Жанр: Классика
Рассказы. эссе
...рацкое мотовство!) его словно бы выключили, а сейчас снова включили, боже
ты мой!
Элфинстоун внимательно оглядела спящую на диванчике Хорн - такую маленькую,
поникшую; она то негромко похрапывала, то что-то бормотала во сне. Перед нею, на
столике для смешивания коктейлей, стояла полупустая бутылка виски и одинединственный
стакан.
Видимо, прежде чем уснуть перед ящиком для идиотов, Хорн напилась - в полном,
совершеннейшем одиночестве...
Нет, тут какая-то загадка.
Элфинстоун связалась с бюро обслуживания - узнать, кто звонил за это время ей и
Хорн по телефону и что просил передать.
Единственное сообщение для нее лично было от сокурсницы по колледжу Сары
Лоуренс: их предстоящая встреча (они собирались вместе позавтракать) отменяется
- у сокурсницы грипп. А вот единственное сообщение для Хорн оказалось куда
интересней. Краткость его Элфинстоун сочла оскорбительной: "Извините, все
отменяется. Санди Кастоу" (Кастоу был тот самый рыжебородый профессор философии
из Лиги ядовитого плюща[9 - "Лигой плюща" в США называют старейшие университеты
Новой Англии, а также интеллектуальную элиту.]).
Сочувствие к маленькому, всеми покинутому существу, притулившемуся на диванчике
для влюбленных, разлилось у Элфинстоун в сердце, как умиротворяюще-блаженное
хмельное тепло. Она выключила телевизор. Негатив короткой ленты - ночная метель
в далеком, пустынном краю - медленно угас, и в комнате стало темно и тихо, лишь
всхрапывала и что-то бормотала во сне Хорн да изредка клекотал сонный попугай -
его так в позабыли на балконе в "летнем дворце", и там он, видимо, просидел бы
всю ночь.
- Ах, боже ты мой, - проговорила Элфинстоун, - десятое августа мы пережили, оно
позади; уж это, во всяком случае, можно сказать совершенно точно...
И тут она поступила как-то странно, до того странно, что в дальнейшем не сможет
вспоминать об этом без смущения и на другой же день расскажет доктору Шрайберу,
уверенная, что тот обнаружит в ее действиях некий глубинный смысл, а он,
несомненно, должен быть.
Опустившись перед диванчиком на пол, она припала щекой к костлявым коленкам
Хорн, обняла одною рукой ее тощие икры. И в такой позе - не слишком удобной, но
чем-то ее успокаивающей - стала вглядываться в силуэт города, а город вползал в
серое утро с неохотой, такою понятной,- потому что, боже ты мой, ведь Хорн была
права, когда говорила о монолитах, громоздящихся в деловых кварталах города: они
и впрямь похожи на ряды освещенных надгробий в огромном некрополе.
Казалось, и утреннему свету не нравится этот город, он заползает в его нутро и
обволакивает снаружи с омерзением - тоже вполне понятным. Утренний свет и город
заключали друг друга в объятия, словно двое лицедеев, специально нанятых для
того, чтоб совершить любовный акт, отвратительный в равной мере им обоим.
- Поздравляю с одиннадцатым августа, - сочувственно прошептала Элфинстоун
костлявым коленкам Хорн, а про себя решила: послезавтра, нет, завтра же, она
начнет курс прививок против полиомиелита, хоть игла шприца и вызывает у нее
какой-то ребяческий страх.
Эссе
Как я выжил: нечто о прошлом
Чтобы это мое "нечто" поначалу выглядело респектабельно, позвольте сообщить вам,
что ранней осенью, до листопада, мне довелось провести конец недели в одной из
немногочисленных больших усадеб, еще сохранившихся в Англии, причем поместье
это, которым владеет сейчас некая дама, расположено так близко от Стоунхенджа,
что на ее земле остался лежать один из огромных камней, предназначенных для
сооружения этого древнего святилища друидов - то ли рабы, перетаскивавшие
камень, обессилели, то ли взбунтовались, но его так и не подняли, он и поныне
там, где упал, а сведения эти (во всяком случае, пока что) имеют к последующему
самое отдаленное и косвенное отношение. Так что давайте перейдем к изложению
событий.
