Жанр: Детектив
Второй выстрел
...тельно, должна
была лежать с книгой на подстилке по другую сторону дома, в зарослях папоротника
и дрока, откуда открывался вид на море;
это место было известно как Вересковое поле. Джон должен был бродить где-нибудь
по лесу с ружьем, двигаясь по
направлению к низине и выискивая кроликов, Эльза Верити должна была собирать
колокольчики в лесу, а Этель должна была
направляться к ней, но по дороге наткнуться на труп и поднять тревогу, как я уже
говорил.
Чтобы прояснить ситуацию, я старательно нарисовал примерную карту этой
части Минтон-Дипс, отмечая на ней точки, в
которых предположительно должны были находиться (а не находились на самом деле,
как позже выяснилось) участники
спектакля в момент второго выстрела, ставшего, по всей вероятности, роковым. На
моем плане было видно, что, включая дом,
где находилась Этель, и исключая Джона, вокруг места трагедии образовывался
полукруг диаметром около полумили. В
качестве предполагаемой позиции Джона я пометил то место, где, по его
собственным словам, он разрядил свое ружье в
воздух.
Вкратце скажу, что вечером я оставил наконец свои мучительные и бесплодные
поиски истины и приступил к этой
рукописи. Оказалось, что попытка точно и беспристрастно восстановить события,
которые привели к смерти Эрика СкоттДейвиса,
замечательным образом снимает и стресс, и умственное напряжение.
Хочу заметить, что, если эта попытка оказалась удачной, читатель уже на
этой стадии повествования, верно, догадался, чей
палец нажал на смертоносный курок. По крайней мере, перечитав написанное, я
заключил, что такой вывод напрашивается из
моего рассказа сам собой. Хотя, справедливости ради, надо признать, что это лишу
спустя значительное время после тех
событий, и поскольку мне уже известна личность человека, избавившею мир от
Скотт-Дейвиса (слово "убийца" явно не
подходит для того, кто совершил столь благое дело), возможно, истина видится мне
яснее. Если не считать короткий перерыв
на чай, который я постарался по возможности сделать еще короче, я буквально не
разгибаясь работал над рукописью, пока не
пришло время переодеваться к ужину. В своем рассказе я строго придерживался
фактических событий, не позволяя своим
мыслям блуждать среди домыслов.
Джон, очевидно, был все еще занят беседой с инспектором, поскольку так и не
спустился к чаю, и я не видел его со времени
нашего послеобеденного разговора. Естественно, во время ужина никто не касался
темы, которая волновала меня больше всего,
но, когда женщины удалились, де Равель, как и в прошлый раз, извинился и ушел,
предварительно просверлив меня
испепеляющим взглядом - совершенно незаслуженным. Теперь я смог наконец
выспросить у Джона все, что ему было
известно о ходе расследования.
Ничего ободряющего я не услышал. Несмотря на все усилия Джона, полиция,
кажется, все-таки прознала о том, что я будто
бы испытывал интерес к Эльзе и даже имел на нее серьезные виды, и была
расположена отнестись к этому очень серьезно.
Джона уже расспросили по этому поводу, и хотя он сделал все возможное, чтобы
отвести от меня подозрения, инспектор лишь
с сомнением качал головой. Информация поступила от горничных, которых он
допрашивал тем же утром. Мы редко отдаем
себе отчет, с какой невероятной скоростью все, что происходит в гостиной,
становится известно на кухне.
Что еще хуже, инспектор разнюхал даже про инцидент в бассейне. Опять же от
горничных он узнал, что в ту ночь я вернулся
в дом в мокрой одежде, и мне пришлось переодеваться, а все остальные подробности
он выудил - у кого бы вы думали? - у
Эльзы Верити. Джон стал еще мрачнее обычного, рассказывая мне, с какой
готовностью инспектор ухватился за эту историю
как за возможный мотив, подвигнувший меня разделаться с Эриком.
