Жанр: Детектив
Крещенский апельсин
...е из либеральных соображений
закон нарушал.
- Кроме того, - будто рассуждая вслух, сказал примиряюще помощник, - если
это и письмо, оно могло быть адресовано неизвестному клиенту, портрет которого перед
вами.
Тернов смотрел остановившимся взором на Лапочкина: если в депутата стреляла
какая-то женщина, а не красавчик Самсон, то она могла повторить свою попытку еще раз.
Больше всего Тернов боялся политики, ныне политических громил развелось немерено, и
самые свирепые из них - женщины. Если депутат погибнет, прогрессивные либеральные
журналисты припомнят, что следователь при первом покушении проявил
нерасторопность, еще и расценят как злостную халатность: мол, положил дело под сукно,
мер не принял...
- Как же быть? - побелевшими губами прошептал он.
- Да возвратите вы, Павел Мироныч, письмо депутату Гарноусову, - посоветовал
Лапочкин. - Езжайте прямо в Думу. Сами. Так скорее будет. Может, и разъяснения
получите о возможной преступнице.
- Да-да, еду. - Тернов торопливо вскочил, ухватившись за призрачную надежду
избежать будущей трагедии и своего позора. - И вы со мной.
- Я возьму этого карася за жабры с другой стороны, - мягко возразил Лапочкин,
- поеду к нему на квартиру, что-нибудь повынюхиваю. На случай, если дополнительный
материалец понадобится.
Тернов попробовал сообразить, что имеет в виду его помощник, но тут же
прекратил бессмысленные попытки: ему было не до намеков, надо было срочно мчаться в
Думу.
- Вечером обменяемся информацией, - пообещал он, стараясь выказать как
можно больше расположения к своенравному помощнику.
Застегивая на ходу шинель, Павел Миронович выскочил на улицу.
Через четверть часа он был уже у здания, в котором заседала Государственная Дума.
Три двухэтажных корпуса, соединенные узкими одноэтажными галереями, образовывали
в плане букву "П". Четвертая сторона прямоугольника - узорная ограда на высоком
гранитном цоколе, соединяющая боковые флигели, - отделяла просторный двор от
Таврической улицы. Павел Миронович смело ступил за ворота. Однако, утвержденный в
должности следователя недавно, он плохо представлял себе, как он сможет вести допрос в
храме демократии, среди людей, облеченных властью. Он боялся произвести впечатление
человека ничтожного и бессильного.
Косясь на центральный корпус с плоским куполом в глубине двора, на
шестиколонный портик, за которым скрывались главные двери, Павел Миронович
принялся обходить просторную площадь перед Думой. Он рассматривал экипажи и
автомобили, окидывал суровым взором всех, кто попадался на глаза: извозчиков,
шоферов, дворников, агентов охранки в штатском, весьма подозрительных граждан
цивильного вида, возможно, ходатаев, адвокатов, заимодавцев.
К своему удивлению, рядом с городовым следователь узрел оживленно беседующего
с думским чиновником небезызвестного в судейских и полицейских кругах Фалалея
Черепанова. И фельетонист тоже его узнал.
- Какими судьбами, дорогой Павел Мироныч? - фамильярно обратился к Тернову
журналист. - По вчерашнему дельцу?
Тернов внутренне передернулся и холодно ответил:
- От вас, журналистов, ничего не скроешь. А сами-то вы чего здесь ноги
оттаптываете?
- Случайно, совершенно случайно забрел, проходил мимо, - зачастил Фалалей. -
Хотите анекдотец на эту тему? Возвращается муж домой, а у жены любовник. Муж, ясное
дело, интересуется: "Что это вы тут, сударь, делаете, в спальне моей жены? " А любовник
застегивает, пардон, панталоны, надевает пальто и говорит: "Да вот шел случайно мимо и
зашел погреться... " Ха-ха-ха...
Тернов невольно хихикнул и бросил взгляд на парадные двери, откуда после
утреннего заседания повалили бобровые тузы.
- У меня создалось впечатление, что вы политикой не интересуетесь, - нервно
парировал дознаватель, судорожно соображая, как избавиться от общества Фалалея.
