Жанр: Детектив
Игра с джокером (богомол 3)
...и она сама
его не забудет, став первой красавицей города...
А потом Богомол стала почти прямой свидетельницей смерти Леньки. Андрей
предполагал, что она и до того была малость не в себе - "в комплексах", как часто
бывает с "гадкими утятами", которые и превратившись в белых лебедей не могут эти
комплексы изжить - а когда её единственный и любимый погиб практически у неё на
глазах, у неё вообще "крыша поехала". Кто убийцы - знали практически все, но перед
милицией молчали в тряпочку. Милиции удалось посадить только одного, главного, но
своих подельщиков он не выдал. И Богомол решила сама наказать убийц... С
невероятными для её лет хитростью, жестокостью и терпением (впрочем, такими ли уж
невероятными? - "провинциальные барышни" бывают способны на многое, когда нужно
закрепиться в жизни или отбиться от нее), она выжидала и год, и два, прежде чем
поднабралась силенок и подловила подходящий момент, чтобы перебить убийц одного за
другим. Удачно справившись с этим делом, она поняла, что это вполне может стать её
профессией, которая будет приносить неплохие деньги. И так началось её восхождение к
вершинам киллерского искусства, в область легенд, которые окружили её имя...
Что ей двигало больше, холодный расчетливый эгоизм человека, уверенного, что
деньги не пахнут, и что работа, за которую больше платят - и есть самая лучшая, или то,
что она вошла во вкус крови, подобно тигру, который становится людоедом, один раз
отведав человечины, Андрей не знал. Что он знал определенно - что к сексу и всему, с
ним связанному, она относилась с ненавистью и отвращением, хотя всегда могла
изобразить страстную любовницу, если надо было подобраться к очередной жертве. Как
она сухо сообщила Андрею, рассказывая о своей жизни, она и девственность потеряла
лишь тогда, когда увидела, что очередной "заказанный" пускает на неё слюнки, и
сообразила, что через постель она разделается с ним быстрее и проще всего. И с тех пор
- опять-таки, по её словам - в её жизни не было ни одного мужчины, с кем она
переспала бы "не по работе", поэтому нет ничего удивительного в том, что все её
любовники мертвы. А отсюда, приписанный ей образ самки богомола, пожирающей
самца во время спаривания - ложный образ. Она не потому убивает человека, что
оказалась с ним в одной постели - она оказывается с ним в одной постели, чтобы убить
и положить очередную сумму на свой банковский счет. "Если допустить, что я бы легла с
кем-нибудь по любви, - сказала она, - то, разумеется, я бы ни за что в жизни не убила
этого человека... Впрочем, этого никогда не будет, я так устроена, что можно считать это
заранее исключенным..."
Она говорила это вполне искренне - но вот правдиво ли? Не пыталась ли она саму
себя убедить, что она - всего лишь прожженный делец, торгующий смертью, а не
психопатка, смакующая кровь и смерть? Опять-таки, определенного ответа у Андрея не
имелось.
Во всяком случае, мальчика, лишившегося обоих родителей, она не оставила без
заботы. Ленька-младший был для неё частицей - до сих пор живущей частью - её
возлюбленного, и его судьба не оставляла её равнодушной. Много лет она подкидывала
тете Тане и Леньке такие суммы, чтобы они не бедствовали. Разумеется, они и
предположить не могли, откуда эти деньги, и думали, что от старых друзей и от
родственников дяди Семы. В последний год Богомол возложила обязанности по
пересылке им денег на Андрея - и теперь они Андрея считали главным благодетелем.
Несколько лет назад ей пришлось разбираться с внезапно появившейся мамашей:
видно, до той дошли слухи, что тетя Таня получает откуда-то вполне неплохие деньги на
воспитание внука, вот и решила присосаться. Но Богомол быстро объяснила ей, что к
чему, и мамаша вновь бесследно исчезла. Если верить Богомолу, она отвалила мамаше
очень порядочный куш в виде отступного, предупредив при этом, что, если она ещё раз
возникнет, то её будет ждать смерть, а не деньги.
