Жанр: Криминал
Век криминалистики
...ь, после ужасной скачки по разбитой дороге в Ле Гландье в ночь с 13 на 14
января прибыл третий врач - Леспинас. Описание симптомов болезни Лафаржа убедило
Леспинаса, что больной отравлен. Только мышьяк, объяснил он, способен вызывать
такие симптомы. Но спасать умирающего было уже слишком поздно. Через несколько
часов, ранним утром 14 января, Шарль Лафарж скончался.
Неописуемое возбуждение охватило жителей Ле Гландье. И опять-таки лишь один
человек сохранял в этой обстановке достоинство и спокойствие - Мари Лафарж. В то
время как в округе ширился слух, что она отравила своего супруга, Мари в своей
комнате вместе с Клементиной занималась своим туалетом. Она оделась во все
черное, разобралась в своих бумагах и... послала своему нотариусу завещание
Лафаржа (не ведая, что оно недействительно). Кузина Эмма была единственной из
всей семьи, кто искал встречи с Мари и получил доступ в комнату. Раздираемая
сомнениями, девушка сообщила ей, что шурин Лафаржа отправился в Брив, дабы
заявить на нее мировому судье и приданным ему жандармам. Мари все еще восхищала
ее. Вместе с тем Эмма опасалась, не содержится ли в обвинениях против Мари хотя
бы зернышка правды. Улучив момент, она унесла к себе малахитовую шкатулочку
Мари, боясь, что в ней хранится мышьяк и обнаружение его отягчит участь Мари.
Это было проявлением необдуманного порыва молодости. Одновременно с этим
садовник Альфред, охваченный паникой, закопал имевшиеся у него остатки мышьяка в
дальнем углу сада.
Таково было положение дел, когда мировой судья Моран прибыл 15 января из Брива в
Ле Гландье в сопровождении своего писаря Викана и трех жандармов. Мари Лафарж
предстала перед этим дельным человеком, но по сравнению с парижанкой все же
наивным провинциалом, в состоянии такого глубокого горя, что поначалу им
овладело чувство, будто он имеет дело с несправедливо обвиненной молодой
женщиной. С некоторым недоверием выслушивал он обвинения со стороны родных
покойного и собирал доказательственный материал, сохраненный Анной Брэн,- яйца,
взбитые с молоком, постный суп, сладкую воду и, наконец, рвотную массу больного,
машинально упаковывая все в коробку. Альфред после недолгого допроса указал
место, где закопал остатки мышьяка. Больше того, он рассказал теперь, что
получал от Мари Лафарж мышьяк для изготовления пасты против крыс не только 5
января, но и в середине декабря - после того, как она побывала в Люберсаке.
Впрочем, крысы игнорировали приготовленную для них ядовитую пасту. Ее все еще
можно было найти всюду, где она когда-то была положена. Моран велел собрать
пасту и послал одного из жандармов в Люберсак допросить аптекаря Эйсартье.
Жандарм возвратился с известиями, заставившими Морана полностью изменить свое
отношение к Мари Лафарж. Дело в том, что 12 декабря 1839 г. Мари действительно
купила довольно большое количество мышьяка. Но ведь через несколько дней в Париж
была отправлена посылка с пирогом, после получения которой Лафарж так внезапно
заболел! Более того, 2 января 1840 г. Мари снова побывала в Люберсаке и просила
дать ей мышьяк "против крыс". 2 января - то есть за день до возвращения Лафаржа
из Парижа!