Что касается беседы с Эльзой, Этель уже упоминала за обедом, что она
состоялась, но я тогда не придал этому большого
значения. Джон рассказал, что инспектор вежливо, но твердо настоял на
необходимости поговорить с ней, в противном случае
Эльза должна была предоставить справку от врача о том, что это невозможно по
медицинским показаниям. Поскольку таких
показаний в действительности не существовало, и Этель хорошо это знала, хотя и
держала девушку в постели, она была
вынуждена уступить полиции, однако настояла, чтобы беседа состоялась в спальне
Эльзы, в ее присутствии. Инспектор, не
задумываясь, принял это условие, и в результате Этель вынуждена была молча
сидеть и слушать, как простодушная девица дает
показания, губительные для меня. Потому что, в конце концов, вряд ли можно
обвинять бедняжку в том, что она угодила в
хитроумные ловушки, расставленные полицией. Не ведая, что подозрение пало на
меня, она, естественно, и не могла отдавать
себе отчета, какие плачевные последствия могут иметь ее откровения о
соперничестве между мной и Эриком за ее общество и о
том, к чему оно привело в тот вечер.
- Значит, вы считаете,- решил уточнить я,- что сегодняшнее расследование
только ухудшило мое положение?
- Черт побери,- расстроенно проговорил Джон,- в этом нет сомнений. Даже и
думать нечего. Послушайте, Сирил, хватит
изображать из себя Дон Кихота, спуститесь наконец на землю. Завтра же отправьте
телеграмму своему адвокату.
Но я лишь покачал головой - этого я делать по-прежнему не собирался.
Причиной тому были не мои подозрения о
причастности де Равелей к смерти Эрика: хоть я по-прежнему намеревался доказать
свою невиновность, не предоставляя
доказательств вины кого-то другого, в отношении де Равелей это уже не имело
значения - у них было взаимное алиби. На
самом деле мне бы не следовало больше препятствовать тому, чтобы история с
изменой выплыла наружу ( в конце концов, на
одной чашке весов была чужая репутация, а на другой - моя жизнь), тогда полиция
осознала бы, что существуют и другие
мотивы для убийства Скотт-Дейвиса, по сравнению с которыми мои кажутся детской
игрой. Но, в любом случае, привлекать к
делу моего собственного адвоката... пет! Я не мог отделаться от мысли, что он
может обнаружить не только то, что мне
хотелось бы (то есть убедительные доказательства моей непричастности к второму
выстрелу, ставшему, как установила
полиция, фатальным для Эрика), но и многое другое, что только усугубит мое
положение.
Из того, что я узнал от Джона, только одно, по крайней мере, показывало,
что инспектор пока не исключает и другие версии.
Сегодня он проявил гораздо больший интерес к сценарию нашей маленькой пьесы и
тщательно записал все, что ему смогла
рассказать миссис де Равель, потом долго терзал Джона всякими "зачем" и "почему"
и вообще всем своим видом
демонстрировал, что считает это достойным внимания.
- Этот парень вовсе не дурак,- заметил Джон, рассказывая мне об этом.- Даю
голову на отсечение, он что-то почуял.
- Хотите сказать, он подозревает, что с нашим спектаклем не все чисто и в
нем было больше правды, чем выдумки?
- Вот именно. Мне пришлось рассказать ему все подробности, все равно ему не
составило бы труда меня проверить, по,
естественно, ни словом не обмолвился о том, что во всем этом есть доля правды.
Но, еще раз повторяю, я боюсь, мой рассказ
его не убедил.
- А вы ему говорили, что это была затея миссис де Равель?
- Нет,- медленно проговорил Джон,- я не стал этого делать. Просто подумал,
что будет разумнее вообще об этом не
упоминать. Не то чтобы я это отрицал, просто постарался как-то обойти этот
момент. В принципе, я хотел, чтобы у него
сложилось впечатление, будто я сам все это придумал - и, следовательно, основная
ответственность также лежит на мне.
Думаю, будет лучше, если вы меня в этом поддержите, Сирил, если представится
такая возможность.
- Ладно,- согласился я, хотя и не вполне понимал, какой смысл в подобных
ухищрениях.
