Жанр: Детектив
Выстрел в прошлое
...ватила я ее за плечи, трясу, Анна, говорю, не вздумай ничего делать. У нее все детское,
неокрепшее, здоровью повредить можешь, как бы до беды не дошло. А не дай Бог что, я сама
первая на тебя покажу. Она зыркнула так на меня, дверью хлопнула. Простить себе не могу, что
с девочкой не поговорила, не настояла, чтобы родителям ее сообщили. А что случилось-то?
- Мы пока не знаем. Только очень нужно нам эту девочку повидать. А ребенок у нее
умер прямо там, в роддоме.
- Может, и к лучшему. Пойдемте, я вас к Анне провожу, а то она чужих и на порог не
пустит.
И опять они пошли по окраине города, мимо деревенских домиков, тетя Варя по дороге
свернула к себе. Аннин дом был большой, но сильно запущенный. Краска во многих местах
облупилась, доски потрескались. На втором этаже сиротливо хлопала рама без стекла. Они
долго стучали у калитки, пока на крыльцо не вышла хмурая старуха.
- Здравствуйте! Здравствуй, Анна!
Старуха, не отвечая, угрюмо смотрела, ожидая продолжения.
- Можно войти? Анна, мы по делу! - прокричала Мария Семеновна.
Старуха не то чтобы кивнула, а как-то странно дернула головой.
- Собаки нет? - спросила Надежда.
Ей почему-то казалось, что в этом угрюмом и заросшем саду обязательно должна бегать
не на привязи злая собака.
- Идемте, нет у них ни собак, ни котов, - решительно сказала Мария Семеновна и
толкнула калитку.
Старуха все так же стояла на крыльце угрюмым столбом.
- Вот что, Анна, - сказала Мария Семеновна, подходя, - ты уж как хочешь, а вот
женщины очень интересуются племянницей твоей Натэллой. Были они у Риты, да и я им
рассказала, что знала. Да они и сами с Натэллой знакомы были, вместе в роддоме лежали.
- Чего надо-то? - неприветливо спросила Анна. - Дело это давнее, я свою племянницу
много лет не видела. - Она с ненавистью покосилась на Марию Семеновну.
- Вы извините, нам очень нужно с вашей родственницей встретиться, вы скажите нам,
где она живет.
Анна опять покосилась на бывшую акушерку. Правильно рассудила Мария Семеновна,
что с незнакомыми людьми Анна и говорить бы не стала, послала бы подальше.
- Зачем она вам? - Анна повысила голос. - Что вы хотите от нее узнать? Если уж тогда
не сказала она, от кого у нее ребенок, так сейчас через столько лет и подавно знать незачем.
- Нам просто нужно с ней поговорить, узнать, как она сейчас живет.
- Хорошо живет, - проворчала Анна, - живет - не тужит.
Она внезапно сорвалась с крыльца и побежала куда-то в глубь сада с криком:
- Вот я тебе сейчас метлой, паразит ты этакий!
Из кустов на тропинку выскочил огромный черный кот и рванул через дырку в заборе на
соседний участок. В ответ на их удивленные взгляды, Мария Семеновна пояснила:
- Муж у Анны очень болен. Астма у него, на кошачью шерсть реагирует. Сразу приступ
у него случается.
Как бы в ответ из-за закрытого окна послышался сухой кашель. Анна вернулась, перевела
дух.
- Вот что, Анна, - твердо сказала Мария Семеновна, - не тяни время. Людям еще в
город ехать. Скажи адрес племянницы, и мы уйдем. А не хочешь, так мы сами будем ее искать.
Девичью фамилию выясним, найдем ее родителей, с ними поговорим.
Расчет Марии Семеновны оказался верен - Анна изменилась в лице, потом ушла в дом и
вернулась с бумажкой.
- Вот, возьмите.
Надежда вгляделась в неровные строчки.
- Новицкая Натэлла Алексеевна, адрес и телефон.
- Это по мужу она Новицкая?
- Ну да, замужем за приличным человеком, живет на всем готовом, он сам мужчина
солидный, полковник. Пылинки с нее сдувает!
И чего вы туда попретесь? - откровенно неприязненно закончила Анна.
