Жанр: Детектив
Вендетта для святого
...дет
передано куда надо, если обладатель конверта не будет регулярно получать от меня
вестей. Такие штуки практикуются издавна и все ещё срабатывают. И не думай, что
заставишь меня позвонить этому человеку и заявить, что все в порядке, потому что если я
не воспользуюсь оговоренным кодом, там поймут, что кто-то держит меня на мушке.
- Я думаю, ты блефуешь, - ледяным тоном сказал Дестамио. - Но это не имеет
значения. Прежде чем сдохнуть, ты скажешь мне, у кого конверт и какой код.
- Ты так думаешь?
Дестамио несколько секунд выдерживал неподвижный, спокойный взгляд Святого,
потом откуда-то, из района его пупка вырвался хриплый хохот, как глухой отзвук
землетрясения, раздвинув щель его безгубого рта.
- Не делай вид, что ты крутой. Я видел много таких, уделанных разными
способами, и мало кто из них не проболтался. Но сегодня этого уже не нужно. У нас есть
научные методы развязывать языки, и мы сразу будем знать, говоришь ли ты правду.
Поэтому я не собираюсь тебе ничего обещать, как раньше. Просто сделаем укол, а когда
ты все выложишь, сам пристрелю тебя. - Он подошел к дверям и позвал: - Энтра,
дотторе*.
Саймон Темплер почувствовал, как замирает его сердце, и не только в переносном
смысле. Аль Дестамио явно не шутил. Даже Святой со всей своей отвагой и выдержкой не
мог бы противостоять химическим средствам. С улыбкой идиота говорил бы правду и
только правду, и тогда помоги ему Господь.
Вошедший мужчина был коренастым и полным, он ничуть не походил на
Дестамио. Ему даже не нужен был опознавательный знак в виде черной врачебной сумки,
которую он держал в руках.
- Кто пациент? - спросил он, как будто придя домой с визитом.
- Это я, если хотите прописать мне что-нибудь от головной боли, то лучше всего
стакан виски со льдом, - сказал Саймон.
Не реагируя, доктор открывал свою сумку.
- У вас нет противопоказаний? - спросил он равнодушным голосом
специалиста. - Случается, пентотал натрия дает побочные эффекты, как, впрочем, и
скополамин. Иногда трудно определить, что из них лучше.
- У меня аллергия на шарлатанов, - отрезал Святой. - Но не хочу быть
невежливым. Возможно, вы авторитет среди коновалов.
- Афреттате, дотторе**, - подгонял Дестамио.
* Entra, dottore (итал.) - входите. доктор. (Примеч. пер.)
** Afrettate, dottore (итал.) - торопитесь, доктор. (Примеч. пер.) .
Но доктор был невозмутим. Он неторопливо вынул ампулу с прозрачной
жидкостью и шприц, наполнил его и, подняв вверх, привычным жестом выдавил излишек
жидкости, чтобы убрать пузырьки воздуха. Это явно было излишней предосторожностью,
если учесть обещанную Дестамио программу, сулившую лучшие результаты, чем
случайная закупорка.
Святой напряг кулаки, пробуя, как они связаны. Оказалось, они спутаны тонкой
веревкой, ветхой от времени, эластичной и поддающейся растяжению, что он мог
использовать, но чтобы это сделать, надо было придать плечам определенное положение,
хорошо известное каскадерам для поддержания максимального равновесия, и
мобилизовать все силы его необыкновенных мышц. Знал, что в конце концов сумеет
освободиться, но предстоит несколько трудных минут. Ног ему не связали, и, пока врач
приближался, Саймон собрал все силы и прицелился, приготовившись нанести
безжалостный удар, который, если бы удался, несомненно, вызвал бы перерыв в
процедуре допроса. Любыми средствами, не останавливаясь ни перед чем, ему нужно
было выиграть драгоценное время. Оно чудесным образом было даровано ему человеком,
который был похож на кого угодно, только не на посланца провидения и который в эту
самую минуту широко распахнул двери и протарахтел что-то Дестамио на местном
наречии. Саймон не разобрал ни слова, но на того, к кому обращались, сообщение
подействовало немедленно. Дестамио повернулся и, чертыхнувшись, торопливо
направился своей утиной походкой к дверям.