Учитывая обстоятельства, я не испытывал большого желания присоединяться к
остальной компании в гостиной, однако
если бы я начал сторониться общества, это выглядело бы подозрительно. Этель,
разумеется, отнеслась ко мне со своей обычной
спокойной доброжелательностью, так же как и Джон, но де Равели всем своим видом
давали понять, что они против моего
присутствия. Не сомневаюсь, что так оно и было на самом деле. Аморель же явно
была напугана. Я промучился там тридцать
нескончаемых минут, потом извинился и ушел к своей рукописи, чувствуя себя
невероятно измотанным и подавленным.
Сбросив пиджак для большего удобства, я проработал минут двадцать, когда
вдруг услыхал легкий стук в дверь, и срезу
после этого в комнату вошла Аморель. Я вскочил в смущении и начал второпях
натягивать пиджак, хотя Аморель, кажется,
была слишком взволнованна, чтобы обращать внимание на мой внешний вид.
- Пинки,- сказала она требовательно,- я должна с вами поговорить. Пойдемте
в мою комнату.
- В самом деле, Аморель,- запротестовал я,- это едва ли будет... хм...
разумно, как вы считаете? Лучше вы спускайтесь вниз
первой, а я последую за вами через одну-две минуты, и мы сможем выйти на улицу
по отдельности, не привлекая внимания.
Аморель уставилась на меня с таким странным выражением лица, что это
привело меня в замешательство.
- Пинки, я просто не в состоянии вас попять. Вы что, беспокоитесь о
приличиях? Господи, а ведь и правда. Нет. вы меня
поражаете. Как это можно - в один момент взять и застрелить человека, а в другой
- создавать целую историю из такой ерунды,
как...
- Аморель!
- В любом случае, нам не удастся незаметно выйти из дома, даже по очереди,-
торопливо продолжила она.- Это небезопасно.
Я только что выглядывала из окна, там внизу болтается какой-то тип, по виду
явный сыщик. Конечно, он прокрадется за нами
и подслушает каждое слово, уже почти стемнело. И здесь ничуть не безопаснее - у
меня такое впечатление, что весь дом
буквально кишит ими, как будто они прячутся в каждом шкафу и под каждой
кроватью. Один из них обязательно через пару
минут будет подслушивать под вашей дверью. Моя комната - это единственное
безопасное место, там они вас искать не будут.
Слушайте, я пойду вперед, а вы ступайте за мной через две минуты. Постарайтесь
пройти коридор как можно тише и, ради
бога, следите, чтобы никто вас не заметил. Да нет, я имею в виду не кого-то из
наших,- нетерпеливо добавила она, заметив мое
выражение лица,- они не в счет. Я говорю о сыщиках.
- Но, девочка моя, мне кажется, для вашей же собственной репутации лучше
не...
- Да прекратите же наконец! Итак, через две минуты.- И прежде чем я мог
что-то возразить, она уже вышла.
Я просто не знал, что делать. В конце концов я решил послушаться ее и,
чувствуя себя глупейшим образом, воровато
оглядываясь, прокрался до ее комнаты и постучался.
Дверь мгновенно распахнулась.
- Да входите же быстрее, идиот,- шепотом сказала эта невозможная девица. -
Что вы стоите и долбите в дверь, словно хотите
оповестить всех полицейских на целую милю вокруг, что вы здесь.- Схватив меня за
руку, она буквально втащила меня через
порог.- Вон там есть стул, садитесь.
Я сел на стул, который она указала, у изголовья приземистой кровати.
Аморель заперла дверь, повесила на ручку что-то из
своей одежды и села на кровать рядом со мной.
- Пинки... что вы собираетесь делать?
- Что делать?- только и мог повторить я слабым голосом.- Что вы имеете в
виду? Ничего я не собираюсь "делать".
Она внимательно посмотрела на меня, и ее овальное личико под шапкой
блестящих темных волос было очень серьезным. С
каким-то отстраненным интересом я заметил, что над ее верхней губой выступили
крохотные бисеринки пота.