- Это уж наше дело! - в свою очередь рассердилась Надежда и, не прощаясь,
поспешила к выходу.
Проводив гостей до калитки, Анна Ивановна вернулась в дом, достала из буфета бутылку
водки, которую приберегала для разных случаев, налила стопку до краев, выпила одним махом,
поморщилась, закусила, за неимением под рукой ничего лучшего, дрянной карамелькой, опять
поморщилась и заплакала. Слезы быстро сбегали по ее излишне румяным щекам, не принося
облегчения. На нее снова навалился весь тот стыд, весь ужас того давнего лета, она вспомнила
все свои застарелые обиды. Обиду на богатых родственников - уехали в свою чертову
заграницу, в свое Зазеркалье, оставив на нее свою красавицу-доченьку, а каково ей стеречь эту
чертову кобылку, у которой бесенята в глазах и ветер в голове? Сама она ни о какой загранице
никогда и не мечтала, она и в Ленинград-то ездила всего считанные разы (как его сейчас-то
называют - язык сломаешь!).
Обиду на саму эту нахальную Натэллку - так заигрывать с мужиками, это в
пятнадцать-то лет. Понятно, что добром не кончится! Ни стыда ни совести у молодежи... И
ведь все ей - как с гуся вода... Родила под чужим именем, ребенок умер, все ей нипочем, тут
же забыла. Живет сейчас в полном довольстве... А родители ее так ничего и не узнали, так и
молились на свою Натэллочку, воз подарков ей навезли из-за границы... Ей, Анне, они тоже
привезли кучу какой-то импортной дряни - Анечка, да мы так тебе благодарны, да ты,
наверное, так устала от нашей маленькой разбойницы... Если бы они знали, как она от нее
устала! Если бы они знали, чего ей это стоило. Все их проклятые подарки она той же ночью
сбросила в нужник. Тина ее все спрашивала: "Анечка, что же ты не носишь ту хорошенькую
розовую блузочку? Анечка, что же ты не носишь те миленькие бежевые брючки?" Разбитую
жизнь розовой блузочкой не спасешь.
Из соседней комнаты донесся сухой кашель. Лицо Анны перекосилось от ненависти. Она
встала из-за стола и нетвердой походкой пошла к нему - к тому, кто сгубил ее молодость,
сломал ее жизнь, разбил ее сердце.
Он сидел в громоздком допотопном инвалидном кресле - жалкий, беспомощный, жалкая
тень того красавца-мужчины, который когда-то свел ее с ума, - и не ее одну... Сейчас он
казался глубоким стариком, а ведь он был моложе ее, Анны, и постоянно колол ее этим, чуть не
в глаза называл "Моя старуха", крутил романы направо и налево...
- Анечка, кто там у тебя был? Я слышал женские голоса!
Теперь ему только и осталось слышать женские голоса из соседней комнаты. Дряхлый
больной, парализованный старик, мучимый постоянными жестокими приступами астмы. Вся
комната пропахла лекарствами. Целый арсенал их выстроился на тумбочке. Вот, забеспокоился,
ищет, ищет свой аэрозоль, аж посерел от страха - минуты прожить не может, если этого
флакона под рукой нет, так боится задохнуться... Из последних сил цепляется за свою жалкую
никчемную жизнь! Что за нее держаться? Его жизнь состоит их одних мучений, так нет же -
вцепился мертвой хваткой! Вот, нашел свой флакон, успокоился.
- Анечка, что же ты не отвечаешь мне? Что же ты молчишь?
Она всегда молчала, всю жизнь, молчание стало ее именем, ее лицом, ее профессией. Она
молчала, когда он неделями не ночевал дома. Молчала, когда он приводил своих проклятых баб
прямо сюда, в ее дом. Молчала, когда он тратил на них ее деньги, ее жалкие гроши, ради
которых она ломала поясницу на участке, унижалась, продавая у вокзала цветы и ягоды, годами
ходила в старых платьях и стоптанных туфлях... А ведь она была еще молодой женщиной,
старше его всего на четыре года - подумаешь? На самом-то деле на шесть, но он не знал,
подонок, - она исправила год рождения в паспорте, лишних два года потом на пенсию не
могла выйти, но черт с ней, с пенсией, - она молчала. Один только раз, один раз тем
проклятым летом, чаша ее терпения переполнилась, ненависть выплеснулась через край.