Заинтригованный Моран вызвал к себе врачей, лечивших Лафаржа. Лишь к полудню 16
января Барду, Массена и Леспинас прибыли наконец в Ле Гландье. Моран поручил им
вскрыть труп Лафаржа и выяснить причину смерти. Однако при этом он поразил их
заявлением, что узнал от друзей, будто в Париже в последнее время нередко
удавалось обнаружить мышьяк химическим путем не только в пище, но и в трупе
умершего. Удивительных достижений в этой области достигли парижские профессора
Девержи и Орфила. Он осведомился, знают ли господа лекари об этом и в состоянии
ли они применить соответствующие химические способы исследования по делу
Лафаржа. Было заметно, что Барду, Массена и Леспинас смутились, но слишком
велика была их гордость, чтобы признаться в своем неведении. После торопливого
совещания трех медиков Леспинас ответил, что они, само собой разумеется, готовы
провести в Бриве все необходимые исследования. Они лишь считают, что следует
привлечь их коллег Лафоса и Д'Альбея, имеющих большой опыт проведения химических
исследований.
Так - в указанный выше час и указанным выше образом - на сцене появилась
токсикология, которой предстояло привлечь к себе внимание миллионов людей по обе
стороны Атлантики.
2
Состояние токсикологии на январь 1840 г. Матье Жозеф Бонавантюр Орфила в Париже.
Джеймс Марш и его аппарат.
Чтобы описать ситуацию, в которой находилось в тот исторический момент то, что
называлось "токсикологией", нам следует вернуться немного назад.
"Вырвите яд из-под покрова тайны, покажите его, и виновная будет повешена!" -
воскликнул лет за сто до того Генри Филдинг - человек, создавший в Лондоне
учреждение боу-стрит-раннеров (сыщиков при полицейском суде на Боу-стрит). Это
восклицание относилось к случаю, когда одна вдова была обвинена своими соседями
в том, что отравила своего мужа. Но боу-стрит-раннеры не обнаружили в доме вдовы
ни яда, ни доказательств того, что обвиняемая когда-нибудь его приобретала.
Оставалось лишь одно - найти следы яда в мертвом теле ее мужа. Однако никто из
врачей, к которым обращался Филдинг, не был в состоянии этого сделать.
В те дни как раз минуло тридцать лет с тех пор, как знаменитый нидерландский
клиницист Герман Бёрхааве установил, что различные яды, "сгорая или испаряясь",
издают столь же различные, специфичные для каждого из них запахи. Поэтому он
предложил класть вещества, в которых подозревают наличие яда, на пылающие угли и
проверять затем их по запаху. Бёрхааве считается первым из тех, кто попытался
решить проблему обнаружения яда химическим способом. Если вообще до него и
предпринимались попытки доказать наличие яда, то лишь судебными медиками в ходе
производимых ими вскрытий трупов. Эти попытки, однако, были еще далеки от
обескураживающих выводов XIX и XX веков о том, что, за редким исключением,
нельзя с точностью констатировать отравление на основе одних лишь данных
патологоанатомического обследования. Редкие исключения из этого касались только
едких ядов, например кислот, вызывающих очевидные разрушения тканей, а также
воспалительных ядов (таких, как, например, опасное любовное зелье - порошок
"шпанская мушка"), которые приводили к явным изменениям в организме, в частности
к разрушению почек.
О мышьяке же всем было известно, что он не имеет особого запаха, и легко может
быть подмешан в супы, тесто и напитки. Почти каждый знал также, что симптомы
отравления мышьяком мало чем отличаются от симптомов одной из самых
распространенных в ту пору болезней - "холера нострас", а у полиции и судей не
было средства, чтобы неоспоримо установить, умер ли потерпевший вследствие
отравления мышьяком, если только виновный сам не выдавал себя слишком
откровенным приобретением яда или если свидетели воочию не наблюдали процесс
отравления.