- Послушайте, Пинки,- медленно начала она.- Давайте поговорим начистоту. Не
надо отгораживаться от меня. Я знаю, что
это вы застрелили Эрика.
- Черта с два вы что-нибудь знаете!- не выдержал я, впервые в жизни от
возмущения выругавшись в присутствии женщины.
- Если вы не влюблены в Эльзу, значит, вы сделали это из-за того, что я вам
наговорила утром. Ведь вам же наплевать на де
Равелей вместе с их проблемами. Вы можете поклясться, что не любите Эльзу,
Пинки? Нет, не надо изображать оскорбленное
целомудрие, просто ответьте: вы клянетесь в этом?
- Я, кажется, уже давал вам честное слово, что мои чувства к мисс Верити не
носят того характера, о котором вы говорите,-
ответил я, изо всех сил стараясь держаться с достоинством. Сказать по правде, я
никогда прежде не бывал в женской спальне, а
вокруг валялось столько интимных вещичек, на которые я из приличия старался не
смотреть. Судя по всему, Аморель не
отличалась пристрастием к порядку в доме. Мое смущение усугублялось еще и тем,
что, попытайся я соблюсти приличия, мне
попросту некуда было бы смотреть.- В самом деле, мне кажется, я уже давал вам в
этом слово. Однако сие не означает, что...
- Тогда это действительно случилось из-за того, что я вам наговорила,-
прервала меня Аморель, слегка вздохнув. Она
продолжала пристально смотреть на меня, и этот взгляд вызывал у меня
беспокойство.
Я молча пожал плечами. Терять лицо и пытаться что-либо отрицать было
бессмысленно. Но чувство беспокойства все
усиливалось. Что могло быть у нее на уме?
- Я не собираюсь лицемерить и делать вид, что сожалею о том, что вы
сделали,- продолжила Аморель.- Я просто боюсь за
вас, Пинки. Это было очень красиво и благородно с вашей стороны, и так же
красиво и благородно то, что вы сейчас делаете
вид, будто не имеете к этому отношения, чтобы пощадить мои чувства. Но почему вы
вдруг решили, что я достойна такого
подвига, не могу даже представить. Не стою я этого. Но вы все же подарили мне
Стакелей - или, вернее, честь ухаживать за
Стакелеем, и от меня зависит...
Она продолжала говорить, и я даже как будто слышал ее слова. Но, видимо,
напряжение, которое я пережил за последнее
время, оказалось слишком велико для меня, потому что мое внимание рассеялось, и
в голове мелькали какие-то
бессмысленные обрывки мыслей. Это был, возможно, один из самых удивительных
моментов в моей жизни, однако вместо
того, чтобы сконцентрироваться на словах Аморель, я отдался во власть
размышлений, совершенно не имеющих отношения к
делу.
- ...вытащить вас из этой ужасной каши...- Ну и странные же, слова она
выбирала, говоря о гибели собственного кузена:
"мило", "благородное убийство" - весьма в духе Аморель...- ...должен вас
подозревать...- Для чего женщины надевают такие
вещички? - ...придут к этому рано или поздно...- Это же так непрактично и
наверняка стоит сумасшедших денег.- ...просто в
ужасе, что они смогут вытянуть это из меня...- Но все же как красиво, да-да, и
правда, удивительно красиво.- ...конечно, они
сразу догадались бы... - Лимонно-желтое, кажется.- ...все что угодно, чтобы это
предотвратить, абсолютно все...- Нет, муаровое
мне нравится больше. Это ведь муар?- ...не может свидетельствовать против
собственного мужа...- Непрактично, да, но все же
очаровательно. Мне вряд ли пришло бы в голову...- ...потому я, естественно,
пойду на это...- А эти чулки она носила вчера с
зеленым платьем, точно, я их узнаю, хотя они выглядят совсем по-другому, когда
не на ногах!
- Так вы согласны, Пинки?- Аморель, кажется, чего-то требовала от меня.
