покажет,
что Морис умер естественной смертью, сразу начнут искать, почему у него отрезаны кисти.
Главное, чтобы никто не заподозрил, зачем это на самом деле было нужно. И тут очень
удобно, что в Монксмире нашлось по меньшей мере два человека, раздраженных, плохо к
нему относящихся, и у обоих с ним счеты. Но есть еще две причины, почему я убила
Арабеллу. Во-первых, мне хотелось. Она была бесполезное существо. Жила, как Дороти
Сетон, за счет мужчины, который ее холил и ласкал, считая, что красота, даже безмозглая,
даже никуда не годная, имеет право на существование, просто потому что она - красота. Две
секунды агонии на веревке - и конец этим глупостям. А кроме того, смерть Арабеллы
послужила мне своего рода генеральной репетицией. Я хотела проверить, какая из меня
актриса, испытать себя в сложных условиях. Не будем сейчас тратить время на рассказ о том,
что я в себе открыла. Но я этого никогда не забуду - такое ощущение собственной силы и
вседозволенности, такая упоительная смесь из страха и восторга! После того случая мне еще
не раз доводилось это испытывать. Вот и сейчас, например, Брайс наглядно описал, в какое я
пришла расстройство при виде снятого с веревки тела, - со всеми малоаппетитными
подробностями моего состояния. И не все там было притворством.
Но вернемся к Морису. Совершенно случайно я узнала о нем одну вещь, которая
оказалась решающей для моего намерения, - он страдал сильнейшей клаустрофобией. Дороти
должна была, конечно, об этом знать. Ведь были же такие ночи, когда она милостиво
соглашалась делить с ним спальню. И, наверно, он не раз будил ее своими кошмарами, как
однажды разбудил меня, Я часто думаю, а что вообще ей было известно и делилась ли она с
Лэтемом? Тут пришлось мне пойти на риск. Но хотя, даже если делилась, что из того? Нет
никаких доказательств, что я это знала. Факт таков, что смерть Мориса Сетона вызвана
естественными причинами, и с этим не поспоришь.
Хорошо помню ту ночь два с небольшим года назад. Весь день лило, дул шквалистый
сентябрьский ветер. К вечеру, когда стемнело, непогода совсем разбушевалась. Мы работали
с десяти утра. Дело шло туго. Морис бился над последним из серии коротких рассказов для
одной вечерней газеты. Рассказы - не его жанр, он сам это знал. А тут еще срочно. Такую
работу он вообще терпеть не мог. За весь день я оторвалась только два раза - в полвторого
собрала легкий обед и в восемь приготовила сандвичи и суп. К девяти, когда мы кончили
ужинать, ветер выл надрываясь, и слышно было, как на берегу грохочет прибой. Даже Морис
не мог не понимать, что в такую погоду, затемно, я в своем кресле до дому не доберусь. Но
отвезти меня на машине он не предложил, а то ведь пришлось бы завтра ехать за мной -
хлопотно. Пусть я лучше останусь ночевать. Не поинтересовался, хочу ли я этого. Ему и в
голову не пришло, что я могу не согласиться, что я предпочитаю пользоваться своей собственной
зубной щеткой, своими собственными туалетными принадлежностями и даже спать
на своей собственной кровати. Всякие там тонкости и деликатности - это не про меня. Он
просто сказал, чтобы я достала простыни и постелила себе в комнате его жены, и сам зашел
поискать, что мне надеть на ночь. Почему сам, я не знаю. Наверно, он впервые после смерти
жены отважился открыть ее шкафы и выдвинуть ящики с ее бельем, а мое присутствие
давало ему повод для нарушения этого запрета, ну и поддержку. Теперь я захочу - могу
надеть любую из ее вещей, а могу изорвать в клочья, если мне вздумается, и мне уже почти
смешно вспоминать ту ночь. Бедный Морис! Он совсем забыл, какие они хорошенькие, эти
ажурные нарядные вещички из шелка и нейлона и как не подходят для моего скрюченного
тела. Я видела, какое у него было выражение лица, когда его руки так трепетно их
перебирали. О том, чтобы дать их мне, он и подумать не мог. Наконец, на самом дне нашлось
то, что он искал: старая шерстяная ночная рубашка Алисы Керрисон. Дороти один раз, по
Алисиному настоянию, ее надевала, когда болела гриппом и лежала в поту. Эту рубашку и
протянул мне Морис. Была бы его судьба другой, поступи он в ту ночь иначе? Наверно, нет.