Лето было жаркое, пьянящее, сады ломились от сирени, запах ее плыл над Лугой,
врываясь в окна, сводя с ума. Аннин красавец-муж стал подозрительно часто бывать дома. Ей
бы задуматься, заподозрить, а она только радовалась, что он здесь, с ней... С ней!
- Анечка, ты мне так и не сказала, кто к нам приходил? Анечка, у меня заканчивается
мой аэрозоль. Принеси мне следующий флакон. У меня всегда должно быть под рукой это
лекарство, на случай приступа, ты же знаешь!
Да, она знает. Она знает, какие лекарства давать ему до еды, а какие - после, какие - с
утра, а какие - перед сном. Она существует только для того, чтобы ему было что есть, чтобы у
него были все его проклятые лекарства, которыми она уже сама пропахла, как другие женщины
- духами, чтобы ему было тепло, чтобы он был чист и ухожен - Боже, как же она его
ненавидит!
- Ты спрашиваешь, кто там приходил? Приходили расспрашивать про то лето, про
Натэллу!
Глаза у него забегали, пальцы суетливо побежали по краю пледа, собирая невидимые
крошки, а на губах - вот ведь старый козел! - заиграла похотливая улыбочка.
- Врешь, старая стерва, врешь, чтобы меня напугать! Столько лет прошло, кому это
сейчас интересно! Сейчас и не докажешь ничего! Столько лет прошло, ты все врешь, чтобы мне
отомстить! Меня всегда женщины любили, всегда!
- Женщины? Это ты девчонку пятнадцати лет женщиной называешь?
- Да она в свои пятнадцать любую взрослую за пояс заткнула бы!
- Ты хоть бы постыдился такое говорить! Скажи спасибо, что я тебя в тюрьму тогда не
засадила! Знаешь, что там уголовники с такими, как ты, делают!
- Да я за это уж десять раз отмучился! Мне Бог так за все воздал - никому не пожелаю!
Днем и ночью муку мученическую терплю! Да еще ты рядом, ехидна ядовитая! Думаешь,
приятно мне на твою рожу изо дня в день любоваться!
- На мою рожу?!! Ты бы, паралитик старый, в зеркало на себя посмотрел! Давно ты,
видать, свою рожу не видел!
Она вспомнила, как тогда, в тот ужасный день вошла в комнату - в ту самую комнату! -
и увидела его потную мускулистую спину, а под его плечами - лицо Натэллки - жаркое,
бесшабашное, растерянное, испуганное собственной смелостью, покрытое испариной, с широко
раскрытыми невидящими глазами и прилипшими ко лбу мокрыми прядями волос.
Увидев их, Анна ахнула и выронила из рук бидон с молоком, принесенный с рынка.
Он услышал ее и воровато оглянулся. Она запомнила его взгляд на всю жизнь - он
смотрел на нее со смешанным выражением испуга, злорадства, удовольствия и презрения...
Чего только не было в этом взгляде! Анна тонко закричала от бессильной злобы, схватила
первый попавший под руку предмет, это оказался старый крепкий табурет, и с размаху влепила
им, почти не глядя... Потом, много позже, через несколько лет, у него проявилась скрытая
травма позвоночника, с которой и начались его бесконечные болезни. Во время частых ссор он
кричал ей, что это она его изувечила, а она в ответ - что ему еще мало досталось. А тогда в тот
день, он только ойкнул, подскочил, натягивая брюки, и заверещал бабьим голоском:
- Анечка, да ты не то подумала... Анечка, да я тут только, да мы тут только...
А наглая Натэллка неторопливо собрала одежду в охапку и, не думая одеваться, взглянула
на нее победно и нахально и не спеша удалилась в соседнюю комнату.