Я вздрогнул и повернулся к ней.
- Прошу прощения, Аморель... Согласен с чем?
- То есть как с чем, жениться на мне, разумеется!
Боюсь, у меня буквально упала челюсть.
- Помилуй бог, что вы такое говорите?!
- Ведь жена не может свидетельствовать против... Пинки! Вы вообще слышали
хоть одно слово из того, что я вам сейчас
говорила?
- Конечно, конечно,- торопливо пробормотал я, пытаясь мысленно переварить
тот невероятный факт, что мне, кажется,
только что сделали предложение.- Конечно, девочка, я все слышал. Но, в самом
деле...
Я постарался говорить убедительно.
С серьезностью, которая была под стать ее собственной, я убеждал ее, что,
если мы поженимся, это только ухудшит мое
положение, ведь полиция сразу скажет, что я убил Эрика с целью завладеть
Стакелеем. К счастью, Аморель согласилась с моей
логикой, и я благополучно смог ускользнуть обратно в свою комнату.
Сознаюсь, я ощущал изрядное смущение, запираясь в одиночестве в своей
комнате,- смущение оттого, насколько не прав я
оказался в отношении этой славной девушки, с которой только что расстался. А ято
считал ее пустоголовой, ветреной,
неуравновешенной, вульгарной и еще бог знает какой... и вот теперь, когда она
была уверена, что я совершил ради нее
убийство, она вполне серьезно готова была отплатить мне, разделив со мной жизнь
- только для того, чтобы не
свидетельствовать против меня на суде. Свидетельствовать о чем? Видимо, о нашем
утреннем разговоре, о чем же еще, больше
она ничего знать и не могла. Щедрое предложение, иначе не скажешь.
В тот вечер мне больше не писалось. Вместо этого я решил реализовать план,
который еще раньше созрел у меня в голове.
После того как в моих вещах явно порылись, мне не хотелось оставлять свою
рукопись в комнате, чтобы какой-то деревенский
констебль совал в нее свой нос. Я решил спрятать ее, как мне казалось, в
надежное место.
Сложив бумаги в плоскую водонепроницаемую металлическую коробку, которую я
часто брал с собой за город, чтобы
собирать в нее интересные образцы мха (еще одно из моих увлечений), я тайком
выскользнул из дому и в темноте пробрался на
Вересковое поле. Там я направился прямиком к кусту, который приметил еще днем.
Корни его переплелись так, что между
ними образовалось свободное пространство. Помедлив немного, чтобы убедиться, не
следит ли кто за мной, я спрятал свою
коробку в это потаенное место.
Покончив с этим, я (если цитировать фразу из дневника Сэмюэла Пеписа)
отправился в постель; хотя в моем случае вряд ли
можно было надеяться на сон.
До сих пор мои нервы, хотя и непривычные к подобному напряжению,
выдерживали все, что я взваливал на них. Но на
следующее утро они меня подвели.
Целых два часа инспектор допрашивал меня, не скрывая своего враждебного
настроя, обо всем, что казалось ему
подозрительным - о моей ссоре со Скотт-Дейвисом об отношениях с мисс Верити, обо
всех моих передвижениях в лесу во
время рокового второго выстрела. Я совершенно потерял голову, мои ответы были
так противоречивы и запутанны, что
остается лишь удивляться, как меня не арестовали на месте.
Когда меня наконец отпустили, признаюсь, я вышел из дома в состоянии,
близком к панике. Больше я не в состоянии был
нести это бремя в одиночестве, мне срочно требовался непредвзятый советчик,
который работал бы для меня, пока полиция
копает против меня.
Однако я все еще не хотел обращаться к своему адвокату, у меня возникла
другая идея. Я вспомнил о человеке, который
учился вместе со мной в Фернхерсте, и даже в том же потоке - по сути дела, моем
однокласснике. Наши пути разошлись, когда
мы выросли, но в детстве мы довольно много общались. Судя по газетным
репортажам, за последнее время этот человек
приобрел немалую известность, распутав несколько сложных преступлений, которые
завели в тупик даже Скотленд-Ярд. Я не
очень поверил в это, когда читал репортажи, мне он запомнился весьма заурядным,
и даже довольно-таки нахальным
маленьким сорванцом, но сейчас я готов был ухватиться даже за соломинку.