Пора было идти спать, и хозяйка дома, бросив на меня испытующий взгляд,
осведомилась, не хочу ли я прихватить с собой на ночь какую-нибудь хорошую
книжку - ей известно, что я страдаю бессонницей.
- Сходите в библиотеку, выберите себе что-нибудь,- посоветовала она, указав на
огромную холодную комнату в левом крыле вместительного здания в палладианском
стиле, и, так как она уже начала подниматься по лестнице, мне не оставалось
ничего другого, как последовать ее совету. Я вошел в библиотеку и убедился, что
книг там почти нет - лишь толстенные фолианты в кожаных переплетах, видимо,
ровесники тому самому камню, который так и не попал в Стоунхендж. Вдруг я
заметил высокую, до потолка, потайную дверь, довольно неискусно замаскированную
под книжные полки, и, кстати, это не единственный обман, который я там
обнаружил. На полках среди фальшивых корешков нашлась и настоящая книга -
международный справочник "Кто есть кто" - или что-то в этом духе. Естественно, я
тут же его выхватил и прежде всего посмотрел, фигурирую ли я в нем. К моему
удовольствию, там оказалось довольно изрядное количество данных о некоем
несуществующем персонаже, который известен под моим литературным псевдонимом; в
данных этих были кое-какие неточности, довольно, впрочем, безобидные, но одна из
них порядком испортила мне настроение. В перечне полученных мною премий и наград
почему-то значилось, что в начале сороковых годов (было даже указано в каком) я
получил субсидию в тысячу долларов - да-да, одну из тех, какие именуются
"крупными", - от Национального института искусств и гуманитарных наук. Не
жертвователь, а именно год, в который я, по утверждению составителей
справочника, якобы получил эту субсидию, так памятен мне, ибо то был год, когда
мне пришлось заложить буквально все, что у меня было, в том числе взятую взаймы
старую портативную пишущую машинку, да и вообще все свое движимое имущество,
будь то новое или старое, включая всю одежду, кроме грязных фланелевых брюк,
бриджей и сапог, оставшихся в память о семестре, в течение которого я изучал
искусство верховой езды в университете штата Миссури (вместо того чтобы пройти
курс подготовки офицеров запаса); то был год, когда я перебирался с квартиры на
квартиру - меня отовсюду выгоняли, потому что я не платил, хотя плата была самая
низкая; то был год, когда мне приходилось выбегать на улицу, чтобы стрельнуть у
кого-нибудь сигарету, - ведь писателю, если он жив и к тому же курит, сигарета
совершенно необходима, чтобы с утра привести себя в рабочее состояние; то был
год, когда я не мог избавиться от вшей, потому что не удавалось набрать мелочи
на пузырек "кьюпрекса", который в ту пору считался главным средством от них, и
как-то раз средь бела дня на людном перекрестке я был встречен весьма смутившим
меня выкриком: "Гад этакий, ты мне вчера вшей напустил!" - и выкрик этот положил
конец моему светскому времяпрепровождению во Французском квартале Нового
Орлеана; я тотчас же упаковал вещи (впрочем, слово "упаковал" не совсем точное,
ведь никакого багажа у меня не было) и отправился во Флориду, "голосуя" на
дорогах, - я кашлял, отхаркивался, плевал кровью, да, кровью, а не кетчупом, и
стал до того похож на привидение, что днем, завидев меня на обочине шоссе,
автомобилисты жали на акселератор до отказа, так что ловить попутные машины
удавалось преимущественно ночью; у меня сохранились дневники, и я могу
документально подтвердить свои воспоминания о том радостном годе, когда я, как
утверждает справочник, якобы получил "крупную субсидию" от Института, члены
которого ныне терпят меня в своих рядах.