- Подождите, пока я вернусь, - бросил он через плечо, выходя.
Саймон пригляделся к доктору, который осторожно положил шприц в сумку и
подошел к окну. Отодвинул грязную штору, распахнул окно, и Саймон без помех смог
увидеть ночное небо. Отсутствие решеток было почти символичным; Саймон
почувствовал внезапный прилив надежды. За его спиной мышцы рук торопливо, но
аккуратно напрягались, натягивая веревки, делая все возможное, чтобы использовать
посланный небесами шанс на спасение, избегая одновременно резких движений, которые
могли бы его выдать. .
- Что там случилось такое необычное, дотторе, - спросил он, не столько ожидая
ответа, сколько стараясь заглушить звуки своих упражнений.
- Это дон Паскуале, - сказал доктор, стоя к Саймону спиной и продолжая
дышать свежим воздухом. - Он очень стар и очень болен, и кроме меня здесь ещё два
медика, только чтобы ещё раз доказать, что наука может облегчить старость, но никогда
её не излечит.
- Простите мне мое невежество, но кто такой дон Паскуале? И почему столько
возни с его особой?
Доктор обернулся и с интересом взглянул на него.
- Ваше невежество действительно удивительно для человека, который обладает
информацией, крайне нужной мафии. Дон Паскуале стоит во главе организации, а когда
он умрет, придется выбирать нового вождя. Вот почему все остальные доны тоже тут.
- Грифы слетаются... - Саймон старался не показать того усилия, с которым
напрягались и расслаблялись его мышцы. - Мне кажется, мой толстый приятель дон
Алессандро хотел бы занять это место.
- Сомневаюсь, что его изберут. Слишком долго он не был на родине. Здесь на юге
мы держимся замкнуто и несколько подозрительны в отношении всего заграничного.
- Что, кажется, никогда не мешало вашему экспорту эмиссаров мафии в менее
замкнутые страны, вроде Соединенных Штатов. Думаю, ваша организация успешно
соединяет свои бандитские схватки с международным опытом.
Доктор равнодушно пожал плечами. Или он был слишком сдержан, чтобы дать
втянуть себя в дальнейшую дискуссию, или просто не интересовался, для чего Саймон
оказался здесь. По-прежнему смотрел на Саймона так равнодушно, как будто разглядывал
анатомический атлас, и Святой отчаянно напрягал свою изобретательность, чтобы
придумать какой-то иной способ отвлечь внимание от все ещё продолжавшихся
упражнений.
Потом оба обернулись на звук открывшихся дверей. В них показался тот же
посланец, который отозвал Дестамио.
- Ты, - обратился он к Саймону на нормальном итальянском языке, - пошли со
мной.
- Синьор Дестамио хочет, чтобы он был здесь, потому что ему надо лечиться, -
возразил доктор без всякого выражения.
- Это придется отложить, - отрезал мужчина. - За ним посылает дон Паскуале.
4
После такого разъяснения доктор тут же утратил интерес и занялся укладкой
сумки, пока посланец поднимал Саймона с кровати, помогая ему встать на ноги. Они
прошли затхлым коридором, по нескольким каменным ступеням поднялись в огромную
кухню, потом через ещё один короткий коридор и ещё одни двери вошли в обширный зал
в стиле барокко с роскошными коврами, картинами, коллекцией оружия и
великолепными резными деревянными панелями. Тут Саймон понял, что каморка, в
которой он пришел в себя, была только жалким чуланом в подвале дома, который вполне
заслуживал название "палаццо".
Тут было полно мужчин в черных облегающих костюмах, оттопыривавшихся под
мышками, на всех лицах застыло выражение врожденной враждебности. Не нужно было
других доказательств, что он проник в самое сердце вражеского лагеря, хотя и не совсем
тем способом, каким хотел.
