Жанр: Детектив
МОЯ ПОДРУГА - МЕСТЬ
...лышит о контракте с "ЭльКахиром",
считай, меня уже нет как бизнесмена, а
может быть, и как человека - живого человека. Москвичи уберут меня так же легко,
как мусор убирают поутру с чистых и
светлых улиц нашей прекрасной столицы! Москва, знаешь ли, бьете носка, а у этих
ушлых ребяток везде-кругом свои люди
понатыканы!"
Итак. Если предполагается, что Виктор оплачивает услуги Абделя и при этом
остается в живых, - посольство отпадает. Эх,
знать бы, где Виктор!.. Ведь с ним Григорий! А Григорий примчится за Марьяной,
даже если ее заточат в медном замке на
вершине Стеклянной горы, в этом она ни минуты не сомневается. Но только Надежде
известно, где Виктор и Григорий. И она
ни за что не скажет этого Марьяне. И правильно сделает... потому что, если дело
дойдет до Саньки, Марьяна выдаст все и вся.
Даже Григория?..
Нет, не думать, нельзя об этом думать! Надо сосредоточиться на плане
спасения.
Итак, кто будет этот план осуществлять? Абдель. Куда отправить Абделя?
Выходит, что к единственному человеку в Каире, которого Марьяна знает и
которому доверяет. Вопрос в одном: захочет ли
он помогать той, из-за кого чуть не погибла (а может быть, и погибла, господи
помилуй!) его мать? Насколько тверд окажется
он в своем кредо: "Братья по Творцу должны помогать друг другу"?
А вот это Марьяне как раз и предстоит выяснить. Потому что нет у нее
другого шанса на спасение, кроме как трижды
ввериться слепому, уж точно слепому случаю. Во-первых, положиться на Абделя. Вовторых,
понадеяться на верность князя
Шеметова. И в-третьих - что самое трудное! - не ошибиться в расчетах на его
догадливость и память.
Потому что не напишешь же открытым текстом:
"Пойди туда - не знаю куда и сделай то - не знаю что". А вдруг Абдель
продаст? Что сделает с нею и со всеми прочими Рэнд?
Значит, Абдель должен отнести Ваське не записку, а нечто такое, в чем никто не
заподозрит подвоха, и только юный князь все
поймет. Что же это?
Марьяна огляделась. Нигде не видно того, что дна ищет. Нет, вот из-под
дивана торчит синий коленкоровый уголок "Тайны
пирамиды Хеопса". Семейная реликвия Шеметовых, которая, будучи доставлена от
злосчастной гостьи, некогда устроившей в
их доме подобие плохого боевика, не сможет не привлечь внимания князя Васьки.
Ну, предположим, уже привлекла. И что? Он перелистает страницы - и поставит
книгу на полку?
Марьяна села в кресло и растянула губы в улыбке. Это уже не боевик. Это
очень плохая и очень эксцентричная комедия! У
нее было странное ощущение: словно она смотрит на свои еще не осуществленные
мысли и еще не свершенные поступки как
бы со стороны, издеваясь над собой - и одновременно стеная в отчаянии: "Ну что
же мне еще делать?! Ведь другого выхода
нет!"
А и в самом деле - не было у нее другого выхода, кроме как уповать, что
князь Васька вспомнит их мимолетный разговор об
акростихах и шифрах, и откроет "Тайну пирамиды" на страницах 9, 12 и 97, и,
глядя на просвет, увидит, что некоторые буквы
наколоты. Из этих букв составляются слова, из слов - фразы, а во фразах будет
заключен крик о помощи и самые общие намеки
на то, где этой помощи ждут.
Комедия! Глупая комедия!
Она рассеянно повела взором по стенам - и вздрогнула, только теперь заметив
картину над диваном. Картина была
поразительно хороша, хотя сюжет заставлял мурашки по коже бегать.
Изображена была пустыня - ночью, под луной, вся в серебряных бликах и
угольно-черных тенях.
Край светила выглядывал из-за грани пирамиды, перекрывавшей половину
горизонта. А перед ней стояло странное, жуткое
существо: тощий, высокий, нагой человек, с тела которого свисали белые повязки.