Нищий юнец, помешанный на театре, который тогда о нем еще ведать не ведал, я был
в ту пору знаком и тесно связан со многими другими молодыми писателями и
актерами (а иногда писателями и актерами в одном лице), и каждый из нас водил
свое суденышко, сам себе и капитан и команда, водил без устали, не обращая
внимания на предупредительные сигналы для мелких судов. И хоть плавали мы
поодиночке, но не теряли друг друга из виду, а порою держали связь - совсем как
суденышки, сгрудившиеся в небольшом заливе, в каменистые берега которого
беспрерывно бьет шторм, и это создавало у всех нас теплое чувство общности, в
чем-то схожее с тем, какое в наши дни испытывают ребята, прозванные "патлатыми",
- те, кого суровый климат современного общества загнал в так называемые коммуны.
Общие трудности сближают, как любовь, и любовь эта была тем хлебом, который нам
не раз довелось преломить вместе. Одни из нас выжили, другие нет, порой это
было, как говорится, делом удачи, а порою зависело от того, способен ли ты - и
хочешь ли - выстоять. Этим я только хочу сказать, что мы не были добровольными
отщепенцами, скорее случайными изгнанниками, и у нас было слишком мало сил,
чтобы попусту расходовать их на совершенно бесплодные сетования по поводу того,
что нас не кормят с золотой ложечки.
Я уверен, когда у нас оставалось время для размышлений, нам, безусловно,
приходило на ум, что общество, где есть такая невероятно богатая элита,
общество, в чьем распоряжении столько же миллиардов долларов, сколько у нас
медяков, могло и, пожалуй, должно было проявить чуть больше заботы о судьбах
своих молодых художников - тех, кто в дальнейшем, если бы им дали возможность
созреть, по всей вероятности, оказали бы известное влияние на весьма
переменчивую культуру страны, а страной тогда правила (как правит и сейчас)
крайне малочисленная группка, которая забралась на неустойчивую вышку и до
смерти боится глянуть вниз - как бы не закружилась голова.
Справедливости ради надо признать: среди фантастически разбухших денежных мешков
находились и такие, кто уделял молодым талантам крохи, поднимая вокруг этого
большую шумиху. Были, к примеру, стипендии Гуггенхеймовского фонда - иной раз их
присуждали, когда художник уже дошел до последней крайности, как это случилось с
Хартом Крейном, человеком потрясающе талантливым, но хрупким; быть может, когда
бы ему ни дали эту стипендию, она все равно не спасла бы его от самоуничтожения,
но получил он ее и в самом деле слишком поздно. А еще существовали в тридцатых
годах программы по использованию писателей и актеров Управлением работ
общественного значения, я туда сунулся было - сперва в Чикаго, потом в Новом
Орлеане, и как же яростно меня отшвырнули, бог ты мой! Немного позже появились
Рокфеллеровские субсидии - тысяча долларов с возможной, но крайне маловероятной
последующей добавкой в пятьсот долларов. Такую субсидию с добавкой в половинном
размере довелось получить и мне, но об этом ниже.
Сверхбогачи так трогательно верят в спасительное действие мелких сумм!
Изречение это следовало бы не просто выделить, а еще и взять в кавычки: оно
принадлежит не мне, а Полу Бигелоу, и, право же, трудно сказать более сжато о
том подаянии Христа ради (разумеется, не облагаемом налогом), на которое только
и способна расщедриться наша вавилонская плутократия.
Лишь теперь, после стольких лет, оглядываясь назад, я говорю об этих
прославленных покровителях молодых талантов в не слишком почтительном тоне, но
можете приписать это желчности, развивающейся в людях с приближением старости. В
ту пору, когда я сам был молод и даровит и жил среди других таких же юнцов, у
нас не было жалости к самим себе, а если и была, то уж, во всяком случае, не
больше, чем у других представителей рода человеческого. Конечно, все мы
понимали, что жалость к себе - одна из тех глубинных эмоций, которые скрываются
под разнообразнейшими обличьями. Но есть и другое, глубоко коренящееся в
человеческой натуре свойство - самоуважение; свойство это иногда оборачивается
чрезмерной гордостью, и именно такое вот самоуважение, оборачивающееся избытком
гордости, мне доводилось наблюдать у других и испытывать самому куда чаще, чем
жалость к себе; ведь, что ни говори, жалость к себе - лишь несколько
замаскированное презрение к себе же, и потому оставим ее тем, кто поистине
достоин презрения.