Посланец подтолкнул его к парадной лестнице, которая начиналась из центра зала.
По ней поднялись на галерею, откуда Саймона направили через полуоткрытые двери в
прихожую. За ней находились запертые двери, очень импозантные, в которые посланец
деликатно постучал. Изнутри не последовало никакого ответа, но он, казалось, его и не
ожидал, раз тихонько нажал на ручку и открыл дверь. Сам он остался снаружи, а Саймон
от его толчка оказался внутри комнаты.
Это была спальня, своими пропорциями соответствующая ранее виденным
комнатам, со стенами, покрытыми темно-красным бархатом, заставленная крупной и
уродливой мебелью, почерневшей от старости.
Окна, тщательно запертые от нездоровых ночных миазмов, так же эффективно
задерживали полузатхлые, полулекарственные запахи больничной палаты. Воде кровати с
широким балдахином стоял эмалированный металлический столик, заставленный
пузырьками аптечного вида и прочими лекарствами, около которого крутились двое
мужчин того же бесспорно профессионального вида, что и медик, посетивший Саймона,
один худой и седой, другой низенький, с испанской бородкой..
Остальные мужчины, собравшиеся возле постели, были пожилыми и создавали
особую атмосферу личного авторитета, несмотря на подобострастие) выказываемое
центральной фигуре всей композиции. Их было четверо, все за пятьдесят. Пожалуй,
старшим был Дестамио. Толстый мужчина с гладкой кожей, в очках, мог сойти за шефа
предприятия международного масштаба, у другого был жесткий взгляд и фигура боксера,
а густые усы придавали ему псевдоармейский вид. Самый молодой, нервный, судя по
первому впечатлению, был почти так же высок и тонок в талии, как Святой, но с носом
гигантских размеров, которому мог бы позавидовать андорский кондор. Убедившись
посредством зеркала, что ему никак не удастся уменьшить свой орган обоняния, хозяин
носил его с вызовом, который привел бы в восторг Сирано де Бержерака.
Это было ближайшее окружение - вассалы, собравшиеся вокруг смертного ложа
своего короля, чтобы отдать ему долг и решить вопрос о наследнике. Они обернулись,
чтобы взглянуть на Святого, одним резким движением, как связанные ниточками
марионетки, оставляя свободным подход к ложу.
В свои лучшие годы лежавший там человек, судя по крепости его сложения, был
великаном. Но какая-то страшная болезнь ухватила его своими костлявыми руками,
уничтожая клетку за клеткой, приковав его к ложу, на котором он вскоре должен был
умереть. Уже были видны признаки приближавшейся неизбежной смерти. Кожа, когда-то
обтягивавшая мышцы, теперь свисала на шее вялыми складками. Под ввалившимися
глазами появились черные пятна, а седые волосы, редкие и безжизненные, упали на
клочковатые брови. Но тяжелая болезнь не лишила его привычки приказывать. Глаза его
сияли огнем безумия или мученичества, в голосе, хотя и ослабшем, звучали тона оперного
баса:
- Вэни куи*.
*Veni qui (итал.) - иди сюда. (Примеч. пер) .
Это была не просьба и даже не приказ, а только переданная словами уверенность в
подчинении. В такой манере в прошлом должны были обращаться к народу абсолютные
монархи, владыки жизни и смерти своих подданных, и дон Паскуале был одним из
последних наследников такого рода власти.
Но Саймон помнил, что это было не достойное уважения королевство, а
безжалостное тайное общество, не считавшее отвратительным ни одно преступление,
если оно приносило достаточную прибыль. Он счел королевско-церковную атмосферу
этого сборища совершенно неуместной. Губы его искривила цинично-издевательская
усмешка.
- Чао, Паскуале, - весело бросил он, как коллега коллеге.