Именно эти длинные ленты, остатки пелен,
которыми обертывают мумию перед положением в саркофаг, и были самым страшным в
картине. Ведь изображала она
ожившую мумию... но с каким же тщанием, как великолепно были изображены иссохшие
черты, торчащие кости,
пергаментная кожа! Марьяна не сомневалась: тот же художник, который писал
Бориса. Ужасен предмет, но сколь изыскан
талант!..
Впрочем, созерцание великолепной картины отнюдь не прибавило бодрости.
Марьяна даже пересела, чтобы ожившая мумия не лезла в глаза, и, вдруг
решившись, открыла книгу наугад. Пусть
египтолог князь Шеметов сам подскажет, обращаться ли к его юному потомку за
помощью, учитывая его природную
сообразительность и то, что братья по Творцу... ну и так далее.
"По соображениям древних авторов, вход в пирамиду Хеопса клался таким
извилистым, узким и пугающим для того, чтобы
человеку непременно захотелось в отчаянной надежде посмотреть вверх. Если это
желание настигало его в расчетном месте, он
мог из глубины пирамиды увидеть некую священную звезду - путеводную звезду,
указывающую путь в миры иные, к
возрождению души".
Марьяна с облегчением вздохнула... Потом замерла: ноготь ее указывал как
раз на "путеводную звезду", однако подушечка
пальца прижималась к "иным мирам". Рассудив, что это - совсем не обязательно тот
свет, ведь для нее сейчас любой мир за
пределами резиденции Рэнда - иной, она открыла девятую страницу и вынула из уха
серьгу: ничего более острого на данный
момент у Марьяны не имелось.
Потом спохватилась, что ее могут застать за этим весьма недвусмысленным
занятием. Кто знает, вдруг Абдель, Салех и иже
с ними вовсе не такие уж кретины, каковыми их очень хотелось бы считать. Марьяна
опасливо взглянула на дверь. В ней вроде
бы не было никаких отверстий, даже глазка, однако кто поручится, что
наблюдательный пункт не оборудован телекамерой,
замаскированной так хитро, что Марьяне ее не обнаружить? На всякий случай она
выключила свет, нашла на ощупь дверь в
ванную и, наконец, устроилась в розово-мраморном склепе.
Сдернула с губ снисходительную ухмылку. Комедия закончилась. Настало время
спасения жизни.
На часах было пять, когда, с затекшими ногами, безмерно усталая, Марьяна
вышла наконец из ванной, осторожно вдевая
серьгу в ухо и дуя на исколотые, распухшие пальцы.
Занятие, предпринятое как бы для очистки совести, оказалось невероятно
трудным, выматывающим. Марьяна истерзала
свою память, пытаясь собрать воедино все скудные топографические сведения.
Курганы, зарево города справа, Плеяды,
называемые арабами Сурайя, в полночь были на востоке. Что это может дать Ваське,
Марьяна не знала, но на всякий случай
указала и это. И то, что по одну сторону дороги тянулся рукав Нила, а по другую
расстилались поля: как-то она умудрилась это
увидеть. И вспомнила особый, бесконечный и протяжный, шум ветра: так гудит он,
чуть позванивая, только в стеблях сорго,
проносясь над полями, бесконечно тянущимися куда-то вдаль. И тени хальфы,
здешнего ковыля, пляшущие на подъездной
площадке перед железными воротами, вспомнила. И непрекращающийся лай собак,
собранных вместе - для чего? Может быть,
в питомнике? Это ли имела в виду Надежда? Конечно! Тем более что Абдель еще там,
перед воротами, сказал что-то о
"породистой собачине", которой тут на миллион.
Факт - питомник!
Конечно, следовало бы посовещаться с Надеждой, она добавила бы информации,
но, во-первых, та еще не очнулась, а вовторых,
Марьяна смертельно боялась ее убийственного скепсиса. Можно не
сомневаться, что Надежда куда больше
рассчитывает на силу кулака, чем на трепет слабенькой мысли. Да что там!
Марьяна и сама знала, что у нее один шанс из ста уговорить Абделя помочь и
один шанс из тысячи, что Васька все угадает,
но это была хоть какая-то, пусть и самая тусклая путеводная звездочка... Если бы
она погасла под мощным порывом
Надеждиной иронии, было бы невыносимо сложа руки сидеть и ждать смерти. А так -
Марьяна будет ждать в равной степени и
спасения. Ждать до последней минуты.