Но мне приятно думать, что его руки, робко поднимавшие слой за слоем эту разноцветную
дребедень, на самом деле выбирали между жизнью и смертью.
А в начале четвертого меня разбудил его вопль. Спросонья я сначала подумала, что это
орут чайки. Но вопль повторился снова и снова. Я нашарила костыли и вошла к нему. Он
стоял у окна, испуганно прижался спиной и смотрел, не соображая, как разбуженный
лунатик. Я попробовала уложить его обратно в постель. Это оказалось совсем не трудно. Он
пошел со мной за ручку, будто маленький. А когда я его укрывала, вцепился в мой рукав и
попросил: "Не уходи! Подожди немножко! Мне опять приснился кошмар, то же, что всегда.
Будто меня хоронят заживо. Побудь здесь, пока я не усну". И я осталась. Сидела и держала
его руку, покуда пальцы не окоченели от холода и все тело не заныло. Он много тогда
рассказал мне в темноте о себе, о своем маниакальном страхе, но постепенно пальцы его разжались,
он перестал бормотать и заснул мирным сном. Подбородок у него при этом отвис,
вид стал дурацкий, уродливый и жалкий. Я никогда раньше не видела его спящим. Его
безобразие и беспомощность меня радовали, я чувствовала свою власть, это было так
упоительно, что даже страшно. В ту ночь, сидя у его постели и слушая его ровное дыхание, я
начала прикидывать в уме, как употребить то, что я о нем узнала, себе на пользу. Начала
строить планы, как я его убью.
Наутро он ни словом не обмолвился о том, что было ночью. Так я не знаю, может быть,
он начисто забыл свой кошмар и мой приход. Но не думаю. Вернее всего, не забыл, а просто
предпочел не вспоминать. Разумеется, ведь ни извинений, ни объяснений от него не
требовалось. Перед прислугой и домашней живностью не оправдываются в своих слабостях.
Потому-то так удобно, так полезно иметь в доме прирученную душу.
Время на обдумывание у меня было не ограничено, когда он умрет, не имело значения.
И от этого только увлекательнее - можно спланировать такое сложное, научное убийство,
какого нипочем не придумать, если поджимают сроки. Тут я согласна с Морисом. Впопыхах
шедевр не создашь. Под конец, правда, пришлось немного поторопиться, когда я обнаружила
и ликвидировала копию письма к Максу Герни, в котором Морис сообщал о своем
намерении изменить завещание. Но к тому времени мой окончательный план был уже месяц
как полностью готов.
С самого начала было ясно, что мне понадобится сообщник, и кто им должен стать,
тоже очевидно. Идея использовать Дигби Сетона для того, чтобы уничтожить сначала его
единокровного брата, а потом и его самого, была так великолепно дерзка, что иногда просто
дух захватывало. Но риск был вовсе не так велик, как кажется. Я хорошо знала Дигби, знала
его слабости и его силы. Он гораздо менее глуп и гораздо более жаден, чем считается,
довольно практичен, но с небогатым воображением, не особенно храбр, зато упрям и
настойчив. Но главные его черты - это слабая воля и большое тщеславие. Я использовала как
его способности, так и недостатки. Манипулируя им, я почти не делала ошибок, ну а что кое
в чем я его недооценила, так это не страшно, можно было ожидать худшего. И выход проще
простого. В настоящее время он стал мне не только обузой, но и помехой, впрочем, терпеть
уже недолго. Если бы он был надежнее и не так действовал мне на нервы, я, наверно,
оставила бы его жить еще год-полтора. Чтобы не платить налог на наследство как дальняя
родственница. Но из соображений экономии делать глупости я, конечно, не стану.