- Я совсем по другому ведомству, дорогой Павел Мироныч. Объект моего
наблюдения для вас интереса не представляет. Человек достойнейший.
Тернов слушал фельетониста вполуха, один за другим из дверей выходили
депутаты, рассаживались по своим экипажам и, манкируя думским рестораном,
разъезжались по облюбованным заведениям или по собственным домам -
подкрепиться.
Наконец Фалалей вздохнул, протянул Тернову руку и с чувством потряс ее.
Тернов отвечал и улыбался машинально, он пытался из-за плеча загораживающего
перспективу фельетониста не упустить депутата Гарноусова.
К счастью, Фалалей исчез, и Тернову уже ничто не мешало вести наблюдение.
Депутата Гарноусова Павел Миронович узнал сразу. Следом за толстяком шествовал
худой юркий человечек в модном английском пальто и в бесформенной мохнатой шапке,
видимо, подобранной так, чтобы ее размеры скрывали карликовый росточек владельца.
Адвоката Шмыгина Тернов сейчас видеть не хотел, но адвокат - не фельетонист, его не
устранишь.
Тернов обреченно двинулся наперерез Гарноусову. Когда между ними оставалось
несколько метров, из ближайшего автомобиля выпорхнула дама в шубке, в низко
надвинутой на лоб норковой шапке, похожей на миску с глубоким дном.
Дама быстро-быстро засеменила к депутату. У Тернова моментально вспыхнуло в
сознании - террористка! Он резко остановился, рука его непроизвольно потянулась к
кобуре с револьвером.
Однако дама повела себя странно: она не стала стрелять в депутата, а рухнула перед
ним на обледенелую брусчатку и, обняв высокие сапоги законодателя, картинно
распростерлась ниц. Шапка свалилась, короткие темные кудри рассыпались по плечам.
Депутат Государственной Думы залился краской.
- Григорий! Май дарлинг пузанчик! - завопила по-бабьи дама. - Ай лав ю. Вери
мач энд фак ю, фак ю энд фак! Грэг фул! Вай ты кидал ю Асиньку?
Господин депутат, наконец, очнулся. Он встретился опасливым взором со
следователем Терновым, дернулся назад, с трудом освободил ногу из цепких ручек
любовницы и пророкотал:
- Извините, но я вас не знаю.
- Я колл ю, лапуська, лав е киску, екскьюз ми...
- Кандидатка на одиннадцатую версту, - злобно выговорил Гарноусов, будто
специально для Тернова, обошел распростертую даму, сел в пролетку и отъехал от здания
Государственной Думы.
Глава 17
В шиншилле северной звезду,
Я все равно тебя найду,
Моя единственная, ты -
Греху и доблести цветы!
Самсон Шалопаев, укрытый меховой полостью и пригреваемый слабеньким
январским солнцем, ехал на извозчике по столице Российской империи. В душе его
звучали стихи, рождающиеся от полноты чувств. Он ликовал! Та, жертва Куликова поля,
не имела никакого отношения к его Эльзе! Он так и знал - не могла судьба быть столь
жестокой к нему! Разве он чем прогневил ее? С каждой минутой чувствуя себя уверенней,
он двигался в потоке экипажей, пережидал, пока протащатся громоздкие конки, и верил,
что он уже почти настоящий столичный житель!
Когда переехали Неву, он решил, что последнюю строку стоит заменить - опять
Фалалей скажет, что там вкралось неблагозвучие. Но ведь он не нарочно! Так ему муза
продиктовала!
Самсон огляделся и приглушенно рассмеялся. Ему нравилась столица. Золоченые
шпили и купола сверкали на солнце. Ангел на шпиле Петропавловского собора
простирал свое охранительное крыло над Петербургом, над его жителями, а значит, и над
Самсоном. Зимняя, скованная льдом, покрытая снегом Нева кипела насыщенной жизнью:
вдали от моста, по налаженным дорожкам сновали бойкие катали, подобно крохотным
насекомым на ослепительном белом пространстве копошились темные фигурки
отчаянных пешеходов, справа по узкоколейке полз малюсенький электрический
трамвайчик. К самому берегу подлетели высокие сани, запряженные северными оленями,
и возница в оленьей шкуре мехом вверх помогал своему седоку выбраться на деревянные
сходни.