Поэтому она не стала тревожить Надежду, а положила "Тайны пирамиды" в
укромный уголок и пошарила по комнате в
поисках какой-нибудь еды. Есть хотелось невыносимо: ведь скоро сутки, как у
Марьяны маковой росинки во рту не было. Или
она все же перекусила в Васькином доме? Нет, не вспомнить. Вроде бы только чай
пила.
Пахло жареным мясом, и при лунном свете Марьяна без труда нашла несколько
больших кас - чаш для еды, наполненных
доверху. Какое счастье, что арабы едят утром немного, в полдень - слегка, а
вечером - от пуза! Она ела зажаренный на вертеле
кебаб, заедая лепешкой - кунафтой, глотала почти не жуя виноград - впрочем, от
спелости он сам лопался и таял во рту, грызла
яблоки (в Египте довольно редкое лакомство, яблоки там не растут, все
привозные), запивая все это минеральной водой из
двухлитровой бутыли.
Наконец, почувствовав, что больше не может проглотить ни кусочка, пошла
проверить, как там Санька и Надежда - оба
крепко спали, - и устроилась в просторном кресле, положив голову на спинку. Она
нечеловечески, смертельно устала и готова
была проспать хоть сутки. Да, забавно было бы и в самом деле сутки проспать, а
потом проснуться - как раз к тому времени,
когда Рэнд объявит, что Виктора они так и не нашли, а значит, настало время
массовой казни...
Глядя, как от огня зари начинает пылать черный уголь ночи, Марьяна
обнаружила, что о своей неминуемой и очень скорой
смерти она думает не просто спокойно, а как-то патологически-бестрепетно. И
точно такие же мысли бродили в ее голове по
поводу Ларисы, которая не вернулась... все еще не вернулась, и никому не ведомо,
что там с ней делают, Хотя можно себе
представить! Но думать об этом не надо! И о своей гибели - тоже. Умные люди
уверяют, что в предсказаниях, влекущих за
собой смерть, огромную роль играет страх: ожидание неминуемой смерти
останавливает деятельность сердца. Что толку
бояться? Ведь все равно прежде смерти не умрешь!
Надо поспать. Сил набраться. Чтобы защищать Саньку, врачевать Надежду,
ждать Ларису. И верить во встречу с Григорием!
- Ангел мои, сохранитель мой, - шепнули усталые губы, - не оставь меня, не
дай лукавому демону обладать мной, не
погуби...
Молитва угасла. Марьяна крепко спала.
Ей снился лес. Всю ночь в нем бушевала кошмарная буря: Марьяна видела, как
молнии вспарывают небо, слышала
громовые раскаты и жуткие завывания ветра, метавшегося среди деревьев. Страшно
скрипели стволы, слышался треск
сломанных сучьев - в лесу словно бы шла перестрелка, и каждый выстрел, чудилось
Марьяне, направлен в нее! Потом настало
утро - и оказалось, что деревья совсем не повредило: стоят, как стояли,
целехонькие, ни один листочек не сорвало. Только упала
одна береза, на вид казавшаяся самой крепкой...
Марьяна резко открыла глаза, окинула взглядом комнату. Ларисы нет. А солнце
уже высоко в небе.
Ларисы нет... только ли здесь? Или вообще на свете?
О господи! Она опять суматошно огляделась. Санька спит, как и спал, только
на другой бок перевернулся, а больше в
комнате никого нет, кроме него и Марьяны.
Куда пропала Надежда? Неужто ее уволокли - полубесчувственную, не имеющую
сил оказать сопротивление, а Марьяна в
это время спала мертвым сном и ничего не слышала?
Она оглядывалась, как заведенная, и все плыло в глазах от внезапно
нахлынувших слез. И вдруг сквозь грохот сердца до нее
донесся звук.
Марьяна встрепенулась. Шум воды...
В ванной шумела вода!
Вскочив с кресла, Марьяна едва успела поймать развязавшееся полотенце и,
кое-как завернувшись в него, ринулась в
ванную.