Примерно в 1775 г. принципиальное в этом отношении наблюдение сделал уроженец
Штральзунда Карл Вильгельм Шееле, работавший аптекарем в шведском местечке
Кёпинг. Шееле установил, что белый мышьяк под воздействием добавленного в него
хлора или "царской водки" преобразуется в мышьяковистую кислоту. Если эта
кислота приходит в соприкосновение с металлическим цинком, то получается
чрезвычайно ядовитый, пахнущий чесноком газ. Тем самым Шееле открыл газообразный
мышьяковистый водород, которому вскоре предстояло сыграть решающую роль в
токсикологии. Лет через десять Самуэль Ханеман, всемирно известный впоследствии
создатель гомеопатии, сделал открытие, что в жидких веществах, где
предполагается наличие мышьяка (в том числе - ив содержимом желудка), последний
выпадает в виде желтоватого осадка в случае добавления соляной кислоты и
сероводорода. Так сероводород стал необходимым реагентом для обнаружения
металлических ядов.
В 1787 г. Иоганн Даниэль Мецгер столкнулся с примечательным явлением. Когда он
раскалял на древесном угле вещества, в которых предполагалось наличие мышьяка, и
держал над возникающими при этом парами медную пластинку, последняя при наличии
мышьяка покрывалась беловатым слоем мышьяковистого ангидрида. Если же наполнить
этим ангидридом стеклянную пробирку, добавить в нее древесный уголь и нагревать
пробирку до тех пор, пока уголь не воспламенится, то пары мышьяковистого
ангидрида при прохождении через уголь снова превращаются в мышьяк, который
оседает на верхних, более прохладных участках пробирки в виде черных или чернокоричневых
металлических пятен, так называемых бляшек.
Это были первые попытки проникнуть в мир ядов, необъятность которого никто еще
не представлял, да и не мог представить. Но один немецкий исследователь -
Валентин Розе, асессор Берлинского медицинского общества,- в 1806 г. предпринял
первые шаги по выявлению следов мышьяка в человеческом организме, в частности в
кишках и стенках желудка, даже в том случае, когда таких следов в содержимом
желудка уже не было, ибо яд был уже "ресорбирован стенками желудка". Розе
разрезал на куски желудок отравленного и варил его в дистиллированной воде.
Полученную кашицу он многократно фильтровал. Затем обрабатывал ее азотной
кислотой, ибо последняя казалось ему способной разрушить "органическую материю",
то есть самый желудок, и дать искомую субстанцию яда в чистом виде. При этом
Розе с помощью углекислого калия и раствора извести получал осадок, который
высушивал и по примеру Иоганна Даниэля Мецгера помещал вместе с древесным углем
в пробирку. При наличии в этом осадке мышьяковистого ангидрида на стенках
пробирки образовывались в результате длительного накаливания металлические
бляшки - признаки мышьяка.
Спустя несколько лет путь развития науки приводит нас из Германии во Францию,
где жил человек, завоевавший почетный титул "родоначальника токсикологии",-
Матье Жозеф Бонавантюр Орфила, который прославился не только своими опытами и
открытиями, но в гораздо большей степени своим вкладом в упорядочение и
перепроверку проводившихся в самых разных местах экспериментов. Когда
двадцатишестилетний Орфила опубликовал в 1813 г. первую часть своего двухтомного
труда "Трактат о ядах, или Общая токсикология", он привлек к себе внимание
врачей, юристов и полицейских, занимавшихся этой проблемой. Его труд был первым
произведением международного значения, охватившим все, что было известно в ту
пору о ядах.
Орфила родился в 1787 г. на острове Менорка и согласно воле своего отца должен
был пойти служить в испанский торговый флот. Но он рано увлекся химией и
медициной и обучался поначалу в Валенсии и Барселоне. Проштудировав работы таких
ученых, как Лавуазье и Бертолле, он почувствовал вскоре, что превзошел своих
испанских учителей, которые все еще провозглашали давно отжившие тезисы о
четырех основных элементах мира: огне, земле, воздухе и воде. Его влекло в
Париж, где в 1811 г. он стал доктором медицины. Лишенный средств, но влекомый
жгучей страстью к тайнам химии, Орфила оборудовал в своей квартире на улице
Круа-де-Пти-Шан лабораторию и с головой ушел в изучение ядов. В
двадцатичетырехлетнем возрасте он основал частные курсы по химии ядов, которые
благодаря проведению на них экспериментов с животными стали своего рода
сенсацией. Такую же сенсацию произвела и упомянутая выше его книга, второй том
которой появился в 1815 г. В 1817 г. вышел второй его труд - "Элементы
прикладной химии в медицине и в искусстве". К 1819 г. Орфила стал уже
профессором медицинской (позднее - судебной) химии Парижского университета. В
1821- 1823 гг. вышло еще одно его произведение - "Лекции по судебной медицине".