Первую свою пьесу я написал еще в 1934 году, когда жил в Мемфисе у дедушки с
бабушкой, и пьеса эта ("Каир! Шанхай! Бомбей!") была там же успешно поставлена
маленькой труппой под названием "Гарден плейерс". В программе я значился одним
из соавторов, и мое имя стояло вторым. Быть может, я покажусь вам брюзгой, но
дело в том, что молодая дама, чье имя стояло первым, написала только вступление
к пьесе; впрочем, спешу отметить, что это я только так, в скобках. То был мой
дебют в качестве драматурга, очень мне памятный. Коротенькая комедия понастоящему
развеселила зрителей, и первый поклон, который я отвесил в день
первой своей премьеры, был встречен довольно шумными рукоплесканиями.
Несмотря на этот ранний успех, в начале 1939 года я общипывал сквобов[10 - Сквоб
- откормленный голубь, считается деликатесом.] на ранчо в одном из тех небольших
поселков на окраине Лос-Анджелеса, который кто-то окрестил так: "Множество
деревень в поисках города"[11 - По-видимому, обыгрывается название знаменитой
пьесы Л. Пиранделло "Шестеро действующих лиц в поисках автора".]. Работенка была
не из прибыльных, но имела кое-какие нематериальные преимущества. Раза три в
неделю несколько молодых людей и подростков шли в сарай, именовавшийся "бойней".
Забивали сквобов так: перерезали им горло, а потом держали их, отчаянно
дергающих лапками, над ведром, покуда не истекут кровью. Надо было общипать
птицу, выпотрошить - битые сквобы шли на рынки Лос-Анджелеса, - а затем опустить
одно перышко в молочную бутылку со своим именем: в конце дня нам выдавали плату
по числу набравшихся в бутылке перьев. Меня от этого выворачивало, но
вознаграждением, помимо маленькой платы, был восхитительный треп, который шел у
нас там, в сарае, и я помню, мне этого никогда не забыть, как один паренек - из
тех, кто любит пофилософствовать, - поделился с нами своей немудрящею верой.
- А знаете, - сказал он, - если долго тут продержаться, на каком-то одном куске
побережья, то когда-ни-на-когда, а обязательно прилетит чайка и наделает, прямо
на тебя, целый горшок - золота!
(Я вставил эти слова в пьесу и в сценарий, но до сих пор мне еще не довелось их
услышать ни со сцены, ни с экрана. Впрочем...)
Так вот, пока я там общипывал сквобов, мне и впрямь привалило счастье, и
немалое. Я получил от нью-йоркского "Груп тиэтр" телеграмму за подписью Гарольда
Клэрмена, Ирвина Шоу и Молли Дэй Тэчер (Казан), ныне покойной. В телеграмме
сообщалось, что театр присудил мне "специальную премию" в сто долларов за
сборник одноактных пьес "Американские блюзы".
Мало кто помнит, что в конце тридцатых годов сотня долларов - это был изрядный
кусок хлеба, а теперь, знаете ли, не найдется, пожалуй, стоящей девушки, которая
согласилась бы за такие деньги провести с вами ночь. Для меня же это был не
только изрядный кусок хлеба, но колоссальное поощрение, мощная моральная
поддержка, а поощрение "мрачного ремесла и искусства", как именует Дилан Томас
труд писателя, даже в те дни значило для меня несравненно больше любой награды,
которую можно обратить в наличные.