Анна сперва, размазывая по лицу слезы, принялась собирать ее и мужнины вещи -
хотела выгнать их из дому, но потом испугалась, что богатые и сильные родственники сотрут ее
в порошок, - не уберегла! И ведь действительно не уберегла! Пустила козла в огород! И снова,
рыдая, разложила вещи по привычным местам, как будто тем самым можно было вернуть
жизнь в привычную колею...
Сейчас Анна вспомнила всю муку, все унижение того лета, и ее захлестнула горячая волна
ненависти. Она смотрела на его капризное старческое лицо, на его морщинистые руки в
пигментных пятнах, и чувствовала, что ее ненависть убьет или ее, или его. Пусть уж лучше его.
Она стала действовать так, как будто уже не один раз репетировала. Выйдя в соседнюю
комнату, она нашла пустой флакон из-под противоастматического аэрозоля и поставила его на
тумбочку, возле инвалидного кресла.
- На, вот твое лекарство.
Потом она прошла на кухню, достала из холодильника кусок рыбы, вышла на улицу,
убедилась, что ее никто не видит, и подошла к границе с соседским участком.
Соседский кот Черномырка (в последнее время установилась традиция рыжих котов
называть Чубайсами, а черных - Черномырдиными), - соседский кот Черномырка
безмятежно дремал на крылечке. Запах рыбы достиг его ноздрей, Черномырка сначала повел
левым ухом, потом открыл правый глаз. Ему не приснилось - рыба имела место. Он
мгновенно стряхнул с себя остатки сна и побежал на запах. Рыбой пахло от соседей. К соседям
его никогда не пускали, гоняли неимоверно - у соседа начинался кашель от его,
Черномыркиной, шерсти, но теперь соседка явно не возражала против его посещения. Так уж
устроена жизнь, день на день не приходится, главное - не упустить свой шанс. И Черномырка
его не упустил. Он, как зачарованный, шел на запах рыбы. Запах привел его в соседский дом.
Дверь за ним закрылась, но это не играло никакой роли: Черномырка дорвался до вожделенного
минтая и стал пожирать его, урча и чавкая.
- Анечка! - испуганно закричал старый человек в инвалидном кресле. - Анечка! Здесь
кошка! Анечка, прогони же ее! Ты же знаешь, у меня приступы от их шерсти!
Никто не отозвался на его крик. Анна собрала сумки и отправилась на рынок. Окна в доме
были плотно закрыты - старый человек в инвалидном кресле боялся сквозняков. Соседский
кот Черномырка расправлялся с минтаем. Старику стало страшно, так страшно, как никогда в
жизни. Его дыхание участилось, стало неглубоким и свистящим. Воздуха не хватало. Он
схватил флакон аэрозоля, нажал стерженек - флакон был пуст. Он подкатил свое кресло к
дверям, чтобы поискать новый флакон или выехать на улицу, где не было этого ужасного
убийственного кошачьего запаха, но дверь была заперта снаружи. Он все понял.
- Аня, - просипел он слабеющим голосом, - Аня, стерва старая, убить меня хочешь?
Лицо его синело, воздух со свистом вырывался из измученных легких. В глазах темнело.
В эти свои последние минуты он снова вспомнил то лето - жаркое, пьянящее. Пахнущее
сиренью и молодостью... Он был красив и молод, женщины были от него без ума. И она, та
девчонка, бросала на него такие взгляды... Сколько ей было лет? Неужели это важно? За
близость с ней не жалко было отдать жизнь. И он ее отдал. Он расплачивался за то лето годами
болезней, годами унизительной зависимости от старухи-жены.., которая теперь.., которая
теперь решила его убить... Но то лето у него не отнять...
Когда Анна Ивановна вернулась с рынка, открыла двери и вошла в комнату своего мужа,
он сидел в инвалидном кресле, уставившись в окно широко раскрытыми мертвыми глазами, и
на его синих от удушья губах застыла гримаса.
На коленях мертвого старика, уютно свернувшись комочком, спал счастливый соседский
кот, переваривая внезапно перепавшего ему минтая. Черномырка был очень удивлен и глубоко
обижен, когда хозяйка, совсем недавно подманившая его рыбой, сейчас выгнала его веником. В
целом, конечно, это укладывалось в его жизненную концепцию - день на день не приходится,
и даже час на час: то минтай, то веник. Главное, не упустить свой шанс, своего минтая.