И к Андрею у Богомола отношение было особое. Из-за его внешнего сходства с
Ленькой, она перенесла на Хованцева часть своей любви и привязанности к его
двоюродному брату - любви и привязанности, очень напоминавших робкую
привязанность бездомной дворняги, которая тянется за лаской к человеку, избранному ей
хозяином, и боится, что её ударят, вместо того, чтобы погладить; это робкое заискивание
настолько не совпадало с "имиджем" блестящей и беспощадной красавицы, что часто
приводило Андрея в полное недоумение, а заодно и заставляло соблюдать крайнюю
осторожность в каждом слове и каждом жесте - ведь такие жизнью битые дворняги
могут внезапно оскалиться от страха и тяпнуть протянутую, любимую при том, руку, если
им вдруг померещится, что их хотят в очередной раз ударить, а не погладить. А после
укуса Богомола в живых не останешься...
Смущало Андрея и другое... Если хотите, та напряженность чувства, с которой
Богомол тянулась к нему. Несколько раз ему пришлось убедиться, что он для неё дороже,
чем просто память о человеке, которого она обожала и из смерти которого сотворила себе
кумир. Андрей постепенно занимал Ленькино место в её мыслях - именно Андрей, вне
зависимости от его сходства с Ленькой... Однажды она почти призналась ему, что он -
единственный человек, от которого она хотела бы иметь ребенка... Андрею становилось
почти очевидно, что она пытается обманывать себя, преуменьшая свои чувства к нему -
и от этого его мороз продирал по коже, ведь этот самообман мог привести к любому
взрыву...
Надо сказать, он не сразу поверил в её историю. Ведь эта история была... Ну, как
сказать? Правдоподобна до неправдоподобности, что ли... Если Богомол была человеком
Повара, думалось Андрею - а такого он в свое время не мог исключать - то,
притворяясь, будто она удирает от Повара, который хочет её уничтожить, чем она могла
взять Хованцева, чтобы он выполнил то, что нужно Повару - и ей? Какой-то подобной
душещипательной байкой! Когда Андрей попал в поле зрения Повара, Повар не мог не
проработать историю его семьи и его ближайшее окружение. Ему ведь нужно было знать,
что Андрей за человек! И вот своему агенту - действующей как якобы самостоятельная
киллерша, преследующая только свои личные цели - он передает: у Хованцева, которого
ты ведешь, был погибший в поножовщине двоюродный брат в Самаре, которого он любил
и на которого даже внешне похож. Дополнительные детали такие-то... Сочини для него
красивую сказочку, опираясь на эту документированную основу - главное, чтобы
Хованцев сделал для тебя то-то и то-то... И меня, думал Андрей, как последнего олуха
ловят на крючок... И никакая Богомол, в таком случае, не психопатка, и даже не
уголовница... Она - очень опытный и циничный работник - из тех умных и бездушных
исполнителей, которых называют "самыми ценными кадрами".
Но Богомол знала такие подробности, до которых даже Повар вряд ли докопался
бы. Богомол отправляла деньги тете Тане задолго до встречи с Андреем. И - главное -
Андрей расставил Богомолу несколько психологических ловушек. Сейчас не время и не
место рассказывать, что это были за ловушки. Суть в том, что Андрей был убежден: если
бы вся её история была вымыслом, она бы в одну из них угодила. И, в итоге, он получил
самые достоверные (для него, по крайней мере) доказательства того, что в жутком и
ослепительном мире огромных капиталов, борьбы спецслужб и заказных убийств
невероятная игра случая и впрямь нос к носу свела двоих людей, странным образом не
чужих друг другу - тех, кого в свое время объединила общая трагедия, общая утрата, и
которые, по странному парадоксу судьбы, долгое время и ведать не ведали друг о друге,
чтобы встретиться словно на другой планете...
Не сказать, что от этого Богомол стала Андрею намного симпатичней - но, по
крайней мере, он мог утешаться сознанием, что имеет дело не с бездушной машиной для
убийства, а с живым человеком...