Распахнула дверь - и чуть не завопила во весь голос от безмерного
облегчения: в ванну лилась струя, а на бортике сидела
Надежда.
Правда, она была совершенно одета, словно и не собиралась купаться. И через
минуту Марьяна поняла, что так оно и есть. А
вода была пущена со всем напором, чтобы шум ее заглушил отчаянные рыдания,
сотрясавшие тело согнувшейся, безвольно
поникшей Надежды.
Марьяна не сказала ни слова. Просто шагнула назад - и закрыла за собой
дверь, уверенная, что Надежда не заметила ее
появления. Ах, нет - заметила.
Почти тотчас вышла - угрюмо пряча глаза. Она не сказала ни слова, и тогда
Марьяна, тоже молчком, боком проскользнула в
ванную. Долго стояла под душем, долго причесывалась мельхиоровой, а может быть,
серебряной тяжелой щеткой.
Потом сорвала с вешалки свое белье и пересохший костюм Он выглядел так,
словно всю ночь стадо коров пер давало друг
дружке изысканно-зеленую жвачку, однако сейчас это не имело никакого значения.
Марьяна натянула комбинезон, подосадовав, что съежившиеся шорты кажутся еще
короче. Глубоко вздохнув для храбрости,
вышла в комнату, не зная, что делать, если Надежда опять плачет. Конечно, по
Ларисе... Небось винит себя за вчерашнюю
схватку, за каждую грубость, брошенную Ларисе прежде, винит!..
Надежда, однако, не плакала, и на ее фарфоровом лице не было даже следа
недавних слез. Разве что веки чуть припухли,
самую малость. Она стояла, склонившись над Санькой, а увидев Марьяну,
выпрямилась, смущенно улыбнувшись:
- До чего же крепко спит, да? Правда что - аки ангел. Дети - они ведь и
верно ангелы, на них грехов нету. Поэтому они видят
всякую нечисть. Ты заметила, Марьяша, что Санька меня никогда не любил? Нет,
нет, не говори, я знаю: он меня всегда
сторонился, словно чувствовал, какой грех на мне!
- Какой еще грех, чего ты глупости мелешь? - буркнула разозлившаяся
непонятно почему Марьяна.
Непонятно? Нет, очень даже понятно. Это от страха. Непривычно и странно
видеть Надежду вот такой... разбитой. Это
всегда была стена, на которую можно опереться, А разве обопрешься на обломки?
Придется рассчитывать только на себя, а от
этого занятия Марьяна уже устала, .безнадежно устала!
- Грех, грех, - сурово кивнула Надежда. - Слезы, смерть... смерть ребенка!
- Тоже мне Алеша Карамазов. Прекрати! - вскрикнула Марьяна, однако Надежда
продолжала кивать - страшно, неумолимо:
- Да, твоя правда. Это он сказал, что отвергает гармонию, в основании
которой слеза замученного младенчика? В школе
проходили - я смеялась. А теперь знаю - правда это, правда истинная. Ну что ты
так на меня смотришь? - вдруг усмехнулась
она. - Перепугалась? Нет, я не спятила. Наоборот - как бы прозрела.
В ум пришла... Ты не бойся, Марьянка. Кончились твои мучения. Сейчас
постучу в дверь, чтобы позвали этого их босса. А
как только он придет, скажу ему, где Виктор и как его одного можно взять. Нет, я
не хочу, чтобы Женька и Гриша полегли! -
Она замотала головой с тем же исступленным выражением, как только что кивала. -
Витька мне... - Она всхлипнула. - Я его
любила... люблю, ты, наверное, поняла. Ежу понятно было! - Надежда сердито
засмеялась, сорвалась на рыдание, но тут же
овладела собой. - Потом, когда мы с ним встретимся... я ему все объясню. Он не
рассердится, что жизнь отдал ради Саньки, я
знаю! Я бы тогда тоже отдала жизнь... чтобы воскресить... да поздно было.
Поздно!