Итак, я послал телеграмму Роджеру Шерингэму, напоминая ему о нашем давнем
знакомстве и доверительно сообщая, что
нахожусь в крайне опасном положении и срочно нуждаюсь в его помощи.
Глава 9
Ответ Шерингэма не заставил себя ждать. Он сообщал, что приедет вечерним
поездом в тот же день. Я был приятно удивлен
- должно быть, Шерингэм изменился к лучшему. Насколько я его помнил, раньше он
не горел желанием лезть из кожи вон для
чей-то пользы.
Через полчаса пришла другая телеграмма, в которой он сообщал номер поезда,
время прибытия в Бьюдфорд и просил
встретить его на платформе.
После обеда я отвел Джона в сторонку и рассказал ему о том, что сделал. Он
великодушно выразил готовность гостеприимно
встретить в своем доме любого, кто будет мне помогать, но я видел, что он не
вполне одобряет мои действия. Он явно опасался,
что Шерингэм лишь подтвердит подозрения полиции, и разве не лучше было бы
обратиться к моему собственному адвокату? Я
улыбнулся и ответил, что Шерингэм лучший следователь, чем любой адвокат, и все,
что от него требуется,- это доказать мою
невиновность. Шерингэм сделает это для меня и по моей просьбе не будет собирать
улики против кого-то другого. Кажется,
мне не удалось убедить Джона, но тут уж я ничего не мог поделать.
Даже наиболее уверенный в своих силах человек с радостью переложит часть
своего груза на плечи другого, и поэтому я
чувствовал себя гораздо спокойнее, когда в шесть часов вечера пошел в гараж,
чтобы вывести свою машину и поехать в
Бьюдфорд встречать Шерингэма. Джон, по-видимому, был очень высокого мнения о сто
детективных способностях (порой он
даже полуофициально работал на Скотленд-Ярд, судя по словам Джона, который,
кажется, знал о нем все), поэтому я
чувствовал уверенность в том, что он сумеет найти доказательства моей
невиновности. Тучи, которые начали было сгущаться
над моей головой, опять, кажется начали рассеиваться.
Я вывел машину задним ходом и начал было двигаться вперед, как вдруг слева
появился какой-то мужчина, приказавший
мне остановиться. Я подчинился, и он предупредил меня (обратившись ко мне по
имени), что покидать пределы имения
запрещено.
Я почувствовал вполне понятное раздражение.
- Это просто нелепо. Я еду встречать друга, прибывающего на поезде в
Бьюдфорд в шесть сорок два.
- Простите, сэр, но таков приказ. Инспектор не разрешил никому покидать
окрестности имения в течение еще одного-двух
дней, на тот случай, если ему понадобиться срочно допросить кого-либо.
Я спросил его, кто он такой, и потребовал предъявить документ,
удостоверяющий его полномочия. Он как-то покраснел и
сказал, что полномочия тут не при чем, таковы указания инспектора. Я резко
ответил ему и поехал дальше, невзирая на его
протесты. Этот инцидент не имел особою значения, по он заставил меня нервничать
еще больше. По всей видимости, мне была
предоставлена очень ограниченная свобода передвижения. Я не стал обманывать себя
предположениями, что подобные
строгости касались еще кого-то помимо меня. Такое положение было не только
опасным, по и унизительным.
Поэтому я не слишком удивился, когда, подъехав к станции Бьюдфорд, я
заметил гам шпика, который последовал за мной
на платформу, даже не давая себе труда скрывать свое присутствие. Похоже,
вырваться из сетей надолго было невозможно.
Я сразу же узнал Шерингэма, несмотря на то, что не видел его много лег.