С тех пор он считался первым экспертом Европы по ядам, хотя одновременно с этим
занимался и судебной медициной, будучи одним из самых великих ее пионеров. Слава
Орфила привела его на высокий пост декана медицинского факультета Парижского
университета.
Понятно, что существенная часть работ Орфила была посвящена мышьяку. Орфила
выискивал и перепроверял все, что было известно о мышьяке во Франции и за ее
пределами. Экспериментируя на собаках, он показал, что из желудка и кишечника
мышьяк проникает в печень, селезенку, почки и даже в нервы. Следовательно, если
в желудке яда уже не было, следы его можно было искать в печени, селезенке и
иных органах. Орфила усовершенствовал метод Валентина Розе. Он обрабатывал
азотной кислотой ткань человека или животного до тех пор, пока она полностью не
обугливалась. Чем полнее удавалось разрушить материю, впитавшую в себя яд, тем
легче было доказать наличие в ней мышьяка. Это относилось и к исследованию
содержимого желудка и кишечника, где было подчас так много белковых и жировых
частиц, что они не давали выделить мышьяк в чистом виде. Метод Ханемана здесь не
годился. Сероводород не мог заставить мышьяк выпасть в виде желтого осадка.
Более того, некоторые компоненты желчи выпадали под воздействием сероводорода в
виде желтого, растворимого в аммиаке осадка, который можно было принять за
мышьяк, хотя там его вовсе не было.
Во избежание чудовищных ошибок Орфила требовал, чтобы при доказывании наличия
мышьяка каждый желтый осадок, даже если он растворялся в аммиаке, подвергался
повторной проверке. Он считал, что говорить о наличии мышьяка можно лишь тогда,
когда желтый осадок в нагретой колбе образовывает металлическую бляшку и когда с
помощью реактивов удается доказать, что эта бляшка действительно состоит из
мышьяка.
Но как ни велики были достижения Орфила, он постоянно натыкался на препоны,
которые не мог преодолеть, и на загадки, которые не мог разрешить. Так, у
некоторых животных, которых он на глазах своих учеников отравлял мышьяком, ему,
несмотря, на все усилия, не удавалось при вскрытии обнаружить яд нигде. Почему?
В чем тут причина? Преобразовывался ли яд в теле? Или же в ряде случаев из-за
рвоты и поносов яд перед смертью выделялся из организма так сильно, что
оставшиеся незначительные его следы невозможно было обнаружить существующими
методами? Значит, надо искать иные методы, с помощью которых можно было бы
обнаружить даже самые мельчайшие следы мышьяка.
Очевидно, из-за того, что Орфила был лишь великим компилятором и
экспериментатором, но первооткрывателем, в сущности, не являлся, новый метод
открыл не он, а малоизвестный английский химик, ставший в отчаянии от своей
нищеты пьяницей, служащий Британского королевского арсенала в Вулидже, под
Лондоном, Джеймс Марш.
В библиотеке арсенала Марш натолкнулся на труды Карла Вильгельма Шееле (умершего
за сорок семь лет до этого аптекаря из города Кёпинга), посвященные процессу
возникновения мышьяковистого водорода. Выводы, к которым пришел после их
изучения Марш, были слишком просты, чтобы прийти в голову людям типа Орфила.