- Жратву несут, - сообщил Федор. - Не знаю, как ты, а я подзаправлюсь - ещё
неизвестно, когда снова поем.
Андрей открыл глаза. Стюардессы разносили подносики с завтраком - который в
самолетах почему-то все равно называют "обедом".
- Тоже не откажусь, - сказал он. - В самолете всегда аппетит разыгрывается,
особенно когда вздремнешь.
Федор одобрительно кивнул.
- Небось, родственники живут не ахти, да?
- Ну... - Андрей подумал. - Наверно, на общем фоне неплохо.
- Помогаете?
- Сколько-то.
- Угу, - стюардесса поставила подносы на наши откидные столики, и Федор
стал распечатывать булочку.
- Да, кстати, насчет нотариуса... - сказал Андрей. - Удалось выяснить, какие
нотариусы заверяли другие доверенности?
- Удалось, - буркнул Федор.
- Что, это какая-то тайна?
- Никакой тайны, - хмыкнул Федор. - Еще в двух случаях нотариус тот же
самый. И три оставшиеся доверенности заверены другими.
- Три? Но ведь всего четыре случая...
- Я ж говорил, было ещё два случая, когда мы были убеждены, что действовала та
же банда. Но родственники к нам не обращались, вот нам и не удалось провести
расследование. Пытались подъехать к родственникам, но те отказались от любого
сотрудничества и молчат в тряпочку, хотя мы и втолковывали им, что заложников
наверняка нет в живых и надо хотя бы наказать преступников... Словом, мы по-тихому
проверили и эти два случая. Банковскую документацию по ним, я имею в виду.
- Все доверенности - из Самары? И по украденным паспортам?
- Да. То есть, насчет того, чтобы по украденным паспортам, это ещё надо
проверять. Но, скорее всего, так.
- Есть сведения насчет людей, на чьи паспорта оформляли доверенности?
- Пока - самые туманные.
- А насчет того, кто мог убить одного из Сизовых?
- Не то, чтобы сведения, а так... - Федор сделал неопределенный жест рукой. -
Правдоподобные догадки.
Он явно был не слишком расположен говорить об этом.
- Не хочешь, чтобы мы знали?
- Всякое знание умножает скорбь, - усмехнулся Федор, в характерной своей
манере, к которой Андрей начинал привыкать. - А если серьезно... Не в обиду тебе и
Игорю, потому что ребята вы толковые, но не про вас это дело. Не про вас...
- Почему?
Федор некоторое время созерцал в иллюминатор облака, над которыми летел
самолет - облака громоздились друг на друга, образовывая невероятные пейзажи -
прежде чем ответить.
- Потому что вы к столичным разборкам слишком привыкшие, - наконец
проговорил он. - И все по московским меркам невольно меряете. А провинция - это не
Москва. Там бывает настолько другой отсчет, что если пытаться приложить к нему
московские "как" и "почему", опираясь на знания психологии и логики поведения
московских мафиози, то можно и заплутать не в ту сторону, и таких дров наломать, что
никто потом эти завалы не расчистит... - он вздохнул. - Ведь Игорь последние
несколько лет только по Москве работал, так? А я во как, - он чиркнул рукой по горлу,
- накатался по провинции! Там все иное. Тихий омут, мать его...
- В котором черти водятся?
- Не черти, а так... мелкие пакостные чертенята. Которые порой похуже матерых
чертей бывают. Потому что крупный бандит - он о своей выгоде помнит, и зря на рожон
не полезет, а у всякой мелкой швали сдерживающих центров нет... Потому как им терять
нечего, и для них кровь людская как водица...
- То есть, лучше с крупными бандитами дело иметь? - спросил Андрей.
- Да, - сумрачно кивнул Федор. - Они хотя бы знают, чего хотят.
И опять примолк, размышляя о своем.