Анна Ивановна ликвидировала следы Черномыркиного посещения, достала из буфета -
уже второй раз за сегодняшний день - бутылку водки, налила полную стопку, выпила ее, не
закусывая, и заплакала о своей загубленной жизни.
Вызванный ею чуть позже старичок доктор Сергей Викентьевич не стал даже подходить к
покойному, взглянул на него с порога и сел в соседней комнате писать свидетельство о смерти.
Пришлось еще заходить к тете Варе за вещами, та усадила их обедать, на пятичасовой
поезд они не успели, а уехали только на 18.50. В вагоне они почти не разговаривали, Надежда
нервничала, что вернется поздно и муж будет ее ругать и воспитывать. Придется
оправдываться, а поскольку рассказать все как есть она не может, то нужно будет врать и
изворачиваться. Сан Саныч человек очень проницательный и видит ее насквозь, поэтому врать
ему Надежда не хотела, но и правду сказать боялась. Во-первых, он не поверит, скажет, что
Надежда все сочиняет, а во-вторых, если и поверит, то испугается за нее и страшно
рассердится. Мучаясь этой неразрешимой проблемой, Надежда незаметно не то чтобы
задремала, а впала в какое-то странное состояние. От внешних раздражителей она отключилась,
но голова ее продолжала соображать.
Новицкая... Эля Новицкая и Натэлла Новицкая. Не настолько уж часто встречается эта
фамилия, чтобы не заподозрить совпадения. Из шестерых двое убиты, двое - они с Верой -
все друг про друга знают. Остались Эля и Натэлла. Эля умерла два года назад - отчего? От
болезни, сказала ее дочь. Ясно, что не от старости, Эле было немногим более за пятьдесят, еще
бы жить да жить. И вообще, кто она была, эта Эля? Где работала, чем занималась? Еще тогда, в
роддоме, Надежда, да и остальные чувствовали, что есть в Эле какая-то тайна, что-то такое,
чего никто про нее не знал.
Светлана, Элина дочка, сказала, что после смерти матери живет одна. А ведь у Эли был
муж. Значит, или он умер раньше Эли, или они развелись. А если они развелись, то не может ли
так быть, что Натэлла - его вторая жена?
- Вот это номер! - проговорила Надежда вслух.
- Что? - Вера тоже очнулась от своих мыслей.
- Ты что, Вера, такая бледная?
- Не знаю, сердце что-то щемит, как они там, может, Мак сидит некормленый и
негуляный?
Вера не рассказала Надежде подробно, какой безобразный скандал произошел у них с
мужем накануне ее отъезда, ей было стыдно.
Она вела себе не лучшим образом, в первый раз в жизни вышла из себя. Конечно, после
всех последних событий нервы у нее никуда не годятся, но все же, не следовало так
распускаться.
Вера внезапно вспомнила ужасный вид мужа, его несчастные больные глаза, и ей стало
совсем неспокойно. Зашла ли Ирина вчера вечером их проведать, как обещала?
Надежда укуталась шарфом, подняла воротник и опять ушла в раздумья.
Если пойти завтра к Натэлле, то что она ей скажет? Ах, простите, кто-то захотел нас всех
убить, вы остались последняя, так не вы ли, уважаемая, тут руку приложили? А ведь еще надо
как-то договориться по телефону о встрече, заинтересовать Натэллу. Не станет она перед
незнакомым человеком раскрывать свое прошлое. Но Надежда была твердо уверена, что начало
всего было там, в прошлом. Что все-таки Софа хотела сказать, когда посылала Надежде
открытку с адресом Эли? Что Эля - ключ ко всему? Но Эли нет в живых. Опять вернулись к
тому, с чего начали.
Попробуем по-другому. Если допустить, что между Элей и Натэллой есть связь, что муж,
Новицкий, был у них, так сказать, общий. Что его жены встречались раньше, он мог и не знать,
да и Натэлла тоже. Сказать об этом Натэлле, она спросит, а какое вам дело?