Право же, я не могу стать настоящим человеконенавистником - стоит только
вспомнить, до чего искренне, без тени зависти, поздравляли меня другие работники
и хозяева этого ранчо. Всем им было известно, что я - писатель, а стало быть,
чокнутый, и вот на тебе, эта самая чайка вдруг спикировала именно на меня и
осыпала манной небесной, и ведь мне даже не пришлось особенно долго дожидаться
ее на этом куске побережья.
Я, конечно, мог бы сразу купить билет на автобус прямо до Манхэттена, и мне бы
еще хватило денег на то, чтобы неделю-другую ночевать в общежитии Ассоциации
молодых христиан, но вместо этого я приобрел подержанный велосипед - вполне
приличный, хоть он и обошелся мне меньше чем в десять долларов; хозяйский
племянник, веселый и беспечный, тоже купил себе велосипед, и мы с ним покатили
на юг по магистрали Кэмино Риэл; так, крутя педали, мы проделали весь путь от
округа Лос-Анджелес (а точнее - от Готорна) до мексиканской границы, пересекли
ее и поехали дальше, в Тихуану и Агуа-Кальенте - в те дни это были места
довольно дикие. Места были дикие, а мы - простодушные, и в лавочке пограничного
городка повстречались с... Ну, скажем, так: мы обнаружили, что кукленыш-амур порой
проявляет хищнические инстинкты, и были уже совсем не в таком восторге от
мексиканских лавочек и их клиентуры, когда двинулись обратно на север по Кэмино
Риэл - на сей раз это поистине был путь суровой реальности[12 - Непереводимая
игра слов: Camino Real означает "Путь реальности", но и "Королевский путь"
(исп.).]. У нас не осталось денег даже на ночлег, зато кругом раскинулись поля,
и нам так хорошо спалось под огромными звездами.
Проезжая по каньону близ Лагуна-Бич - в те дни это был прелестный городок, - мы
вдруг увидели ферму, а у въезда - объявление: "Требуется помощь". Нам и самим
требовалась помощь, так что мы свернули на грязную подъездную дорожку и
представились хозяевам - почтенного возраста супругам, которым хотелось нанять
кого-нибудь месяца на два присматривать за цыплятами, а самим поехать отдохнуть...
Птицеводы эти, солидная пожилая чета, не очень-то преуспели на своей ферме: по
сути дела, у них еле хватало денег на корм цыплятам, и они трогательно
извинялись за то, что в качестве вознаграждения могут предоставить нам лишь
лачужку на задворках птичника. Не знаю, что представляет собой побережье Лагуны
в наши дни, но в тридцатые годы это было чудесное место для летнего отдыха:
волейбол с утра до ночи, и сёрфинг, и колония художников, и все такое прочее, и
все это было восхитительно. А всего восхитительней было катить на велосипедах по
каньону, когда начинает смеркаться, а какое в те дни было небо - просто поэма.
Мы ехали, и на всех ранчо вдоль дороги взлаивали собаки, но не злобно, а просто
так, чтобы показать, что они бдят.
Мне думается, это лето было самой радужной полосой моей жизни. Помню, я вел
тогда дневник и записал в нем, что сезон тот был для меня "Nave nave mahana" -
так называется моя любимая (таитянская) картина Гогена, что в переводе означает
"Беззаботные денечки".
Так у нас шло до августа, а в августе небо ночами шалеет, звезды падают одна за
другой, и это, бесспорно, влияет на человеческие судьбы - даже днем, когда
светит солнце.
Короче говоря, разразилось бедствие. Оно обрушилось на цыплят, а рикошетом и на
нас. В одно прозрачное, как хрусталь, утро, мы вышли из своей хижины и видим:
чуть не треть нашей пернатой паствы лежит на спинке или на боку, вытянув лапы -
трупное окоченение, - а те, кого не скосил этот внезапный мор, тоже еле живы;
сонно бродяг в загородке, словно тяжко печалясь о погибших собратьях, и то один,
то другой, жалобно прокудахтав, валятся наземь, чтобы больше уже не подняться.