Счастье переполняло Самсона.
"Я найду ее, мою милую Эльзу, мою дорогую и единственную жену, с которой
повенчан навечно", - повторял про себя юный сотрудник журнала "Флирт",
преисполненный решимости действовать немедленно. У него была ниточка - адрес
фотоателье, где когда-то Братыкин добыл фотографию Эльзы. То есть ниточка, конечно
же, у госпожи Май, в ее гостиной, - но разве не найти способа туда проникнуть? Да он
сегодня же за ужином измыслит, как переместиться в гостиную, а там уж доберется и до
альбомчика.
Самсон чувствовал, что проголодался, - он собирался доехать до редакции, явиться
пред светлые очи Ольги Леонардовны и потом уже отправиться обедать. Куда она скажет.
Наверное, ей так будет приятней. Во всяком случае, тогда она не станет подозревать его в
самовольном шатании по городу.
Он старался не возвращаться мыслями к происшествию в церкви - прекрасная
Римма, которую вываляли в снегу церковные старухи, повела себя странно. А ведь он
помогал тушить ее затлевшее платье, сам извлек испуганную Суламифь из сугроба,
подозвал экипаж, усадил туда пострадавшую и намеревался сопровождать ее до дому. Но
она не разрешила ему подняться в пролетку. Она прогнала его! Ее бледные губы дрожали,
и над верхней отчетливо вырисовался черный пушок, покрытый не растаявшими
крупинками инея, в черных глазах застыл ужас. А ведь чуть раньше, в храме, он дивился
исходящему от нее соблазну - храм, и тем более с разверстым гробом в приделе, место
для флирта неподходящее. За что же Римма так неожиданно его возненавидела?
Неужели она расстроилась из-за того, что, когда ее тушили, он невольно увидел ее
слишком тощие икры?
Самсон спрыгнул на тротуар перед зданием редакции. Дворник у парадных дверей
нахально вылупился на него. "А с виду здоровехонький", - пробурчал он в спину
журналисту.
Расстроенный Самсон захлопнул за собой дверь - надо же, как быстро слухи
распространяются, Данила, что ли, дворников оповещает об аптечных пузырьках? Самсон
жалел, что оторвал сигнатюрку от флакончика - рассчитывал уничтожить улику,
способную взбесить Лиркина, а вон как обернулось. Еще хуже.
Короткое сожаление не успело перерасти в глубокую мысль, потому что на
лестничной площадке второго этажа на Самсона налетел, едва не сбив его с ног, Мурыч.
- О, черт, - зашипел он, - и ты тут. Беги отсюда вон, пока цел.
- Да что вы? Что случилось?
- Говорю тебе, улепетывай. Там Куликовское побоище! Синеоков буйствует,
громит редакцию, грозится убить госпожу Май!
- Ей же надо помочь!
- Да брось ты, - Мурыч с опаской оглянулся на дверь, из-за которой неслись
нечленораздельные крики и жуткий грохот, - она забаррикадировалась на своей
половине. А этот психопат еще нас с тобой покалечит!
- А как же Данила?
- Данилу не видел, скрылся хитрец. Да я ведь только за порог ступил, как все
понял. Нельзя лезть в пасть разъяренному медведю!
- Может, дворнику сказать или полицию вызвать?
- Не умничай, дружок, - Мурыч толкнул стажера вниз по лестнице, - госпожа
Май сама знает, когда полицию впутывать. Бежим, покуда целы. Ты обедал?
- Нет еще. - Самсон, топчась под козырьком у парадной, все еще сомневался.
- Давай в Приказчицкий клуб, - предложил Мурыч, - и недалеко, и недорого, и
прилично. Это местечко давно журналистская братия облюбовала.
Настроение у Самсона совсем испортилось. Мурыч еще при первой встрече
произвел на него самое неблагоприятное впечатление. С виду крепкий, среднего роста,
аккуратный, подтянутый да и не слишком старый - лет тридцати пяти, - он держался
как-то в стороне от остальных, всегда опаздывал, ворчал, приставал к госпоже Май с
придирками и упреками. Подумаешь, какой гений - выбросили две строки из его статьи!