Что же это, что Надежда все время упускает? И тогда, двадцать шесть лет назад, что там
случилось, какое событие? Эля страдала, переживала за жизнь своего ребенка, для нее смерть
дочери была бы концом всего. Наверняка муж хотел ребенка и ушел бы от нее, если бы дочь
умерла. Хотя не факт, но Эле, возможно, так казалось. А тут хорошенькая здоровенькая девочка
лежит себе и никому не нужна. Все хотят от нее избавиться, всем она мешает. Эта мысль давно
уже стучала Надежде в голову, этим можно было бы все объяснить. Но ведь такого не может
быть! Ведь дети - это не колода карт, которую можно перетасовать, как вздумается, лишнюю
спрятать в рукав и вытянуть, когда понадобится козырь! И врач Алексей Иванович был очень
порядочный человек, не мог он пойти на такое!
"Мог, - сказала себе Надежда, подумав. - Он очень жалел Элю и ту малышку, от
которой собиралась отказываться Натэлла".
Такие вещи должны делаться официально, это верно, но все же, так можно было избежать
многих сложностей. Эля его уговорила. Очевидно, когда ее дочка умерла, она пришла в такое
отчаяние, что врач опасался за ее рассудок. Вот и пошел на преступление. Отделение у них
было маленькое, никто и не узнал.
"Стоп, Надежда, опять тебя заносит!"
Ведь за детьми-то смотрит сестра, а не врач. Сестра-то обязательно бы заметила, когда
ребенка подменили. И если доктор действовал из гуманных соображений, ни во что другое
Надежда не поверит, то шуструю сестричку Клавочку можно было уговорить только иным
способом. И каким же?
Надежда вздохнула. Как бы ей пригодился сейчас ее знакомый частный сыщик, как он
сейчас называется - Анатолий Иванович? Он помог бы ей гипнозом. При мысли о гипнотизере
Надежда ощутила какое-то непонятное чувство. Ей казалось, что чьи-то сильные руки мягко, но
настойчиво подталкивают ее куда-то. Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.
И вот уже опять она идет по длинному больничному коридору, опять ей двадцать два
года, и опять нужно на детское отделение. Туда посторонних не пускают, но Надежде
обязательно нужно поговорить с детской сестрой. Врачи отказались ее выписать раньше
времени, муж уезжал в командировку, и ему обещали показать дочку. Надежда тихонько
открыла дверь. Дальше был узенький коридорчик, с одной стороны отгороженный стеклянной
стеной. Там рядами стояли маленькие детские кроватки. Было очень тихо - малыши спали. В
конце коридорчика находилась сестринская - маленькая комнатка, где сестры переодевались и
пили чай. Надежда заглянула туда и, никого не увидев, прошла за шкаф, которым комнатка
была перегорожена на две неравные половины.
Сестричка Клава сидела за столом и внимательно себя рассматривала в зеркало. Услышав
шаги, она мгновенно вынула шпильки из высоко заколотых волос. При повороте ее головы из
зеркала Надежде в лицо блеснул солнечный зайчик. Клава рявкнула сердито, что посторонним
тут не положено и чтобы Надежда подождала в коридоре. Потом Надежда отвлеклась
разговорами о ребенке и все забыла. Но теперь...
Золото и драгоценности в роддоме носить не полагалось. Сестра в приемном покое сразу
же предупреждала, чтобы отдали часы и кольца мужьям. Но Эле Новицкой стало плохо в
трамвае, и ее привезли в роддом на "скорой". Часов у нее не было, но обручальное кольцо и
бриллиантовые серьги были при ней в палате. Старшая сестра отказалась взять их и запереть в
сейф, ключ от которого мог взять кто угодно, он висел в ординаторской на гвоздике:
- Еще пропадет, а я потом отвечай!
Так Эля и ходила в серьгах. Бриллиантики были маленькие, но чистой воды и
поразительно блестели. А потом серьги исчезли, Эля сказала, что отдала их мужу.
- А кольцо почему не отдала? - спросила неугомонная Люба.
- Не снимается, - коротко ответила Эля.