Я не стала выкладывать Дигби Сетону прямо сразу план убийства Мориса, а подошла
тоньше. Предложила вроде как бы хитрый розыгрыш. Он, понятно, не долго в это верил, но
долго и не требовалось. Просто, когда мы с ним это дело обсуждали, слово "убийство" не
произносилось. Он знал, и я знала, но вслух не говорили. А делали вид, будто ставим
эксперимент, пусть и небезопасный, но совершенно без злого умысла - хотим показать
Морису, что человека можно тайно перевезти из Лондона в Монксмир, и притом даже без
его ведома и согласия. Эта версия в случае чего могла послужить нашим оправданием. Если
бы дело провалилось и нас бы обнаружили с телом на руках, у нас уже было заготовлено
объяснение - и поди его опровергни. Якобы мистер Сетон предложил нам пари, что мы не
сумеем захватить его и силком переправить в Монксмир - полиция нас задержит. Он будто
бы собирался использовать такой сюжетный ход в своей очередной книге. Нашлось бы
много свидетелей, которые подтвердят, что он любил все описываемое лично опробовать и
очень пекся о достоверности. И если в пути он неожиданно умер от разрыва сердца, мы-то
чем виноваты? Смерть в результате несчастного случая - возможно. Но уж никак не
убийство.
По-моему, какое-то время Дигби в это чуть ли не всерьез верил. И я старалась его веру
поддерживать. Редко кто из мужчин имеет мужество и силу духа, чтобы хладнокровно
строить план убийства, Дигби далеко не из таких. Ему нужно подавать неприятную правду в
нарядной упаковке. На реальность он закрывает глаза. Как, например, он закрывал глаза на
правду обо мне.
Он убедил себя, что речь идет просто о безобидной игре с несложными правилами, где
нет опасности, а выиграть можно двести тысяч фунтов, и уж после этого стал обсуждать со
мной детали плана. Я поручала ему только то, что было в пределах его специфических
талантов; и нисколько не торопила. Во-первых, он должен был раздобыть подержанный
мотоцикл с продолговатой коляской в форме торпеды. Купить их порознь, за наличные и в
такой части Лондона, где его не знают. Потом купить или снять квартиру, по возможности на
отшибе и с ходом в гараж, и чтобы Морис не знал адреса. Все это было сравнительно просто,
и я в целом осталась довольна тем, как действует мое живое орудие. Для меня это, пожалуй,
было самое трудное время. От меня самой почти ничего не зависело. Я могла взять дело в
свои руки и направлять развитие событий только после того, как труп Мориса попадет в
Монксмир. А пока оставалось полагаться на то, что Дигби точно выполнит данные ему
инструкции. В "Кортес-клубе" он все устроил сам, мне лично не очень нравился его план
заманивания Мориса на Кэррингтон-Мьюз. По-моему, так было слишком сложно и опасно.
Можно бы придумать что-нибудь понадежнее и попроще. Но Дигби непременно хотелось
подключить "Кортес-клуб". Он жаждал произвести впечатление на Люкера.
И я решила, пусть делает по-своему, мне-то это ничем не угрожало. И надо признать,
получилось все буквально так, как он задумал. Дигби вроде бы поделился с Лили Кумбс
насчет пари - будто бы Морис побился на две тысячи, что его не сумеют похитить, - и
попросил ее помочь, за сотню наличными. От нее только требовалось проследить, когда
появится Морис, наболтать ему что-нибудь про торговлю наркотиками и подсунуть адрес на
Кэррингтон-Мьюз, мол, там он сможет получить подробные сведения. Не попался бы он на
удочку - не надо. У меня было в запасе еще несколько способов заманить его в
Кэррингтон-Мьюз, какой-нибудь другой бы сработал. Но он, конечно, попался. Разве он мог
не поехать? Ведь это надо для его новой книги. Во имя служения искусству. Дигби, навещая
брата, в своих рассказах всегда старался лишний разок упомянуть "Кортес-клуб" и Лили
Кумбс; Морис, понятное дело, уже завел на нее отдельную карточку, авось пригодится. Так
что, когда он осенью перебрался, как обычно, на две недели в Лондон, можно уже было с
уверенностью предсказать не только то, что он остановится в "Клубе мертвецов", в своей постоянной
комнате, куда не надо подыматься в невыносимо тесном для клаустрофоба лифте,
но и то, что непременно выберет вечерок и заявится в "Кортес-клуб". Дигби даже дату
угадал, когда он приедет, и предупредил Лили Кумбс. Словом, Морис приманку проглотил.