Да там ничего такого гениального и не было - Самсон специально изучил Мурычеву
занудную писанину о женщинах-акушерках. Кому это интересно? И пошло,
приземленно. А сколько слов непонятных!
- Я смотрю, тебя здесь взяли в оборот, - заговорил Мурыч, шествуя рядом с
помрачневшим Самсоном, - легкой жизнью прельщают? Вижу, голова у тебя кругом
идет. Так и собираешься порхать?
- Я много узнал за эти дни, - возразил вяло Самсон, - и в университет ездил.
- Ты смотри, не очень-то Фалалею доверяй. Он и мать родную продаст. Копейку
посулят - продаст, и анекдот расскажет.
- Он город хорошо знает и знакомства полезные имеет, - защитил друга Самсон.
- Эка невидаль! Город все знают! И ты узнаешь в свой черед. А насчет полезных
знакомств, ошибаешься. Ему-то, может, они и полезные, а тебе вредные. Слушай
старших. Я таких, как Фалалей, не одну дюжину перевидал.
- Но ведь сама Ольга Леонардовна сказала...
- Да брось ты, - отмахнулся Мурыч, - мне тебя просто жалко. И как ты в такой
клоаке оказался? Кто тебя привел?
- Мы с господином Либидом...
- Так я и знал! - воскликнул Мурыч и остановился. - Вот скажи мне, как
старшему брату: почему? Почему, как мухи, к тебе мошенники слетаются? Ты что, медом
намазан?
- Что-то мне есть не хочется, - Самсон, неприятно пораженный словами Мурыча,
отвел глаза. - Я, пожалуй, вернусь в редакцию.
- Ладно, ладно, не сердись. Прекращаю. Каюсь, злоязычен. Но, заметь, правдив.
Убедишься сам. А сейчас потерпи немного. Может, что и полезное услышишь. Эх, если
бы в мои девятнадцать встретился мне какой-нибудь Мурыч, я бы сейчас ему ноги
целовал!
Самсон, смирившись с неизбежной перспективой общения с Мурычем, вошел в
мраморный вестибюль. Разоблачившись, они поднялись по лестнице на второй этаж и
свернули в залу, легкостью и воздушностью больше всего похожую на внутренний
итальянский дворик: стены в виде арок с мраморными колоннами на пьедесталах, в
пролетах арок располагались огромные зеркала, между пальмами в кадках - столики
под белоснежными скатертями.
Мурыча встретили как хорошего знакомого, расторопный официант в белом кителе
проводил их к свободному столику, поближе к камину.
- А скажи мне, Самсон, - заговорил, отдав распоряжения, Мурыч, - откуда у тебя
фамилия такая редкая - Шалопаев? Вот свою я знаю: Мурины - от мура, каменная стена
значит. Прадед из нижегородских посадских, крепкий человек был, надежный. Вместе с
Мининым в Москву ходил. У Черепанова предки в Вологде горшки лепили. Май - с
Западной Украины, там много чего намешано: австрияки, поляки, хохлы. А вот откуда
Шалопаев, не пойму.
Самсон густо покраснел.
- Первый Шалопаев дьяком в Казани служил. На него шаль находила, шалел он
неожиданно, отсюда и прозвище. А как за Ермаком увязался да оставил хлебное дело и
жену с детишками, то сирот при живом отце и стали звать шалопаевы дети. Так и
закрепилась фамилия. Отец ей гордится, говорит, способность совершать
непредсказуемые поступки чисто русская черта, свидетельство неординарного ума.
- Шаль... Значит, родовая черта... Вот с этой-то шали и залетел ты во "Флирт".
Родители небось от тебя такой прыти не ожидали. - Видя смущение собеседника, Мурыч
поспешил снять неприятный осадок: - Имя у тебя знатное: Самсон. Если б мне родители
дали такое, может, и характером я бы вышел другим. А так... Представь себе, если б тебя
звали Гаврилой... Не нравится? Тот-то! А я живу, ничего! И даже за границей печатаюсь!