Андрей понял, что лучше его некоторое время не дергать.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
"И опять я проснулся с самого ранья. За окном темень, и чувствуется, что мороз
крепчает. У Васильича все рамы заделаны, он мужик основательный, щелей нет, и не
просто они заклеены на зиму, а ещё и вот эти прокладки резиновые стоят, благодаря
которым окно словно прилипает к раме и никакого холода не пропустит. И, все равно,
приложишь руку к раме или стеклу - совсем холодные. Мороз удерживают, но сами
словно на последнем рубеже стоят. И батареи не шибко горячие - видно, где-то
неполадки в отоплении пошли. А раз температура батарей падает, значит, и в квартире
становится прохладно. Ну, да нам не привыкать, чего только за свою жизнь испытать не
довелось!
Сделал я себе опять чайку горячего, сижу, соображаю, как день построить. Этот
майор Наумкин, он, значит, с самого утра позвонить обещал, как в больнице побывает и
разузнает, что там и как. Но в больницу его раньше девяти все равно не допустят, значит,
он мне, считай, в десять позвонит, а то и в одиннадцать. А на часах четверть восьмого.
Я телевизор поглядел, все эти утренние программы новостей, с развлекательными
смешанные, чайку сладкого попил, хлебом зажевавши - в точности, как вчера. Потом
думаю, что негоже сложа руки сидеть, стал квартиру до ума доводить. Часок поработал -
и уже следов погрома на глаз совсем не различишь. Конечно, кое-где обои покарябанные,
да ссадины на мебельном лаке - так, вообще-то для семейной жизни нормально, ведь все
изнашивается, но кто Васильича знает, тот твердо скажет, что он бы такого ни за что не
допустил, и по этим незаметным приметам скажет, что с хозяином беда стряслась. Но я
эти мелочи так и оставил - хоть и лак мебельный нашел в стенном шкафу, и обоев
запасные рулоны, но в этих делах я как раз не силен. У себя дома обои переклеивал - так
их всех повело. Зачем, думаю, за мартышкин труд браться, который все равно
переделывать придется?
А тут как раз в дверь звонят. Я, по накатанной уже привычке, пистолет за пояс,
свитер и пиджак одернул и иду открывать.
- Кто там? - спрашиваю.
- Это Букин, - говорит голос. - Владимир Егорович.
Я дверь открываю, директор завода заходит.
- Не разбудил? - спрашивает.
- Нет, - отвечаю, - я давно на ногах. А вы-то сами с чего пожаловали, в такую
рань?
- Да так, - говорит. - Все равно мимо вас еду, так, подумал, может, вас до
больницы подброшу, если вы туда собираетесь. Все легче, чем на своих двоих. Ведь вы,
наверно, собирались женщин навещать?
- Собирался, - киваю. - Но пока не могу двигаться. Прежде меня там сегодня
начальник милиции должен был побывать, а потом перезвонить мне, есть сегодня допуск
к моим больным или нет. Буквально с минуты на минуту жду его звонка.
- Это вы можете до морковкина заговенья ждать! - веселенько так отвечает
Букин. - Начальнику милиции не до вас. Он, наверно, и забыл, что с утра в больницу
собирался. Он сейчас с братьями Сизовыми разбирается!
- Что такое? - вопрошаю. - Неужели ещё одного брата убили?
- Нет, - говорит. - Один брат, Сергей, ночью в бега ушел. А последний, Антон,
затемно явился в милицию, с собственноручным признанием, что это они налет на
квартиру совершили, чтобы Пигарева проучить. Сейчас в милиции дым коромыслом, этот
Антон во всех подробностях рассказывает, как дело было, а сбежавшего Сергея в розыск
объявили!
Я так и сел - на табуреточку в прихожей, на которой обувь переодевают. Что же
это такое получается? Выходит, Антон Сизов и эти двое неизвестных смерть Сергея
скрыли, тело где-то спрятали, а с Антоном порешили, что ему лучше всего повинную
нести? Неужели он так и не сознается, что брат его убит, а не сбежал? Что это за игры
такие?
- Ничего не понимаю, - говорю. - Зачем ему в милицию идти? Сбежал бы
вместе с братом - и вся недолга!