Так кончилась моя "Nave nave mahana".
Приятелю каким-то образом удалось вполне законно приобрести старый потрепанный
"фордик", и вечером того дня, когда разразилась катастрофа, он покинул место
действия, и я остался один среди дохлых цыплят, даже немного завидуя их участи.
То была, пожалуй, самая длительная голодовка в моей жизни. Десять дней я не ел
почти ничего: у меня было лишь немного сухого гороха да изредка удавалось
украдкой сорвать авокадо в аллее на дне каньона. На этом скудном пайке я и
существовал, ибо цыплята, героически перенесшие эпидемию, явно не годились ни в
суп, ни на жаркое, а меня охватила какая-то странная апатия - не хотелось
выходить со двора, да и в кармане не было ни гроша, и не было даже почты рядом,
чтобы отправить кому-нибудь письмо с просьбой о помощи, если бы у меня и
возникло такое нескромное желание.
Впрочем, я обнаружил, что после трех дней голод перестаешь ощущать. Желудок
сокращается, голодные спазмы больше не донимают, и бог - или кто-то другой
невидимый - нисходит на тебя, без всякой боли вливает тебе в жилы что-то
успокаивающее, и постепенно впадаешь в странное, совершенно необъяснимое
состояние полнейшей умиротворенности, наиболее пригодное для размышлений о
прошлом, настоящем и будущем - именно вот в такой последовательности.
Я пребывал в этом состоянии уже около двух недель - преимущественно в
горизонтальном положении, - когда вдруг услышал громкое чихание мотора: приятель
подъехал на своем драндулете к нашей лачужке и вошел, широко улыбаясь, как ни в
чем не бывало, словно отлучался на каких-нибудь десять минут.
Оказывается, все это время он играл на кларнете в одном злачном местечке близ
Лос-Анджелеса, привез недельный заработок, и этой суммы нам хватило на то, чтобы
добраться до Сан-Бернардино-Маунтинз и оправиться после перенесенных каждым из
нас испытаний.
В то лето я получил письма от нескольких литературных агентов с Бродвея,
узнавших из газет, что "Груп тиэтр" присудил мне "специальную премию". Некая
дама-агент уведомляла меня, что серьезные пьесы ее не интересуют, а нужна ей
пьеса-толкач, мощное средство продвижения того или иного актера, на что я ей
ответил, что средствами продвижения не располагаю вовсе, а из средств
передвижения могу предложить лишь подержанный велосипед.
Но вот другая дама, Одри Вуд, проявила ко мне интерес более серьезный, и по
совету Молли Дэй Тэчер (Казан) я попросил ее стать моим литературным агентом;
эта миниатюрная, грациозная женщина (муж прозвал ее "маленькой великаншей
американского театра") согласилась, хотя никогда меня в глаза не видела, и я
очень долго оставался ее клиентом.
Позднюю осень 1939 года я проводил в добровольном заточении на чердаке нашей
фамильной резиденции в одном из предместий Сент-Луиса; туда мне и пришла
телеграмма от мисс Луизы Силкокс, исполнявшей в то время обязанности секретаря
Союза драматургов, а за телеграммой последовал звонок Одри Вуд: меня извещали,
что я получил Рокфеллеровскую субсидию в тысячу долларов, и обе дамы настаивали,
чтобы я первым же рейсовым автобусом выехал в Нью-Йорк, где в ту пору вручалась,
а быть может, и по сей день вручается эта субсидия.
Первой известие это получила моя мать Эдвина Уильямс, женщина несокрушимая, и
едва не лишилась чувств. По-моему, до тех пор мне никогда не доводилось видеть у
нее на глазах слезы - зрелище поразительное, и я до сих пор чувствую себя
глубоко растроганным, вспоминая ее волнение и громкий возглас: "Ой, Том, до чего
же я счастлива!"
Разумеется, я был счастлив не меньше ее, но добрые вести почему-то никогда не
исторгают у меня слезу, как, впрочем, и дурные. Плачу я только на
сентиментальных фильмах, а они, как правило, плохи.