А как же. Во имя служения искусству он был готов отправиться хоть в ад. В ад и попал.
А после того как Морис появился на пороге Кэррингтон-Мьюз, задача у Дигби была
совсем простая. Быстрый удар кулаком как раз такой силы, чтобы отправить гостя в нокаут,
но при этом не оставить следов - плевое дело для бывшего чемпиона по боксу. Переделка
мотоциклетной коляски в небольшой гробик на колесах - пара пустяков для того, кто в
одиночку построил парусную лодку. Коляска уже стояла готовая, в гараж был ход прямо из
дома. Малорослый, тщедушный Морис, без сознания, тяжело дышащий - Лили, как было
условлено, позаботилась, чтобы он выпил лишнего, - был уложен в узкую коляску, и крышка
отверстия забита гвоздями. В бортах, разумеется, были просверлены отверстия. В мои планы
вовсе не входило, чтобы он задохнулся. После этого Дигби выпил полбутылки виски и
отправился обеспечивать себе алиби. На какие часы оно понадобится, мы точно предсказать,
понятно, не могли, и это внушало некоторое беспокойство. Обидно было бы, если бы Морис
умер слишком рано. Что он умрет, и умрет в муках, не подлежало сомнению. Вопрос был
только в том, сколько будут длиться эти муки и когда они начнутся. Но я велела Дигби
сделать так, чтобы его задержали сразу же, как только он окажется на безопасном
расстоянии от дома.
На следующее утро, когда его выпустили, Дигби сел на мотоцикл с коляской и отправился
в Монксмир. На Мориса он смотреть не стал. Я не велела ему открывать коляску, да
его, я думаю, и не тянуло. Он все еще жил в мире успокоительного вымысла насчет пари,
который я для него сочинила. Предугадать, как он себя поведет, когда нельзя будет больше
притворяться, я, конечно, не могла. Но в то утро он наверняка выехал из Кэррингтон-Мьюз в
приятном возбуждении, как школьник, которому отлично удался невинный розыгрыш. По
пути у него не было никаких неприятностей. Черный клеенчатый комбинезон, шлем и
защитные очки сделали его, как я и рассчитывала, совершенно неузнаваемым. В кармане у
него лежал железнодорожный билет от Ливерпул-стрит до Саксмандема, предварительно он
еще отправил из Уэст-Энда в "Сетон-хаус" мое описание "Кортес-клуба". Я его напечатала
заранее на машинке Мориса, надев на правую руку варежку, а пальцы левой перебинтовав.
При перепечатке, разумеется, все можно подделать, кроме самой машинки. А отрывок про
изуродованный труп, плывущий в лодке по морю, был напечатан Морисом и найден мною в
его бумагах. Мысль воспользоваться им в качестве тонкой добавки к моему плану пришла
мне в голову, когда я услышала, что это мисс Кэлтроп подсказала Морису такое начало для
книги. Она сделала подарок не только Морису, но и мне. Он дал направление всему моему
замыслу, и я употребила его с блеском.
Но была еще одна важная деталь моего плана, о которой я до сих пор не упомянула.
Как ни странно, хоть я ожидала трудностей, но уговорить Дигби Сетона жениться на мне
оказалось проще всего. Я опасалась, что на это понадобятся недели хитроумных
уламываний. А у меня этих недель не было. Обо всем надо было условиться в те редкие
выходные, когда Дигби приезжал в Монкс-мир. Я разрешила ему писать мне, так как знала
наверняка, что его письма будут сожжены, но сама не писала никогда, и по телефону мы
тоже не разговаривали. Да и вообще, оказать на него воздействие, чтобы он согласился с
этой частью моего плана, пусть и неприятной, но необходимой, - такие дела по почте не
делаются. Я даже подумывала, как бы из-за одного этого пункта все не лопнуло. Но тут я его
недооценила. Он все же был не совсем уж дурак. Иначе я бы никогда не воспользовалась его
помощью, чтобы его же уничтожить. Но он умел смириться перед неизбежностью. И в конце-то
концов, это ведь было в его интересах. Чтобы получить деньги, ему требовалась жена.