- Видно, свои соображения имеются, - резонно говорит Букин. - Я так
понимаю, их смерть Олега очень напугала. Видно, они знают, кто на них охоту открыл -
мощная какая-то группировка, с которой они не поладили. Вот они денек подумали, и
рассудили, что пора смываться, чтобы самим под пулю не угодить. Сергей удрал и гденибудь
отсиживается теперь, как таракан в щели. А Антон, он всегда самый головастый из
братьев был, вот и пришел к выводу, что в тюрьме ему безопасней будет, чем на свободе.
Там хоть "моя милиция меня бережет"! - смеется Букин. - А если, скажем, он участие в
основных безобразиях отрицать будет, и будет утверждать, что только на стреме стоял, а в
квартиру и не заглядывал - то получит он годка три от силы, и выйдет чистеньким и
беленьким, когда вся суматоха давно уляжется и его жизни ничто не будет угрожать!
Наверно, так, думаю. Перетрусил Антон, когда я второго брата прямо в доме их
застрелил, похожем на крепость. И решил сдаться милиции, чтобы и до него пуля не
добралась. Но почему про убийство ничего не рассказывает? Никак нельзя засвечивать тех
гостей, что вчера вечером у братьев были? Ведь если про убийство расскажет - то
милиция в конце концов вырвет у него признание, что братья были не одни, как он там ни
крутись!
А ведь по крайней мере один из этой парочки мне неизвестных участвовал в
погроме квартиры. А может, и оба - ведь и впрямь кто-то должен "на шухере" стоять, на
лестничной клетке. Значит, внутри квартиры четверо, и за дверью один - всего пять
получается! Трое братьев и двое гостей... И такая меня обида взяла. Эх, думаю, догадался
бы ещё вчера, не одного бы подстрелил, а по крайней мере двоих! А теперь ищи-свищи!
До Антона не доберешься, а их подельников и не разыщешь, ведь ничего о них не знаю,
кто они и откуда.
Ну, ничего, авось, старая армейская школа не подведет. На рынке потолкаюсь, с
людьми поговорю - где-нибудь да найду зацепочку к этим неизвестным.
И все равно, не очень я понимаю, что происходит. То, что они труп скрыли, меня
смущает. Какое-то темное дело за этим мерещится.
- Ладно, - говорю. - Тогда, действительно, мне прямой смысл имеет в
больницу отправиться, узнать, как там Настасья и Валентина, не нужно ли им чего. А
оттуда можно и в милицию зайти, узнать у майора поподробнее, что там с признанием
этого Сизова произошло.
- Любопытно? - усмехается Букин.
- Еще как любопытно! - говорю.
- Понимаю, - кивает он. - Ну, что, поехали?
- Поехали! - соглашаюсь. Мелькнула у меня мысль, чтобы врачу позвонить,
узнать, пустят меня или нет, а потом решил без звонка двигаться. На месте все разузнаю,
и все равно я в милицию потом зайду, а она ведь с больницей рядом, так что ничего не
потеряю, даже если не пустят.
Оделся я быстренько, и мы к подъезду спускаемся. Букин передо мной дверцу
машины распахивает. Машина у него солидная, со значком таким, на нашу "Волгу"
похожим. "Вольво", значит. Хоть и видно, что машина не новая, но в порядке, в хорошем
состоянии, и внутри все удобно и отделано.
- Поехали, - говорит Букин шоферу.
А я как онемел. Шофер директора - один из тех гостей, что у братьев Сизовых
вчерась были - и которые, надо полагать, и настропалили оставшегося в живых брата
спрятать труп и с повинной явиться! Не тот, что голосил, когда череп Сергея Сизова
прямо на него разнесло, а тот, что поспокойней был и в сторонке держался.
Выходит, и Букин какое-то отношение ко всему этому имеет... И разом
припомнились мне и разговоры насчет "профсоюза", который директору охрану
обеспечивает, и мысли Лексеича, что смерть Васильича и Букину оказывается на руку...
- Над моим предложением, кстати, не думали? - спрашивает Букин. - Или не
до того было?
- Как не думать, думал, - отвечаю я, с мыслями собравшись. - Интересное
предложение. И готов соответствовать, если у вас у самого интерес не пропал.