Сент-Луис - не бог весть какой важный географический пункт, и то, что Рокфеллеры
дали тысячу долларов под мой литературный талант (наличие какового в то время, а
может, и некоторое время спустя, еще нуждалось в серьезном подтверждении),
вызвало в городе немалый интерес.
Редакции всех трех местных газет обратились ко мне с просьбой зайти и дать им
интервью по поводу этой самой субсидии.
В скобках отмечу, что незадолго перед тем с моим отцом, - а он считался весьма
важной шишкой в "Международной обувной компании" - приключился немалый конфуз в
отеле "Джефферсон", причем дело было во время игры в покер, затянувшейся на всю
ночь. В печати об этом случае не сообщалось, но сплетен и толков он вызвал
предостаточно.
Кто-то из игроков обозвал моего родителя сукиным сыном, а тот, будучи законным
продолжателем почтенного рода Уильямсов, весьма известного в Восточном Теннесси,
кулаком сбил подлого гада с ног; подлый гад не остался в долгу и откусил моему
родителю ухо - не то левое, не то правое; ну, если не все ухо, то, во всяком
случае, изрядный кусок, так что папаше пришлось лечь в больницу, где ему сделали
пластическую операцию. Хрящ для пересадки взяли из его ребер, а кожу - с его
собственного зада; но все же врачам так и не удалось восстановить откушенный
кусок уха, разве что некое его подобие. Из-за досужих разговоров об этом
происшествии наша семья привлекла к себе некоторое - конечно, неофициальное -
внимание и в самом Сент-Луисе, и в округе, а когда я получил эту самую субсидию
от Рокфеллеров, интерес публики переключился на меня; думаю, есть веские
основания полагать, что именно с этих пор в верхних и нижних слоях общества
упрочился интерес к нашему семейству - интерес как общественного, так и личного
порядка.
Автобус дальнего следования прибыл в Нью-Йорк на рассвете, я не успел ни
отдохнуть, ни побриться, и у меня был довольно помятый вид, когда я вошел в
респектабельную контору фирмы "Либлинг-Вуд", помещавшуюся где-то очень-очень
высоко в здании Американской радиовещательной корпорации на Рокфеллер-плаза, 30.
В приемной было полно девушек, жаждавших попасть в хористки (мистер Либлинг
набирал исполнительниц для какого-то мюзикла), они толклись по комнате и
щебетали пронзительно, как ошалевшие пичуги; но вот мистер Либлинг решительным
шагом вышел из задних комнат, где помещалось его святилище, и скомандовал:
- А ну-ка, девушки, выстроились!
Все, кроме меня, выстроились в шеренгу. Я остался сидеть в углу. Мистер Либлинг
отобрал несколько девушек для прослушивания, остальных вежливо отверг, и они,
снова расщебетавшись, устремились за дверь. Тут он заметил меня.
- Для вас сегодня ничего, - сообщил он.
- А мне сегодня ничего и не нужно, только поговорить с мисс Вуд, - ответил я.
- Пошла обедать.
И только он произнес эти слова; она появилась в дверях приемной - маленькая
изящная женщина, рыжеволосая, с румянцем фарфоровой куклы и холодноватопроницательными
глазами, они у нее и сейчас такие. Я решил, что это именно та
дама, с которой я должен встретиться, и не ошибся. Я встал, представился, и она
сказала:
- Ну что ж, у вас наконец-то получилось!
Я ответил:
- Пока еще нет.
Я вовсе не собирался острить - слова мои имели самый прямой смысл - и потому был
немало смущен, когда она вдруг рассыпалась игривым смешком.
Спектакль, который должен был пойти на Бродвее, сняли во время пробного прогона
в Бостоне, и какую же щедрость проявила при этом фирма нью-йоркских продюсеров,
в то время самая преуспевающая в американском театральном мире и самая
почитаемая... Впрочем, к чему эти окол
...Закладка в соц.сетях