Тут же почувствовал, как окружавшие Паскуале вожди вздрогнули и застыли при
таком оскорблении величества, но человек, подпертый подушками, казалось, вообще не
обратил на это внимания, возможно, потому, что не поверял своим ушам, или потому, что
для его верховной власти это имело не большее значение, чем ковыряй он в носу.
- Значит, это тебя называют Святым. Когда-то давно ты уже доставил нам
неприятности. Алессандро, что Святой натворил на этот раз?
- Он собирается наделать мне неприятностей. Наступает мне на пятки, шпионит
за мной, проник в мою семью, выспрашивал, пытался меня шантажировать. Нужно
допытаться, что ему известно и кому это известно еще, а потом убрать.
- Ладно, но зачем ты притащил его сюда?
- Я думал, это самое надежное место, а кроме того, я не хотел отлучаться отсюда
в такую минуту...
- Какой информацией мог обладать Святой, чтобы шантажировать Алессандро?
- Вмешался новый голос, и Дестамио даже подпрыгнул при его звуке. Принадлежал он
мужчине с величественным носом, в котором Саймон инстинктивно определил наиболее
активного члена Совета.
- Ничего, Сирано, ничего особенного, - голос Дестамио звучал ещё более
хрипло, чем обычно. - Но я хочу знать, с чего вдруг он вообразил, что может доставить
мне неприятности и с кем он работает, чтобы покончить со всем этим.
- Если он не представляет опасности, то чего ты боишься, Алессандро? -
безжалостно настаивал он. - Чем здесь тогда заниматься?
- Баста, - прервал хозяин, прежде чем Дестамио нашел слова. - Можете
подождать с вашими склоками, пока я умру. А до того я решаю.
Его губы едва шевелились, а на бледном лице не было никаких следов оживления
или волнения. Только глаза, невероятно живые, снова смотрели на Святого с почти
физически ощутимой сосредоточенностью.
- Я давно хотел посмотреть на тебя, Саймон Темплер, - продолжал он на
классическом итальянском, который, очевидно, служил компенсацией разницы
диалектов, которые были свойственны большинству присутствующих и которые делали
сицилийца таким же непонятным для жителя Калабрии, как и для любого иностранца. -
Никто из тех, кто бросал вызов мафии, не оставался в живых так долго, как ты. И вот ты
снова стоишь на нашем пути. Но я не уверен, неизбежно ли тебе быть нашим врагом.
Опираясь на нашу мощь, ты мог бы стать гораздо богаче, чем сейчас. С твоей ловкостью и
отвагой мы могли бы стать ещё сильнее.
- Значит ли это, - медленно спросил Саймон, - что ломе всего, что было, ты
предложил бы мне шанс присоединиться к вам?
- Это возможно, - сказал дон Паскуале. - Такие вещи случались. Даже великие
народы, бывшие смертельными врагами, становились союзниками.
Святой на миг задумался, прикидывая, какую пользу он мог бы извлечь из такого
фантастического предложения и как долго он мог бы вести такую игру. Перед его
мысленным взором пронеслось множество различных возможностей.
Но впервые в жизни непроницаемость его лица не стада преградой для
неотрывного испытующего взгляда.
- Но нет, - дон Паскуале заговорил раньше, чем Святой смог сформулировать
ответ, - ты думаешь только о том, как бы это использовать, чтобы выбраться из
ситуации, в которой ты оказался. Вот почему мне нужно было тебя увидеть, самому
услышать твой ответ. Аудиенция окончена.
Дестамио толкнул Святого так, что тот налетел на бандита, ждавшего за дверью, и
рявкнул:
- Забери его обратно и запри как следует!
Массивные двери захлопнулись; эскортировавший Саймона бандит схватил его за
локоть и силой потащил через прихожую, галерею и по великолепной лестнице так грубо,
что Святому пришлось напрячь все силы, чтобы сохранить равновесие и не слететь по
ступеням вниз головой.