Если в содержащую мышьяк жидкость добавить немного серной или соляной кислоты и
сверх того цинк, то в результате химической реакции появлялся водород, который
соединялся с мышьяком (и с любым его соединением), образуя газообразный
мышьяковистый водород. Когда его пропускали через горячую трубку, он снова
распадался на водород и мышьяк и металлический мышьяк можно было уловить и
собрать. Марш велел изготовить для него стеклянную трубку подковообразной формы,
один конец которой был открыт, в то время как другой заканчивался остроконечным
стеклянным соплом. В той части трубки, которая заканчивалась соплом, он укрепил
кусочек цинка, а в открытый конец трубки наливал проверяемую жидкость
(подозрительный раствор или экстракт содержимого желудка), обогащенную кислотой.
Когда жидкость достигала цинка, достаточно было даже невообразимо малых следов
мышьяка, чтобы образовался мышьяковистый водород, который улетучивался через
сопло. Улетучивавшийся газ Марш поджигал, держа против пламени холодное
фарфоровое блюдце. Металлический мышьяк оседал на нем в виде черноватых пятнышек
на фарфоре. Этот процесс можно было продолжать до тех пор, пока весь мышьяк не
удалится из жидкости и не будет собран в блюдце. Данный способ, как оказалось
впоследствии, был настолько чувствительным, что даже количество мышьяка порядка
одной тысячной доли миллиграмма, введенное в исследуемую жидкость, было заметно
на блюдце невооруженным глазом в виде бляшек.
Когда в октябре 1836 г. Джеймс Марш опубликовал в "Эдинбургском философском
журнале" статью о своем открытии, он и сам не предполагал, что изобрел способ,
который завоюет всю токсикологию, а в качестве метода обнаружения мышьяка станет
попросту непреходящим.
Орфила (при всей склонности к суетности, честолюбию и тиранству) был достаточно
дальновиден, чтобы первым признать значение аппарата Марша. В Париже разгорелось
соперничество за открытие все новых тайн мышьяка с помощью этого аппарата. Врачи
и химики, такие, как, например, Девержи, Оливье, Баррюэль и Распай,
соревновались с Орфила, который первым устранил некоторые трудности, возникшие
при исследовании способом Марша экстрактов желудка, печени, селезенки или иных
органов. Такого рода органические экстракты, не очищенные от белка, жира и
"другой материи", пенились и тем самым препятствовали образованию газа. Орфила
дополнил этот метод обугливанием при помощи азотной кислоты, которая разрушала
даже самые стойкие органические соединения и обеспечивала исследуемому материалу
высочайшую "чистоту".
Всеобщее возбуждение охватило химиков Парижа, когда в 1838 г. обнаружилось, что
аппарат Марша в ходе экспериментов с опытными растворами, не содержавшими
мышьяка, тем не менее показывал его наличие. Распай и Орфила нашли этому
объяснение. Они установили, что в цинке и серной кислоте, с которыми они
работали, содержалась некоторая примесь мышьяка. Таким путем предупредила о себе
огромная распространенность мышьяка повсюду в природе - феномен, которым
токсикологи будут продолжать заниматься и через сто лет и который задаст им еще
не одну загадку. Стало очевидным, что во избежание роковой ошибки, прежде чем
проводить исследование на яд, необходимо проверить на содержание мышьяка
применяемые для этого химические реактивы. Бывали и другие драматические
ситуации, когда в ходе экспериментов с помощью аппарата Марша мышьяк все чаще
обнаруживали там, где меньше всего ожидали. Химик Куэрб исследовал кости
покойников, которые, без всякого сомнения, не подвергались отравлению мышьяком,
и обнаружил... мышьяк. Он сделал тревожное заявление, что мышьяк (пусть даже в
незначительных количествах) так распространен в природе, что в качестве
естественного компонента содержится даже в человеческом организме. Орфила
вынужден был сразу же подтвердить это заявление, однако говорил, что речь идет о
следах мышьяка, обнаруженных лишь в костях, но это не относится к обнаружению
яда в других органах. Вместе с тем возник вопрос, является ли мышьяк
естественным компонентом костей человека или же он появляется в них вследствие
посмертных химических процессов?