- У меня нисколько не пропал, - говорит Букин. - Так что можно прямо
сегодня все оформить, если не возражаете.
- Я не против, - говорю. - Вот только с делами разделаюсь...
- Вот и отлично! Я за вами машину пришлю. Часа в три вас устроит?
- Думаю, устроит, - говорю. - К трем я должен со всем управиться...
- А не управитесь - не нервничайте, - говорит Букин. - Если что, шофер
подождет. Вы, все-таки, человек заслуженный, так что право на уважение имеете, и чтобы
с вашим распорядком считались.
- Спасибо, - говорю. - Но я уж постараюсь, чтобы не заставлять себя ждать.
А тут мы и до больницы доехали. В Имжах все близко - городок-то маленький.
- Значит, сегодня все решим, к обоюдному удовольствию. Удачи вам! - говорит
Букин.
- И вам того же желаю! - отвечаю я, выбираясь из машины, и топаю в больницу.
Нахожу Петра Ильича - ну, врача этого - и спрашиваю:
- Как там мои болезные? Можно к ним сегодня?
- Это не ко мне, - говорит врач, - а в приемное отделение. По-моему, сейчас не
приемные часы, но пойдемте вместе, я похлопочу, чтобы вас пропустили.
Мы идем, а он говорит по пути:
- Да, нам пришлось сказать Анастасии Петровне, что Феликс Васильевич умер,
так что вам не надо мяться и запираться.
- А Валентине сказали? - спрашиваю.
- Пока нет. Она ещё не в том состоянии. Не знаю, правильно ли мы делаем -
может, потом шок будет хуже. Но... - и плечами пожимает. - Вы Валентину увидите,
сами все поймете.
Распорядился он, значит, чтобы меня к больным пропустили, и я к Настасье
поднимаюсь. Она лежит, лицо все заклеенное, синяки где желтеть начали, где ещё
черными остаются.
- Привет, Настасья! - говорю. - Вот, допустили, наконец, до тебя. Дай, думаю,
погляжу, как ты тут оклемываешься.
- Было бы на что смотреть! - отвечает она. - Такое лицо только в фильмах
ужасов показывать.
- Да ничего, - говорю, - особенного. Все повреждения у тебя чисто внешние,
так что заживут - ещё красивее будешь.
- А на кой ляд, - возражает, - мне красивой быть, если Феликса больше нет?..
Это правда, что Сизовы сознались?..
- Правда, - говорю. - Один из них милиции сдался, после того, как другого
застрелили, а третий в бега ушел.
- Не понимаю, - говорит Настасья, - зачем ему сознаваться?
- Перетрусил, вот и сознался, - отвечаю спокойненько. - Эти здоровые быки,
они на поверку все изнутри гнилые, чуть ткни - рассыплются.
- Я не о том... - задумчиво этак произносит она. - Хоть они и в масках были, и
в перчатках резиновых, да и напугана я была так, что пойди запомни толком, и все равно,
осталось у меня ощущение, что это были не они...
- Ты уверена? - спрашиваю. - В смысле, что это не братья Сизовы были?
- Ни в чем я не уверена, - отвечает она. - Я ж тебе объяснила, в каком я тогда
была состоянии. Но если я права, то зачем Сизову чужой грех на себя брать?
- Так, может, ты и не права.
- Конечно. Но, если я права, то... Выходит, или запугал кто-то Сизова, или деньги
ему заплатил, чтобы тот повинился. А Сизов ради двух копеек в тюрьму не пойдет. И
запугать его тоже не всякому под силу.
- А может, Сизов по собственной воле на это пошел, - говорю я, а сам
припоминаю шофера Букина. - Наехали на них ребята ещё покруче их самих, одного
брата уже шлепнули, вот Сизов и решил за тюремной решеткой отсидеться, чтобы жизнь
себе сохранить. Лучше живым и здоровым в тюрьме, чем мертвым на свободе, по такому
принципу.