Последний удар коленом швырнул его в ту же камеру. Двери захлопнулись, и ключ
заскрежетал в замке. Теперь, оставшись в одиночестве, Святой мог приложить все силы,
чтобы избавиться от пут. Меньше чем через три минуты одна рука его уже была свободна,
а с другой он свивал остаток веревки. Еще не сбросив её на пол, он одним прыжком
оказался у окна.
До того он понятия не имел, как долго был без сознания после удара по голове в
мавзолее, а связанные руки не позволяли взглянуть на часы. Но сейчас, когда лампочка
осталась за спиной, он увидел, что небо уже посерело от первых признаков рассвета. И
этих жалких проблесков оказалось достаточно, чтобы стало ясно, почему его похитители
оставили открытым окно без решетки.
Палаццо прилепилось к самому краю пропасти. Окно, из которого он выглядывал,
находилось в гладкой стене без какого бы то ни было отверстия на пятнадцать футов в
одну и другую сторону. Внизу стена сливалась с вертикальной скалой, служившей
фундаментом. Еще ниже скала отвесно падала в непроницаемую тьму. .
КАК САЙМОН ТЕМПЛЕР РАЗГУЛИВАЛ ПО СОЛНЦЕПЕКУ
И ПИЛ ИЗ РАЗНЫХ БУТЫЛОК
Пиджак Святого исчез, и карманы брюк были опустошены полностью, кроме
горсти мелочи, оставленной словно в насмешку. Он взял пятилировую монету и, просунув
в окно руку, бросил её в пропасть. Как ни напрягал слух, звук удара, однако, не долетел.
Что бы там внизу ни было, до него было очень далеко.
Двери шансов не оставляли. Они были сделаны солидно, из толстых досок,
соединенных в шип и окованных железом; с замком, вероятно, можно было
поупражняться соответствующими инструментами, но ни при себе, ни в пустой камере не
было ничего, чем можно было бы воспользоваться. Окно же могло оказаться
разновидностью русской рулетки с пятью вместо одного патронами в барабане, тем не
менее это был единственный возможный путь к спасению. А оставаться - означало
верную смерть.
Не теряя времени, Саймон содрал с кровати покрывало и начал рвать его на узкие
полосы. Связанные вместе с веревкой, снятой с запястий, они давали около тридцати
футов длины, правда, сомнительной прочности. Он, как и все, часто читал об этом
способе, но не имел случая в нем практиковаться. Испытать импровизированный канат не
было другой возможности, кроме как тянуть изо всех сил; при этом никаких дефектов
вроде бы не обнаружилось. Не прошло и десяти минут, как один конец веревки был уже
привязан к раме кровати, а та уперта в стену под окном так, чтобы этот
импровизированный спасательный канат свешивался как можно ниже. Саймон сел на
подоконник, свесив ноги в бездну, и насколько возможно оценил ситуацию. Хоть детали
пропасти внизу ещё были скрыты утренней мглой, небо начинало быстро светлеть, все
подробнее проясняя детали топографии местности.
Скала, на которой возвышалось здание, была частью одного из склонов узкой
долины, вдоль которой растянулось небольшое селение с высоким шпилем церкви,
возвышающимся над белесыми домами. За местечком снова вздымались холмы, а вдали
- даже высокие горы, закрывавшие небо. С левой стороны сквозь рассеивавшийся туман
можно было различить тонкую нитку дороги, взбиравшейся по противоположному
склону; справа, как казалось отсюда, дорога спускалась вниз. Удерживаясь одной рукой и
высунувшись как можно дальше, он был вознагражден видом солнца, отражавшегося
вдали в воде. Значит, дорога справа вела к морю и должна была стать путем его бегства.
Он не имел понятия, где находится, но знал, что внутренние районы Сицилии почти
полностью занимают горные цепи, а все главные дороги тянутся вдоль побережья этого
треугольного острова, соединяя крупные города, лежащие у моря.
За дверьми снова раздались шаги и послышался металлический скрежет ключа в
замке. Если он вообще собирался отсюда сматываться, оставался, пожалуй, последний
шанс.