Не менее напряженная ситуация возникла и при исследовании земли на содержание
мышьяка. Аппарат Марша показывал, что во многих местах земля содержит мышьяк, и
прежде всего на некоторых кладбищах Парижа. Но если кладбищенская земля содержит
в себе этот яд, то не может ли он из нее проникать в захороненные там трупы и
при эксгумации по подозрению в отравлении приводить к опасным ошибочным выводам?
Не порождал ли аппарат Марша, изобретенный для изобличения убийц-отравителей,
одно заблуждение за другим? Не давал ли он, наконец, убийцам и их адвокатам
предлог, с помощью которого они могли бы оспаривать наличие яда в теле их жертв?
Со всей своей энергией и честолюбием Орфила взялся за работу, чтобы внести
ясность в эти вопросы. Из больницы Сен-Луи, из парижских моргов доставляли ему
его ученики кости умерших, и Орфила находил новые подтверждения тому, о чем
говорил Куэрб. Существовало что-то вроде "естественного" мышьяка. Но это не
удовлетворяло Орфила. А может быть, это тот мышьяк, которым пациентов,
впоследствии умерших в больнице Сен-Луи, лечили от рака или венерических
заболеваний? Или покойники при жизни ели хлеб, изготовленный из зерна, которое
опрыскивали мышьяком? А может быть, речь идет вовсе не о естественных
компонентах человеческого организма, а просто о том, что в природе так много
мышьяка, что люди невольно впитывают в себя частицы этого яда и со временем он
скапливается у них в костях, не приводя ни к мучениям, ни к смерти от
отравления? Орфила раздобыл кости умерших из департамента Сомма, где посевы
пшеницы обычно обрабатывались мышьяком, и начал новые, обширные эксперименты. С
еще большим пылом он занялся и проблемой кладбищенской земли. Он обнаружил
мышьяк в земле кладбища Монпарнас, в земле пашен, на которых пшеница
обрабатывалась мышьяковистым ангидридом. Но везде мышьяк превращался в
окисленную им известь, нерастворимую в воде и, следовательно, вряд ли способную
проникнуть в трупы из влажной почвы кладбищ. Поэтому Орфила пришел к заключению,
что мышьяк из кладбищенской земли не может проникнуть в захороненные трупы, тем
более если их гробы не повреждены. Он не мог предвидеть, что и более чем через
сто лет эта проблема все еще не будет разрешена окончательно, но свое
исследование он завершил очень важным для того времени выводом, который
доказывает его дальновидность. Перед лицом загадок природы, с которыми мы
сталкиваемся повседневно, заявил он, следует рекомендовать в каждом случае
исследовать на мышьяк землю вокруг могилы. Если в ней найдут мышьяк, то для
решения вопроса о том, мог ли он попасть оттуда в труп, важное значение имеют
состояние гроба и возможность соприкосновения трупа с землей, а также величина
бляшек мышьяка, появляющихся в воде химического исследования земли и органов
покойника. Если бляшка, осевшая из почвы, большая, а осевшая из трупа -
маленькая, то нельзя исключить возможность проникновения мышьяка из земли в
труп. Только учет всех обстоятельств, а не одних лишь данных химического
исследования может обеспечить успех. Таково было состояние токсикологии, когда
16 января 1840 г. следственный судья Моран в Ле Гландье поручил врачам
обнаружить тот мышьяк, от которого два дня назад скончался Шарль Лафарж. Настал
час, когда изобретению Марша суждено было достичь мировой славы, а токсикологии
оказаться в центре внимания мировой общественности.