На примете у него никого не было. Жена, которая стала бы предъявлять претензии и
вмешиваться в его личную жизнь и, может быть, даже захотела, чтобы он с ней спал, ему уж
никак не была нужна. И самое главное, он понимал, что должен жениться на мне вот из
каких соображений. Доказать, что мы убили Мориса, возможно было бы только в том
единственном случае, если бы дал показания один из нас, а жена против мужа давать
показания не может. Разумеется, мы условились, что через приличное время разведемся, и я
согласна была удовольствоваться после развода самой скромной суммой. Не совсем уж
мизерной, чтобы не возбуждать подозрений, но скромной. Могла себе позволить. Ему нужен
был брак со мной, чтобы гарантировать мое молчание и чтобы прибрать к рукам денежки. А
мне нужен был брак с ним, чтобы все его состояние досталось мне. Как его вдове. Мы
зарегистрировались в Лондонской конторе гражданских актов 15 марта. Он взял напрокат
машину, заехал за мной рано утром. Как мы выехали, никто не видел. Естественно, ведь
Селия Кэлтроп была в отъезде и не могла неожиданно нагрянуть в гости. Оливер Лэтем и
Джастин Брайс отправились в Лондон. Где находилась в это время Джейн Далглиш, не знаю,
не имеет значения. А Морису я позвонила и предупредила, что больна и работать не приеду.
Он подосадовал, но не выразил беспокойства, а что он заявится навестить больную, можно
было не опасаться. Морис болезни терпеть не мог. Если бы это его собака занемогла, он бы,
конечно, забеспокоился. Но ведь собаку он любил. Мне приятно думать, что он, возможно,
был бы сейчас жив, если бы относился ко мне лучше, заехал проведать и, не застав,
задумался бы, куда я делась и почему солгала.
Но время и пленка подходят к концу. С Морисом Сетоном я счеты свела. И теперь
торжествую, а не оправдываюсь. Осталось еще кое-что, о чем надо рассказать.
Дигби на мотоцикле с коляской приехал к "Дому кожевника" без чего-то шесть вечера
в среду. Уже темнело, никто ему не встретился. Здесь не гуляют после наступления темноты.
Морис был, конечно, давно мертв, Дигби, когда выдирал гвозди и вскрывал крышку коляски,
побледнел как полотно. Наверно, ожидал увидеть лицо покойника, искаженное гримасой
ужаса, и укоризненно выпученные глаза. В отличие от меня, он не читал собранные
Морисом пособия по судебной медицине и не знал, что после смерти происходит
расслабление мышц. А обнаружив, что лицо у его жертвы спокойное, обыденное,
совершенно неосмысленное, не выражающее ни гнева, ни укора, он сразу заметно
приободрился. Правда, я забыла его предупредить насчет трупного окоченения. И он не был
готов к тому, что придется ломать застывшие коленные суставы, чтобы усадить труп в мое
инвалидное кресло и в таком виде свезти к воде. Эта необходимая пустячная операция ему
была не по душе. До сих пор помню, как он смеялся дрожащим тонким голосом, когда
оказалось, что тощие ноги Мориса в дурацких полосатых брючках торчат вперед - ну просто
соломенное чучело на шестах! Потом, когда Дигби стукнул хорошенько, они освободились и
стали болтаться, не доставая подножки, как у маленького. После этого небольшого акта
насилия над трупом с Дигби произошла перемена. Кисти я собиралась отрубить сама,
хотелось размахнуться и тяпнуть топором от души. Но Дигби у меня его отнял и молча ждал,
чтобы я выложила руки на банку. Я бы, мне кажется, рубила поаккуратнее. Но навряд ли с
большим у
Закладка в соц.сетях