Он развернулся, соскользнул с подоконника и повис, удерживаясь только
кончиками пальцев. Потом ухватил одной рукой самодельный канат и постепенно
перенес на него вес тела, проверяя прочность. Старый брезент растянулся, но не
разоримся; теперь главным желанием Саймона стало как можно скорее расстаться со
своим канатом, поэтому, спускаясь со скоростью циркового акробата, он старался
избегать рывков, которые могли бы превысить предел прочности сомнительного
спасательного средства.
Он был на середине спуска, когда в окне над ним показались вытаращенные глаза,
и ещё на два ярда ниже, когда потрясение оформилось в слова:
- Че коза фаи? *
*Che cosa fai? (итал) - Что вы делаете? (Примеч. пер) .
Учитывая, что человек, задавший подобный вопрос, в этих обстоятельствах не мог
всерьез ожидать ответа, Саймон вопрос проигнорировал и стал ещё больше внимания
уделять своим гимнастическим упражнениям. Он смотрел вниз, когда человек наверху
вынул револьвер, и узнал об этом, только услышав грохот выстрела и визг пули,
срикошетившей от стены возле головы. Нужны были железные нервы и стальное
самообладание, чтобы не нарушить ровного ритма спуска, но Саймон был больше
обеспокоен прочностью каната, чем квалификацией стрелка наверху.
Потом он услышал голос Аля Дестамио, громко препиравшегося со стрелком. Ему
показалось, что Аль не желает дальнейшей стрельбы, но причины этого не могли его
слишком обрадовать. Пока они спорили, Саймон съехал ещё ниже и повис на конце
каната. Судорожно сжимая его в руках, он взглянул вниз и увидел, что его ноги ещё на
целый метр не достигают основания стены, фундамент которой начинался в полуметре от
края скалы. Ниже этого края стена круто падала вниз под углом градусов в восемьдесят, и
высота этого обрыва была достаточна, чтобы раскрыть парашют, об отсутствии которого
Саймон в этот миг горько пожалел. Тем более что спор в окне над ним очевидно
разрешился компромиссом, поскольку кто-то начал отчаянно трясти и дергать его
единственную опору. Ничего не оставалось, как рискнуть ещё раз. Он разжал руки и
прыгнул...
Приземлился мягко, на пальцы, согнув колени, чтобы погасить инерцию. Обломки
и мусор скатились в обрыв, но скала оказалась достаточно прочной. Он чуть отдохнул,
прижавшись к гладкой стене здания и завидуя осьминогам с присосками на щупальцах. На
расстоянии двадцати шагов справа от него был поворот за угол. Добравшись туда, он мог
определить свои дальнейшие шаги в зависимости от того, какие там откроются
возможности. Далее его план не распространялся, и, как оказалось, не зря. Один из
охранников, видимо, уже находившийся снаружи, услышав выстрелы, высунулся из-за того
угла, к которому направлялся своим опасным маршрутом Саймон.
- Буон джорно*, - сказал Святой с максимальной убедительностью. - Скажите,
я здесь пройду в ванную?
*Buon giorno (итал.) - здравствуйте, добрый день. (Примеч. пер.) .
Реакция была столь же ясной и недвусмысленной, как трюк с замедленной
съемкой в немых фильмах. Отвисшая челюсть охранника превратила его удивленный рот
в подобие вытянутого о, демонстрируя интересную коллекцию золотых зубов вперемежку
с почерневшими корнями их менее привлекательных соседей, которым ещё не подошла
очередь укрыться золотом.
- Че коза фаи?
- Эббене*, - ответил он, осторожно опускаясь на одно колено, другую ногу он
опустил в обрыв, нащупывая опору. - Знаете, были жалобы на фундамент этого замка.
Нельзя, чтобы конец, дона Паскуале наступил раньше времени от того, что комната, в
которой он лежит больной, обвалилась под ним. Поэтому меня вызвали для проверки
состояния кладки. Мы подозреваем грунтовые воды. Вы считаете это правдоподобным?