Первый акт драмы Лафарж: врачи и химики из Брива ищут яд в теле покойного. Арест
Мари Лафарж. Процесс в Тюлле. Второй акт: мэтр Пайе доказал, что эксперты не
знают о существовании аппарата Марша. Новое исследование на яд, проведенное
химиками из Лиможа. Аппарат Марша дает отрицательный результат. Третий акт:
обвинитель Деку требует проведения совместного исследования тела умершего
врачами и химиками из Брива и Лиможа. Торжество "лафаржистов". Вызов Орфила из
Парижа. Орфила обнаруживает яд. Не попал ли мышьяк в тело покойного из
кладбищенской земли? Вынесение обвинительного приговора Мари Лафарж. Достоверна
ли токсикология?
Не много сообщают хроники об обстоятельствах, при которых доктора Д'Альбей,
Массена, Барду, Лафос и Леспинас приступили в Бриве к поискам яда. Но доклад,
который они передали следственному судье 22 января 1840 г., освещает эту историю
следующим образом.
Доктора ограничились тем, что изъяли из трупа Лафаржа желудок и перевязали его
затем с обоих концов толстым шнуром, чтобы не вытекло содержимое. После этого
останки покойного были захоронены на Рэйнакском кладбище. Кроме желудка, врачи
исследовали и те вещества, которые следственный судья Моран изъял в Ле Гландье.
Хотя с 1836 г. прошло четыре года, весть об изобретении Джеймса Марша еще не
достигла французской провинции. Все, что почтенным докторам удалось найти в
нескольких старых книгах, где речь шла о выявлении мышьяка, сводились к описанию
методов, в основном предложенных много десятилетий назад Ханеманом и Розе.
При добавлении в молоко со взбитыми яйцами, в постный суп и сладкую воду
раствора сероводорода образовывался крупный желтый осадок, который растворялся в
аммиаке. Следовательно, решили врачи, здесь содержится значительное количество
мышьяка. Что касается рвотной массы покойника, то она при добавлении
сероводорода приобрела легкую желтую окраску. Из этого был сделан вывод, что
количество мышьяка в ней слишком незначительно, чтобы его можно было обнаружить.
Часть содержимого желудка и часть измельченного желудка врачи Массена и Леспинас
обработали азотной кислотой, добавили раствор сероводорода и получили известный
уже нам желтый осадок. Этот осадок они поместили вместе с углем в пробирку и
стали ее нагревать.
Доклад врачей об этом эксперименте заканчивался словами: "...произошел взрыв,
ибо по неосмотрительности пробирка была герметически закупорена, и мы не смогли
поэтому получить никакого результата." Тем не менее они утверждали, что
содержавшаяся в желудке жидкость и сам желудок "показывали мышьяковистую
кислоту" и что "смерть Шарля Лафаржа наступила в результате отравления
мышьяковистой кислотой". Проверка ядовитой пасты против крыс и мышьяка,
спрятанного садовником Альфредом, принесла сюрприз. В обоих случаях вообще не
было обнаружено никакого мышьяка; вместо него был тоже белый, но безвредный
порошок каустической соды.
У следственного судьи было уже столько оснований подозревать Мари Лафарж, что
доклад врачей лишь еще больше убедил его в ее вине. Особое внимание он обратил
на тот факт, что изготовленная Альфредом паста против крыс не содержала мышьяка.
Не следует ли предположить, что Мари Лафарж настоящий мышьяк использовала для
умерщвления своего мужа, а ничего не подозревавшему садовнику передала для
камуфляжа каустическую соду и муку?! Даже если у Морана еще оставались какие-то
сомнения, то 24 января они исчезли полностью. В этот день в его руки попала
малахитовая шкатулочка, в которой Мари Лафарж якобы хранила безвредный порошок
гуммиарабикум. Кузина Лафаржа Эмма после нескольких дней внутренней борьбы с
собой решилась передать жандармам шкатулку, которую она в свое время забрала к
себе, чтобы з
...Закладка в соц.сетях