...С большим спортом Надежда рассталась после травмы ноги и, подлечившись,
начала работать в школе милиции: обзорный
курс восточных единоборств. Боялась, что не возьмут, потому что женщина, однако
на это как бы не обратили внимания;
мастеров такого уровня, как Надежда, с черным поясом, готовых идти на
преподавательскую работу, было еще поискать! Она
не опасалась, что "учащиеся" начнут приставать - пусть только попробуют, она их
живо на место задвинет! Прошло немало
времени, прежде чем поняла: не пробуют не потому, что боятся. Это просто и в
голову никому не приходит! Ну что ж, за силу
надо было чем-то платить... Надежда платила одиночеством и считала, что цена не
так уж велика.
И вот пришла телеграмма. Телеграмма о смерти матери.
Надежда сделала все, чтобы добраться до Новогрудкова как можно скорее.
Самолет из Нижнего в Минск летал только раз в неделю - она поехала через
Москву, и путь занял всего полтора суток.
Какая добрая душа взяла на себя труд известить ее? Больше ничего,
ничегошеньки для похорон сделано не было, ни соседи,
ни сельсовет палец о палец не ударили.
Умершая так и лежала в погребе, и когда Надежда ее увидела, она стала более
снисходительной к односельчанам. Кому охота
возиться и после смерти со скандальной, пропившейся насквозь бродяжкой?
Впрочем, после приезда Надежды все пошло как положено, и мать уже к вечеру
схоронили. Не по правилам, конечно, но уж
больно жарким выдался тот май!
Поминали на лужайке перед домом. Постепенно, как это часто бывает на
деревенских поминках, особенно когда смерть
никого особенно не огорчила, перепились крепко, стали орать песни.
Надежда едва пригубливала стаканчик с самогоном - гадость редкая, а запаха
вовсе нет, вот страно - с трудом заставляла себя
есть. На столе стояли "летучие мыши", горели уличные фонари, в которые по такому
случаю ввинтили лампочки. Словом, было
достаточно светло, чтобы все собравшиеся могли видеть Надежду, а Надежда - всех
собравшихся. На нее пялились откровенно -
ну что ж, она стала столь же откровенно разглядывать каждое лицо: кого-то видела
впервые, кого-то узнавала. Бывшие
одноклассники показались ей постаревшими, заморенными, их дети - противными.
Директор шкоды и библиотекарша - два
лица, на которые она смотрела с удовольствием, - ушли с поминок рано,
отговорившись усталостью и возрастом. Пьяненькие
бабы затянули "Позарастали стежки-дорожки". И тогда с дальнего конца стола
подошли и сели рядом с Надеждою три мужика.
- Слышь, тетка, - сказал один из них, мелкий, как пацан, и наиболее
моложавый. - Дом продавать думаешь, нет?
- Сопли утри, племянничек, - по-свойски посоветовала ему Надежда. - Ты, что
ль, покупатель?
- Да нет, вон он, Игорешка, - мелкий указал на своего соседа, и Надежда
невольно взглянула на того внимательнее. Да так и
ахнула! Некогда ярко-голубые глаза выцвели чуть не в белизну, редкие белобрысые
пряди едва прикрывали голову там, где
некогда вились льняные кудри, а все-таки что-то прежнее - почти по-девичьи
капризное - осталось в линии маленького,
изящного рта. И Надежда вдруг Узнала его, некогда первого красавца и в школе, и
на селе. Господи, сколько девчонок по нему
сохло! Только не она. Нет, не она.
- Игорешка? - переспросила недоверчиво. -Ты, что ли? Игорь?!
- Ну, узнала наконец? - усмехнулся тот, показав гнилые зубы. - Мы так и
думали, что ты нас узнаешь!
- А чего ж? Старые, можно сказать, друзья! - послышался тяжелый голос, и из
сумерек выдвинулась какая-то бесформенная
глыба, прижимающая руку к правому боку.
Несмотря на раздавшуюся фигуру, выпирающее брюхо и оплывшие черты, Матвея
она узнала сразу. Когда-то ей от него
проходу не было! И сколько же слез украдкой пролила она из-за этих грязных лап,
хватающих прилюдно за грудь, норовивших
задрать юбку! Но никогда никто не видел ее слез, ее страха.
За это он ее и ненавидел. А может быть, просто за то, что всегда был ниже
ее ростом? Дружки его тоже не отличались
статью. А вот Надежда отличалась от всех зачуханных новогрудковских девчонок!