- Я бы их всех расстреляла!.. - говорит Настасья. - Но хватит о них, с души
воротит их имена склонять - будто язык пачкаешь. Ты мне скажи, как там с похоронами
Феликса дело обстоит? Ведь ты всей подготовкой занимаешься?
- Я, - киваю. - Там проблема возникла, в связи с паспортом потерянным. Тебя
милиция об этом ещё не спрашивала?
- Нет. А что, это так важно?
- Вроде, да. Без него свидетельство о смерти не оформишь, а без свидетельства о
смерти хоронить нельзя... Сейчас решают, как быть. Вроде, милиция готова какую-то
справку выдать, что паспорт не найден, и тогда все уладится. Но неплохо было бы его
найти.
Настасья головой качает.
- Паспорт недели две назад пропал, может, чуть поболее. Из-за пропажи паспорта
Феликс и доверенность на меня оформил, чтобы я пенсию получала.
- Как это? Выходит, когда он доверенность оформлял, паспорта уже не было?
- Ну да. Смотри, какая тут история получается. Сейчас в сберкассах, когда
пенсию выдают, вместе со сберкнижкой паспорт требуют. Значит, пенсию ему могли и не
дать. А если доверенность предъявляешь, то требуют паспорт того, на чье имя
доверенность! А мой-то паспорт цел! Вот Феликс и говорит: "Я на тебя доверенность
оформлю в нашей жилконторе, если за неделю паспорта не отыщем. Все свои паспортные
данные я наизусть помню, поэтому в доверенность их впишу как положено. А меня в
жилконторе все знают, поэтому заверят доверенность, не потребовав паспорт
предъявить." Он сначала хотел сразу в милицию идти с заявлением о пропаже, человек он
ведь аккуратный и закону послушный, но испугался, что, пока суть да дело, пенсия так и
будет лежать в сберкассе. У нас с деньгами вышло туговато, а тут почти семьсот рублей,
шутка ли! В общем, решил он, оформит он на меня доверенность, прибегнув вот к такой
хитрости, а как я пятого февраля пенсию получу - он сразу заявление в милицию подаст.
За месяц, до пятого марта, уж точно разберутся и новый паспорт выпишут. Как раз в тот
день... когда все произошло... он с утра в жилконтору пошел, оттуда прямо на рынок
хотел двинуться, где, говорил, с тобой встреча назначена, а вечером, говорит,
доверенность тебе вручу. Может, и не понадобится - до пенсии ещё больше недели, так
что авось паспорт отыщется. Но, если что, мы подстрахованы будем. Вот так...
Доверенность была при нем?
- Была, - отвечаю, - в кармане пиджака нашли... Слушай, а никаких идей у
него не возникало, где он мог паспорт потерять... или где его украсть могли?
- По-твоему, паспорт украли? - она встревожилась. - Его, что, для каких-то
темных дел использовали?
- Да нет, - отвечаю. Не надо, думаю, ей всего знать. - Просто когда удается
доказать, что паспорт украден, а не потерян, то новый оформляют быстрее... и штраф за
утерю паспорта не берут. Впрочем, сейчас это уже все равно.
- Вот именно, - соглашается она. - А насчет того, где он мог пропасть... Мы и
так, и этак голову ломали - все равно сообразить не могли. Хорошо бы, конечно, хоть
сейчас нашелся, чтобы лишних сложностей не было.
- Хорошо бы, - говорю. - Но в любом случае не волнуйся, все сложности мы
утрясем. Скажи лучше, что тебе надобно?
- Да так, по мелочи. Мыло, зубную щетку... Я ждала, что ты придешь, и списочек
тебе составила. Вот. Что найдешь, то и ладно.
Взял я у неё списочек, попрощался.
- К вечеру, - говорю, - все занесу.
И пошел Валентину проведать.
Валентину сумели устроить в небольшую палату на двоих, с пожилой соседкой,
тихой и покладистой. Она лежит, руки поверх одеяла, такая бледная и тихая сама, что
сердцу больно.
- Здорово, Валентина! - говорю. - Вот, допустили к
...Закладка в соц.сетях
