Жанр: Классика
Рассказы. эссе
...взгляд в зеркало, и потому знала, что
выглядит неважно. В это лето к ней пришла старость, и не то, чтобы крадучись,
неслышной поступью, нет, старость набросилась на нее решительно и беспощадно -
вот как сейчас Хорн с этим своим выкриком: "Поздравляю с десятым августа!"
- А чем оно, собственно, знаменательно, это десятое августа? - деланно небрежным
тоном спросила Элфинстоун, входя в гостиную, чтобы выпить кофе.
Хорн хмыкнула:
- Просто десятое августа, только и всего.
- Но зачем тогда было будить меня в такую рань?
- А затем, что вчера вечером вы сами просили разбудить вас, как только я встану
- док Шрайбер переменил вам время, сегодня он хочет принять вас в девять,
посмотреть, какое у вас душевное состояние по утрам.
- Да, много сегодня по мне увидишь, после трех бессонных ночей кряду.
- А вам не кажется, что ему надо посмотреть вас именно утром, когда вы в таком
жутко угнетенном состоянии?
- Но это угнетенное состояние бывает у меня по утрам только из-за длительной
бессонницы, оно не связано с теми трудностями, которые помогает мне одолеть
Шрайбер, и вообще, очень мне надо платить ему доллар в минуту лишь за то, чтоб
полежать у него на кушетке, - я так измочалена, у меня язык не ворочается, я и
говорить с ним не в силах.
- А может, вам удастся вздремнуть на этой самой кушетке, - беззаботно бросила
Хорн. - И знаете, Элфинстоун, я все больше и больше убеждаюсь: ваша постоянная
раздражительность - а этим летом она очень усилилась - не что иное, как
бессознательная реакция на методы Фрейда, чем-то они вас задевают. Вы родились
под знаком Овна, а людям Овна, особенно когда наступает пора Козерога, может
помочь только Юнг. Нет, это точно: для людей Овна единственная надежда - Юнг.
Элфинстоун почувствовала, что вся закипает и вот-вот взорвется, но была до того
обессилена, что почла за лучшее подавить ярость и перевести разговор на
панамского попугая по кличке Лорита - ей как раз бросилось в глаза, что птичья
клетка почему-то пуста.
- Куда вы девали Лориту? - спросила она так свирепо, словно заподозрила, что
приятельница свернула попугаю шею и выбросила его в мусорный контейнер.
- Лорита прогуливается, - бодро ответствовала Хорн.
- Вовсе незачем ей прогуливаться, пока вы не ушли на работу, - буркнула
Элфинстоун. - Утром вы так носитесь по дому, что можете ее попросту затоптать.
- Бегаю я быстро, моя дорогая, но под ноги все-таки смотрю; а вообще-то Лорита в
своем летнем дворце.
"Летним дворцом" именовалась очень просторная, причудливо изукрашенная клетка,
выставленная на балкончик за двойною стеклянной дверью, и Лорита действительно
была там.
- В один прекрасный день, - мрачно изрекла Элфинстоун, - этот попугай вдруг
обнаружит, что умеет летать, и тогда - прости-прощай, Лорита!
- Что-то сегодня из вас так и сыплются мрачные пророчества. Держу пари: док
Шрайбер наслушается их вдоволь.
Они пили кофе, сидя на уютном "диванчике для влюбленных", обитом кремовым
атласом. Этот диванчик на двоих стоял перед телевизором, за которым виднелся
балкон, а за балконом - задние фасады доходных домов из бурого песчаника. Вид
был приятный - на Манхэттене редко где увидишь столько зелени, разве что в
парке. Телевизор был включен. Официальный представитель системы здравоохранения
сообщал, что этим летом в Нью-Йорке участились случаи заболевания полиомиелитом.
- Когда вы наконец сделаете себе прививку? - спросила Хорн.
Но Элфинстоун ответила, что делать прививку не собирается.
- Это что, помрачение ума? - спросила Хорн.
- Нет, возраст: мне уже за сорок.
- При чем тут возраст?