Прежде всего тем, что нипочем не желала
унижаться перед Матвеем и прочими. Оттого и уехала из деревни сразу после школы,
не появившись здесь ни разу за десять
лет.
"Вот и наказал вас Господь", - спокойно подумала Надежда, словно делом
своих рук, любуясь поистине кошмарными
изменениями, происшедшими с ее обидчиками. А ведь им далеко еще до тридцати!
Старики, измордованные жизнью, стояли
перед Надеждой, и она с особенной силой ощутила свою молодость, и стать, и
модный, дорогой, хоть и прилично-скромный
костюм, и пышные каштановые кудри - ничуть не хуже той косы-красы, которую она
носила в школе. А эти, эти-то...
Более-менее удержался на краю гибельной пропасти только Кешка - тот самый,
мелкорослый, первым заговоривший с
Надеждой. Его кожа была гладкой, черты четкие, волосы подстрижены ежиком, зубы
целы. И глаза - темно-карие, яркие -
выглядят молодо. Вот только сам взгляд... такая в нем усталость...
- Узнала, недотрога? - глухо пророкотал Матвей, и она кивнула:
- С трудом.
- Да, - пожевав губами, молвил тот. - Время - оно, знаешь... А тут жизнь
такая, что... и в рот, и в зад без отдыху.
Непристойное слово он произнес легко, привычно, и тут же сопроводил его
цветистым шлейфом отборной матерщины.
Надежда и бровью не повела: все-таки будущие менты в выражениях тоже не
стесняются, кое-какая закалка у нее уже была,
к тому же за поминальным столом успела понять, что если местные мужики знают три
слова, то два из них - матерные.
- Так что там насчет дома? - холодно спросила она. - У тебя хоть есть на
что его купить или в штанах одни прорехи? Либо
кошель к боку прижимаешь?
Матвей вяло шлепнул губами от злости, а Надежда про себя улыбнулась.
Она сразу поняла, что у Матвея патологически увеличена печень - он пил,
конечно, люто! - и реплика про кошель была еще
одной маленькой местью. Впрочем, Матвей это проглотил. А поскольку Надежда была
только рада избавиться от
обременительного наследства, они тут же, за столом, наскоро обсудили сумму -
смехотворную, на взгляд Надежды, однако
почти неподъемную для Матвея - и разошлись, уже не меряя друг дружку
ненавидящими взглядами, а как деловые люди.
Почти как партнеры.
Весь следующий день Надежда провела в сельсовете, оформляя необходимые
документы. По счастью, на ее имя была
оформлена дарственная, не то жди полгода, пока вступишь в права наследства! Тут
же толокся и Матвей, прижимавший
правой рукой печень, а левой - все-таки кошель: он хотел поскорее заплатить за
дом и участок. Рядом, подозрительно
поглядывая на Надежду, вилась его жена: тоже из бывших одноклассниц, замученная,
худая. У Матвея было пятеро детей, эта
Галька работала дояркой... измаешься тут!
Наконец Надежда получила деньги, махнула на прощание Гальке - и ушла
собирать вещи, чтобы послезавтра, как отбудут
девять дней, сразу ехать на станцию. Задерживаться в доме Матвея у нее не было
ни малейшей охоты! Но к вечеру троица ее
бывших врагов постучала в дверь.
- Чего надо? - неласково буркнула Надежда, став на пороге в криво
застегнутом халатике: она уже собралась спать.
- Хочешь не хочешь, а это как-то не по-людски, - прогудел Матвей, держа на
вытянутой руке четверть с мутно блестевшей
жидкостью. - Не обмыли дом, ну куда такое дело годится?
- Я не пью, - предупредила Надежда. - Так что не по адресу.
- Зато мы пьем! - заржал было Игорь, но тут же, досадливо двинув его
худеньким плечиком, вперед вышел Кешка.
- Надя, ты что? - спросил он тихо и так взволнованно, что Надежда почему-то
растерялась. - До меня вот сейчас только
дошло - ты на нас злишься, что ли? Елы-палы... - Он схватился за голову. - Да ты
что, Надя? - В глазах его, влажных,
помолодевших, пылала чистая юношеская обида. - За что, главное?