- Правда? - удивился Самсон, смотревший на Мурыча как на инвалида, потому
что полноценной жизни в литературе с именем Гаврила быть не может! Разве что у
Державина, так это сто лет назад. - А Ольга Леонардовна мне не говорила.
- Она и не знает. - Мурыч пригубил морковный аперитив и улыбнулся, озорная
улыбка его, увиденная Самсоном впервые, поразила юношу: будто другой человек
открылся.
Когда официант подал Мурычу паровую стерлядку и поставил перед Самсоном
антрекот величиною с тарелку, засыпанный жареной с луком картошкой, Самсон
спросил:
- Скрываете?
- Просто не сообщаю, - пояснил Мурыч. - Зачем? Разве они оценят? Только
завистью изойдут.
- А о чем вы пишете? - Самсон не решался называть собеседника по имениотчеству.
- Во "Флирт" я пишу о реальной жизни. Единственный из всех. А на моем пути
встречаются интереснейшие люди. Самородки. Есть и научные открытия. Неизвестные на
Западе. Вот о них за границу и сообщаю, чтобы русский приоритет застолбить.
- А я думал, что уже все открыто. - Самсон с радостным удивлением поднял
брови, расцвел благодушной улыбкой, всем своим видом демонстрируя, что беседа с
Мурычем ему приятна.
- Э, дружок, все еще только начинается, попомни мое слово - такие открытия
грядут, мир перевернется! Вот, например, в Харькове ввели новый метод следствия:
подозреваемого подвергают гипнозу - и человек признается. Я послал сообщение о
наших достижениях в берлинскую газету - напечатали. Пришлось, конечно, по-немецки
написать...
- Вы знаете немецкий?
- Немного, - Мурыч усмехнулся, - и еще с полдюжины языков.
- Вы настоящий полиглот! - восхитился Самсон. - А я... Серый, как лапоть...
- У тебя еще все впереди, - ободрил юношу Мурыч. - А стихи не пиши!
Самсон, сосредоточившись на прожевывании отлично прожаренной говядины,
энергично замотал головой, отрицая всякую ценность своих поэтических опытов.
- Молодец, - похвалил Мурыч. - И от женщин подальше держись. Рано
скатишься в альковы, хлопот не оберешься.
Самсон снова покраснел и, сменяя опасную тему, задал очередной вопрос:
- А сейчас вы над чем работаете?
- Пишу очерк о барышнях-телефонистках. Неделю технологию изучал. Теперь
могу курс лекций читать по телефонному делу. А барышни туда разными путями
попадают. Есть очень достойные. И красивые. Но тебя знакомить с ними не буду.
- Почему?
- Есть один неприятный момент. Не знаю, говорить или нет, ты так болезненно
реагируешь на факты...
- Просто я инфантилен еще, идеалистичен, - самокритично сознался Самсон.
- Ну ты хватил, - Мурыч довольно засмеялся, - да я ничего плохого в виду не
имел... Я там, пока набирался знаний по телефонному делу, кое-кого видел.
- И кого же?
- К одной барышне господин Либид заявился. С цветами. И чем она его
прельстила, чтобы орхидеи дарить? А на другой день и Эдмунд, и дон Мигель - оба
наведались... к той же барышне. Но без цветов. Странно, но Сыромясов ей больше
понравился: красавчику Либиду она отказала, а ухаживания нашего толстого Элегантеса
приняла, под ручку с ним с телефонной станции шла...
- Она и есть ваша лучшая телефонистка? Которой больше всего свиданий
назначали абоненты?
- Совсем наоборот! Худшая!
- Ничего не понимаю, - хмыкнул Самсон. - И что из этого следует?
- Из этого, друг мой, следует, что если там появишься и ты, совсем уж станет
похоже на дурной водевиль.
Самсон опустил взор. Действительно, смешно получится: сотрудники "Флирта"
один за другим бегают к одной и той же телефонистке. Хорошо, что Мурыч Платонова не
видел. Но Мурыч, пожалуй, не знает, что Самсон в курсе слежки, организованной
сотрудниками за господином Либидом. Ну ничего, завтра придет очередь Мурыча или
Самсона, Фалалей его предупредит, и все прояснится. Самсон чувствовал себя даже более
просвещенным, чем его собеседник.