Кроме того, его трудно было не заметить. Лично я
всегда слежу за аккуратностью своего гардероба, даже находясь за городом. Мне
было бы крайне неприятно, если бы кто-то
ненароком увидел меня в таких позорных фланелевых брюках, какие были на
Шерингэме, или в подобной бесформенной
шляпе. А он, вероятно, именно так и ходил в Лондоне. Его карманы топорщились от
бумаг, а под мышкой левой руки он
держал четыре книги.
- Так-так,- сказал он, с таким энтузиазмом тряся мою руку, будто и вправду
рад был меня видеть, и меня это как-то сразу
ободрило.- Ну как ты тут поживаешь, черт тебя побери, старина Тейперс?
Как бы ни рад я был видеть того, кого уже заранее считал своим спасителем,
я не мог не вздрогнуть, услышав это гнусное
прозвище, которое считал благополучно похороненным двадцать лет назад. По какойто
совершенно непонятной причине меня
нарекли "Тейпворм" (то есть глист) в первый же день, как я переступил порог
школы Ферпхерст. Это было в высшей степени
оскорбительно и не имело под собой никаких оснований; и хотя в дальнейшем это
прозвище сократилось до Тейперса, мне от
этого не стало легче. Помню, как недоумевала по этому поводу моя дорогая мама:
"Милый Сирил, скажи, пожалуйста, почему
здесь все мальчики называют тебя..." Впрочем, это не имеет никакого отношения к
моему рассказу.
С моей стороны было бы неучтиво препираться с человеком, только что
проехавшим более двухсот миль, чтобы оказать мне
услугу, поэтому я сделал хорошую мину и ответил с улыбкой (возможно, несколько
натянутой):
- В данный момент, боюсь, довольно паршиво.
В ответ Шерингэм весьма болезненно хлопнул меня по левому плечу, видимо,
чтобы меня подбодрить.
- Ну-ну, держи хвост пистолетом, старина, ты пока еще жив, значит, не все
потеряно,- заявил он не без черного юмора.- Ты
еще даже не арестован... А где бы нам с тобой выпить пивка?
- Пивка?- повторил я без энтузиазма. У нас как раз оставалось достаточно
времени, только чтобы доехать до Минтон-Дипс и
успеть спокойно переодеться к ужину, да и вообще я не любитель пива, особенно
перед едой. Легкое шерри, какая-нибудь
настойка или, смотря по обстоятельствам, не очень крепкий ароматный коктейль -
это еще куда ни шло, но пиво?- нет уж,
благодарю покорно.
- Конечно, пива,- твердо повторил Шерингэм.- У меня с дороги такая жажда
разыгралась! Вон там, через дорогу, кажется,
есть подходящий паб. Пойдем проверим.
Пришлось мне идти вместе с ним, по от пива я категорически отказался.
- Так, значит, "маленькая неприятность", в которую ты вляпался, это ни
много ни мало убийство,- Шерингэм весь сиял от
удовольствия.- Я предполагал нечто подобное. И что, они подозревают тебя,
Тейперс? Потрясающе! Везет тебе, ничего не
скажешь.
- До такой степени везет,- сухо ответил я, потягивая свое шерри,- что вон
тот джентльмен, слева от тебя, который заказал
горькое пиво, сидит здесь с единственной целью - не дать мне сбежать со
следующим поездом.- Мне показалось, что надо дать
Шерингэму понять истинную серьезность ситуации, которую он пока, видимо, не
осознал до конца.
- Одна из местных ищеек? - сказал Шерингэм, оборачиваясь и не заботясь даже
о том, чтобы понизить голос.- Отлично!
Сейчас мы его позовем, пусть присоединяется к нам.
Я попытался было остановить его, но прежде, чем я произнес хотя бы слово,
Шерингэм действительно предложил сыщику
перенести свой стакан на наш конец барной стойки. Тот так и сделал, ухмыляясь,
чтобы скрыть смущение.
Шерингэм буквально обрушился на него с вопросами.
Сперва тот уклонялся от ответов, по Шерингэм продолжал сыпать такими
им
...Закладка в соц.сетях