Эббене - итал. - все в порядке (прим. пер.)
Мнение его слушателя, который в тупом оцепенении стоял как
загипнотизированный, пока Святой до подбородка не исчез под скальным выступом, так
и осталось неизвестным, потому что тот отлетел назад и вместо него появился человек,
стрелявший из окна наверху.
- Назад! - закричал он с идиотской самоуверенностью, одновременно пытаясь
прицелиться.
- Очень жаль, но мой профсоюз разрешает мне только спускаться вниз. Если вы
хотите, чтобы я поднимался, придется вам обеспечить лифт.
Этот рассудительный ответ не остудил запала стрелка, но у того возникли
дополнительные трудности, вытекавшие из возникшего положения. Пропасть начиналась
прямо у его ног, а Цоколь здания с правой стороны почти смыкался с её краем. Будь это с
противоположной стороны или будь он левшой, не было бы ничего проще, как высунуть
голову и руку с револьвером за угол дома и стрелять. Но, привыкнув пользоваться правой
рукой, он не мог как следует прицелиться, так как не было места, чтобы сделать шаг за
угол, просто было некуда поставить ногу. Он пробовал несколько раз пальнуть без опоры,
выгнув наружу руку в запястье, но, разумеется, промазал, а отдача едва не лишила его
неустойчивого равновесия на краю пропасти. Тогда Саймон бросился по вертикальной
стене с неожиданной ловкостью, сделавшей бы честь и покорителям Эвереста. Он в свое
время немного занимался скалолазанием, так же как и любым другим необходимым
видом спорта, но никогда не считал себя настоящим альпинистом. Высокооктановый
адреналин был единственным горючим, двигавшим Святым, распластавшимся как паук на
почти отвесной стене. Пальцами ног он нащупывал неровности, дающие хоть малейшую
возможность для упора, пальцами рук цеплялся за выбоины и трещины, которые в этом
неуступчивом камне могли образовать только столетия воздействия атмосферных
осадков.
После нескончаемо долгого спуска что-то вдруг задело его по плечам и оказалось
кривой суковатой ветвью. Сделав резкий поворот, он ухватился за нее, спрыгнул на землю
и помчался между деревьями.
Далеко вверху раздался звук стартера, перешедший в рев автомобильного мотора.
Кто-то понял, что легче отрезать его от конечной цели, чем пытаться достать из
начальной точки.
Он бежал.
Полоса открытого поля разделяла лес и сады, и, когда он пересекал её, сзади что-то
загрохотало, что-то просвистело высоко над ним и врезалось в землю. Он воспринял это
спокойно, потому что понимал, что на таком расстоянии пистолет был не более опасен,
чем удачно брошенный камень. Гораздо серьезнее была другая угроза. Он вдруг услышал
вой перегруженного мотора, и огромный черный лимузин, удивительно напоминавший
фильмы из эпохи сухого закона в Америке, с грохотом вылетел на дорогу, бежавшую мимо
дома вниз и свернул к городку. Судя по безумной скорости спуска и лихости прохождения
поворотов в клубах пыли по самому краю обрыва, намерение его седоков было весьма
решительным. Хотя скальная эскапада закончилась благополучно, путь ему все равно мог
быть отрезан... Святой ускорил шаг и почти съезжал по склону, перескакивая каменные
изгороди, противопоставляя свою скорость и силу длинной окружной дороге, по которой
приходилось двигаться автомобилю. Оказавшись под защитой деревьев, резко свернул
вправо, и эта перемена курса сделала его невидимым для наблюдавших с вершины.
Лимузин тоже скрылся за деревьями, но Саймон мог следить за его продвижением по вою
переключаемых передач и протестующему визгу шин на поворотах. Фактором
раздражающей неопределенности была неясность, в каком месте пересечется его путь с
дорогой.
Боль от удара по затылку давно уже прошла или была вытеснена более
актуальными переживаниями. Перед ним выросла новая изгородь, которую он преодолел,
как бегун с барье
...Закладка в соц.сетях