- А тебе надобно осторожность соблюдать, - доброжелательно советовал Мурыч,
приступая к поданному кофе, - ты всех здешних опасностей еще не знаешь. В столице
полно головорезов. Причем политических - с виду вполне приличных. Политикой
интересуешься?
- Нет, - Самсон виновато потупился, - времени не хватило.
- Эх, - крякнул Мурыч, - хоть бы в библиотеку записался. Читать-то надо, чтобы
впросак не попасть. Ты небось и Прюдона с Прудоном мешаешь, а Туган-Барановского с
Марксом. Не знаю, как там у вас в Казани, а у нас бомбы в людей едва ли не каждый день
бросают. И не только эсэры, а и эсдэки туда же - те еще похлеще будут. Слышал, как в
прошлом году казачий конвой положили и почти полмиллиона денег из казначейства
умыкнули?
- Нет, не слышал, - признался Самсон.
- Приличные люди, в Швейцарии обитают. Тер-Петросян, Литвинов, Ульянов...
Просвещенная Швейцария террористов не выдала: дескать, не дадим плохому царскому
режиму обижать робингудов. Так что держи ухо востро. Познакомишься с приличным с
виду человеком - не бросайся к нему на шею, может, тайный громила, в дурное впутает.
Ты искусством самообороны владеешь?
- Нет, не владею, - вздохнул Самсон.
- Тогда допивай свой кофе, и пойдем.
- Куда?
- Недалеко. Не все ж тебе как зайцу затравленному метаться по городу и
бульварные истории сочинять.
Самсон не стал спорить. Настроение его заметно улучшилось - обед всегда склонял
его к любви и дружбе. А Мурыч при ближайшем рассмотрении оказался человеком не
скучным.
Мужчины встали, расплатились и вышли на улицу. Солнце уже скрылось из виду,
столичный воздух приобрел пепельно-сизый цвет, сгущающийся с каждым шагом.
"В здоровом теле - здоровый дух" - это была единственная фраза, которую изрек
Мурыч, пока они добирались пешком до флигеля во дворе какого-то многоэтажного
дома. В узких высоких окнах двухэтажной постройки горел свет.
Поднявшись по чистенькой лестнице, Мурыч едва ли не втолкнул Самсона в
огромный зал: по левой его стене, до самого потолка, высилась шведская стенка.
Посередине стояли гимнастические снаряды - возле них несколько мужчин в
спортивных трико. Человек пять, настоящие силачи, запросто поднимали над головой
двухпудовые гири. Самсону все было внове.
- Тебе нравится? - спросил радостно Мурыч.
Самсон кивнул. Только сейчас он почувствовал, как бестолково провел последние
полгода своей жизни. В Казани бегал за прекрасной Эльзой, валялся в тоске на диване, в
Петербурге попал в бессмысленную суету журналистских умов.
- Я сюда по средам наведываюсь, - объявил Мурыч. - Атлетизм проясняет
сознание, и после занятий всегда лучше пишется. Бери на вооружение. Костюм есть?
- Нет, нету.
- Купи у Стешкина, в Гостином, и в следующую среду вместе пойдем.
Самсон не стал противоречить, хотя не понимал, как спортивные упражнения
помогут ему сотворить материал, любезный сердцу Ольги Леонардовны.
- А госпожа Май не разгневается?
- Простит, - Мурыч подмигнул, - тем более по средам она сама посещает салон
красоты: шлифует свою неотразимость.
От группы атлетов отделился крепкий рослый мужчина и не спеша двинулся к
беседующим.
- Самсон Васильевич, - приветливо поздоровался он, - давно не виделись.
- Добрый день, господин Горбатов. - Самсон не сразу узнал супруга своей соседки
по купе поезда Москва - Санкт-Петербург.
- Собираетесь присоединиться к нам?
- Не сегодня, хотя мне здесь нравится.