А на следующий день Надежда заметила в зеркале тот странный блик. Господи, ведь все
лежало на поверхности! Будь она тогда хоть капельку сообразительнее и не так увлечена своим
материнством, она бы сумела узнать правду. А с другой стороны, зачем ей было тогда знать,
что Эля уговорила доктора подменить ребенка и подарила Клаве свои бриллиантовые серьги,
чтобы та сохранила тайну? Клавдия, как всякая женщина на ее месте, не удержалась, чтобы не
примерить серьги сразу же, в этот момент Надежда ее и застала. Теперь все встало на свои
места. Но как это поможет раскрыть тайну?
Натэлла каким-то образом узнала, что ее дочь жива и принялась мстить? Но почему им?
Они-то тут при чем? Ну, допустим, Клава причастна, это понятно, она знала, что ребенок Эле
не родной... Вот, вот, это самое! Убийца думает, что они все могли знать, что ребенок у Эли не
родной! Или то, что у Натэллы в свое время был ребенок, и что он не умер. Если бы Эля была
жива, подозрения пали б на Элю, можно было бы посчитать, что это она устраняет свидетелей.
Но Эля умерла два года назад. И к Натэлле идти не с чем. Кроме сомнительных умозаключений
у Надежды за душой ничего нет.
- Надя, очнись! Приехали уже! - Это Вера трясла ее за плечо.
На вокзале они наскоро простились и поехали по домам, волнуясь, что их там ждет.
Вера нажала кнопку звонка у парадной. Дверь открылась, и охранник против обыкновения
не кивнул ей молча, а сделал шаг навстречу. Но прежде чем он открыл рот, Вера уже услыхала
из дежурки лай Мака. Открылась дверь, и Мак вылетел ей навстречу. Он положил лапы ей на
пальто и заскулил как щенок.
- Что случилось? Тише, Маклай, тише. Я уже здесь, все в порядке.
Однако выяснилось, что все далеко не в порядке. Охранник сообщил Вере, что вчера во
второй половине дня после ее отъезда пес жутко выл. Не знали что делать, дверь на звонки
никто не открывал. К вечеру пришла ее дочь и обнаружила отца лежащим в коридоре без
сознания. Врачи установили обширный инфаркт, и сейчас он лежит во 2-й Городской больнице
в реанимации. А собака боится одна в квартире оставаться, очень скулит, вот он и взял ее пока
и гулять вывел ненадолго. Вера заметалась было, хотела оставить Мака и ехать в больницу, но
охранник сказал, что звонила Ирина и сказала, что к отцу все равно никого не пускают, и что
если она, Вера, вернется, то чтобы ехала в больницу утром поговорить с врачом.
Наутро Вера спозаранку уже стояла у дверей реанимационной палаты 2-й Городской
больницы. Врачей пока не было, и она быстро сумела договориться с сестрами, чтобы ее
пустили ненадолго в реанимацию только взглянуть. Муж лежал на спине, закрыв глаза. Лицо
его было бледно, с каким-то желтоватым отливом. Нос заострился и казался удивительно
длинным. Странно, раньше она никогда не замечала, что у него длинный нос. О чем она думает
в такую минуту, одернула себя Вера, ведь он умирает. Она вспомнила, как тридцать лет назад
она вот так же вошла в палату, где лежала бабушка. Бабушка была очень бодрым человеком,
болела редко, никогда не жаловалась. Она слегла за месяц до смерти. Вера помнит, как она
вошла тогда в палату и вдруг увидела, что бабушка сегодня умрет. Правду говорят, печать
смерти. Бабушка лежала, глядя в потолок невидящими глазами, и действительно, к ночи
умерла.
- Витя! - шепотом позвала Вера. - Ты меня слышишь?
Он открыл глаза, но в них ничего не отразилось.
- Пожалуйста, выйдите, - вбежала сестричка, - мне от врача попадет!
Вера вышла и прислонилась к подоконнику в конце коридора, ноги ее не держали.
"Он умирает! - стучало у нее в мозгу. - Он умрет, и я ничего не смогу сделать, никогда
не смогу ему объяснить, что тогда, в ту нашу последнюю встречу, я была не в себе, что я вовсе
не желала ему смерти".
Что с ней случилось? Как она смог
...Закладка в соц.сетях