Мы Богом знаешь какие битые? Вроде старики, тебе не в масть: ты вон какая
ягодка-малинка, а окажись тут в мае
восемьдесят пятого, когда нас тем "животворным облаком накрыло", - я б еще на
тебя посмотрел!
Конечно, Кешка бил на жалость, это ясно. Радиация радиацией, однако
запойного алкаша от просто больного человека
Надежда за сто шагов могла отличить. Однако стыдно сделалось собачиться после
этих покаянных слов: "Мы богом битые".
Правда ведь, она и сама о том думала...
- Ладно, заходите. Посидим. Только еще раз предупреждаю: не пью!
- А и не пей! - отозвался Матвей. - Моя Галька для тебя вон морсу наварила,
брусничного. Морс-то будешь?
Надежда глотнула. Морс был хорош. Она растрогалась: нарочно для нее
наварили, это надо же! Похоже, мужики и впрямь
пришли мириться. Ну и пусть их.
Прощать Надежда никого не собиралась, но провозглашать это во всеуслышание
не хотела.
У нее почти не было еды, однако мужики почти все принесли с собой: вареную
бульбочку, соленые огурцы, сало, капусту,
сели, сдвинули стаканы: за что? За покупку, надо полагать? Выпили. Потом за
Надежду, чтоб не держала на сердце зла.
Спохватившись, помянули, не чокаясь, и Зинаиду. Потом выпили за всех трех
приятелей, дружба которых - не разлей вода!
"Не разлей водка, - подумала Надежда, исподтишка разглядывая бывших
одноклассников. - Как бы не начали приставать по
старой памяти". Ее передернуло. Теперь она себя ругательски ругала, что впустила
в дом этих бомжеватых мужиков. Главное,
они ведь прекрасно понимают, о чем она думает.
Неудобно получается!
Чтобы сгладить неловкость. Надежда осушила уже третий стакан морса,
наслаждаясь медово-мятным послевкусием. Как это
Галька его варит, интересно?
Надо бы спросить.
- Слышишь, Матвей, - повернула она голову. - Ты не знаешь...
И осеклась: с каким жадным, плотоядным любопытством смотрели на нее эти
трое! Вдруг лица их задрожали... отплыли,
разнеслись куда-то по углам избы, а потом - багрово-синие, страшные,
неразличимые - снова собрались в кучу и надвинулись
на Надежду.
"Они пришли убить меня и забрать деньги, - мелькнула мысль. - Дураки, их же
сразу вычислят..." И все стемнело в ее
сознании.
Именно деньги были первым, что увидела Надежда, когда снова открыла глаза.
Ей мешало что-то цветастое, накрывшее веки. Надежда подняла руку, тупо
удивившись, как трудно ей это далось, и сняла
помеху. Та бумажно зашуршала в негнущихся пальцах. Это и была бумажка -
пятидесятирублевка. Надежда, стараясь не
шевелиться - все тело у нее почему-то жутко болело, - разглядывала красный
смазанный след на уголке купюры. "Как нарочно,
- вяло подумала она. - Кровавый отпечаток пальца. Плохой детектив. Однако что же
это со мной?"
Было такое впечатление, что ее жестоко избили. Почему-то особенно болели
бедра и ноги. Кое-как, переваливаясь с боку на
бок и помогая непослушными руками, Надежда попыталась сесть - и не сдержала
болезненного стона. Но он тотчас замер на
губах, когда она увидела, что вся засыпана деньгами: мятыми, неновыми
пятидесятирублевками и десятками. Такими с нею
рассчитывался Матвей. Надежда еще обратила внимание, что пачки все либо розовые,
либо зеленые. Теперь, кажется, все пять
тысяч, которые она получила за дом, были небрежно раскиданы вокруг: смятые,
растоптанные. На некоторых краснели пятна
крови.
"Ничего не понимают, - растерянно подумала Надежда, одной дрожащей рукой
упираясь в пол, а другой неуклюже обирая с
себя бумажки. Через какое-то время она с изумлением обнаружила, что складывает
деньги по пачкам: десятки к десяткам,
полсотни к полсотням. В голове словно тесто месили: там что-то чавкало, тяжело
п
...Закладка в соц.сетях