- Тем лучше, - господин Горбатов пожал руку спутнику Самсона, - не будем
мешать занятиям господина Мурина. А то, что Бог нас сводит в третий раз, Самсон
Васильевич, знаменательно. Не соблаговолите ли вы навестить наш дом? Жена вас
частенько вспоминает, да и Ксюша вами очарована.
Самсон покосился на Myрыча. Тот проявлял признаки нетерпения - так ему
хотелось бежать в раздевалку и переоблачаться в спортивное трико.
- Я оставляю вас в хорошем обществе, дружок, - сказал Мурыч, - завтра
увидимся.
И он скрылся.
Самсон издали любовался на гимнастов, на мускулистые тела мужчин и решил, что
тоже должен держать себя в ежовых рукавицах. Наследственность у него неважная -
батюшка, сколько он помнит его, всегда был рыхловатым, да и брюшка не стеснялся.
- Любуетесь, друг мой? - услышал он голос переодевшегося господина Горбатова.
- Спорт затягивает, по себе знаю.
- Вы давно сюда ходите, Михаил Алексеевич? - поинтересовался Самсон.
- Как приехал, - ответил господин Горбатов.
- А Наталья Аполлоновна разделяет ваши увлечения? - спросил Самсон, скорее
из вежливости.
Господин Горбатов посерьезнел.
- Не знаю, что так ее напугало, - ответил он, когда они выбирались из двора на
улицу, - то ли злосчастный выстрел, помните? На вокзале. То ли робость и опасения
выглядеть немодной. Но она дичится, сидит дома, грустит... Положение неприятное,
боюсь, и опасное. Поэтому и прошу об одолжении - навестите нас.
- Вы меня пугаете. У вас есть основания для тревоги?
- Сугубо между нами, - господин Горбатов понизил голос, - основания есть. Я
обнаружил, что она заглядывала в мой сейф. А там хранится оружие.
- Может быть, из любопытства?
- Может быть, - согласился господин Горбатов, - только состояние духа ее
таково, что я опасаюсь: не замыслила ли она самоубийство?
- "Выступаю за бомбу, которая даст России настоящую свободу!" Нет, вы только
подумайте, Хрисанф Тихоныч, что пишут, - в приливе обличительного пафоса
обратился к безмолвному письмоводителю Павел Миронович Тернов. - Мало того, что
столь безответственные речи произносят с трибуны Государственной Думы, так их еще и
печатают без всякого стыда. - Павел Миронович хмуро рассматривал вечерний выпуск
бульварной газетки. - Это так-то депутаты законы обсуждают, - на народные деньги
штаны протирают! Чего они добиваются? Им подавай свободу слова. А другим свободу
безопасной жизни не хотите ли подать, господа народные избранники и заступники?
Лучше бы о нормальных людях подумали...
- Совершенно согласен с вами, Павел Мироныч, - пискнул письмоводитель, -
булки за три копейки стали такими крошечными, хоть в микроскоп клади.
- А вы не думаете, что газетчики эту клюкву сами родили? Что-то мне плохо
верится, что такие наглые призывы могли звучать принародно.
- Если газетку завтра прикроют, значит, выдумали, - откликнулся
письмоводитель.
Как ни странно, но слова старика немного умиротворили следователя, которого
после эпизода на Таврической не успокоил даже длительный обед в ресторане.
Вернувшись в свою следственную камеру в сквернейшем расположении духа,
Тернов не знал, чем погасить свое возмущение. Безобразная сцена не шла из головы: у ног
государственного деятеля валяется иностранная подданная, а он - едва ли не сапогом ее в
лицо пихает! И добро бы была иностранка захудалая, но нет, известнейшая актриса!
В любовнице господина Гарноусова Павел Миронович узнал блистательную
американскую балерину Айседору Дункан. От скандального открытия настроение
молодого следователя в конец испортилось, будто он заглянул в чужую спальню, хотя об
эксцентричных поступках заезжей дивы следователь был немало наслышан и ранее, от
своей подружки-актрисы. И как после концерта, в ресторане, во время вечера,
устроенного в ее честь, американка скинула с себя одежды и, оставшись в короткой
рубашонке, с обнаженными выше коленей ногами исполнила на столе вакхически
...Закладка в соц.сетях