- А при том, что я уже вне опасности, - горделиво ответила Элфинстоун.
- Но теория эта уже лопнула. Вот же человек только что сказал - сейчас для
полиомиелита возрастных ограничений, в сущности, нет.
- Хорн, вы готовы делать все прививки, глотать все таблетки, какие есть на свете
- по довольно странной причине: не потому, что действительно боитесь заболеть и
умереть, а потому, что бессознательно жаждете смерти; вот почему вас постоянно
гложет чувство вины и вы стремитесь себя уверить, будто делаете решительно все,
чтобы укрепить свое здоровье и продлить себе жизнь.
Разговаривали они внешне спокойно, но друг на друга не смотрели. А это уже само
по себе не сулило ничего доброго на десятое августа и не предвещало пышного
цветения их дружбы на дальнейшее.
- Да, причина и впрямь очень странная, ничего не скажешь, очень странная. С чего
бы мне жаждать смерти?
Теперь обе говорили глуховатыми, срывающимися голосами.
- Вчера вечером, Хорн, вы посмотрели на город с балкона и сказали: "Бог ты мой,
что за скопище исполинских надгробий, какой-то некрополь, весь в ярких огнях.
Величайшие надгробья в величайшем некрополе мира". Я передала эти ваши слова
доктору Шрайберу и призналась, что они ужасно меня расстроили, а он говорит: "Вы
живете под одной крышей с очень больным человеком. Если замечательная
архитектура прекрасного города наводит на мысль о надгробьях и некрополе - это
симптом глубоких психических сдвигов, куда более глубоких, чем у вас, и, хотя я
знаю, как вы цените это соседство, мой долг вас предупредить: именно сейчас,
когда сами вы всеми силами стараетесь выйти из депрессии, постоянное воздействие
такого нигилизма, такого влечения к смерти для вас прямо-таки пагубно. Жить
вместе и впредь вы можете, на мой взгляд, лишь в одном случае: если та больная,
ваша приятельница, тоже станет лечиться психотерапией. А это вряд ли придется ей
по душе - ведь она не желает выкарабкиваться из такого состояния, напротив: ее
тянет погружаться в него все глубже и глубже. Это вполне явствует из того,
добавил он, что вы рассказываете о людях, с которыми она сейчас общается".
Они помолчали, потом Хорн спросила:
- Вы и в самом деле считаете меня помехой для вашего лечения у психоаналитика?
Если так, то могу вас заверить: помеха готова самоустраниться, притом с
радостью.
- Ваши новые друзья вызывают у Шрайбера опасения, главным образом вот почему: он
считает, что у них агрессивные инстинкты.
- Ах, вон оно что, - сказала Хорн. - Но ведь он ни разу в жизни их не видел, а
мне кажется, судить о людях столь разных, да к тому же ни разу не пообщавшись ни
с кем из них лично - значит чертовски много брать на себя. Правда, я понятия не
имею, какими россказнями о моих друзьях вы потчевали дока Шрайбера.
- Да нет же, нет, я ему почти ничего...
- Тогда откуда он вообще о них узнал? Он что, ясновидящий, что ли?
- Когда подвергаешься глубинному анализу, - важно проговорила Элфинстоун, -
нельзя ничего утаивать от врача.
- Но ведь то, что вы, по вашим словам, не считаете возможным от него утаивать -
вовсе не обязательно правда, так? У, дерьмачество, значит, все это просто
болтовня - эти ваши разговоры, будто вы понимаете, как для меня важно иметь свою
небольшую компанию, раз уж ваша со мною знаться не желает.
- Нет у меня никакой компании, - печально отозвалась Элфинстоун. - Просто
несколько однокурсниц из колледжа Сары Лоуренс, с которыми я вынуждена раз в
месяц обедать вместе и изредка принимать их здесь - бридж и ужин а-ля фуршет;
кстати, в таких случаях я всегда приглашаю вас, да что там, чуть ли не силой
тащу, но вы упорно отказываетесь, всего один раз и пришли.
- Вот как, - подхватила Хорн. - А на днях вы говорили, что каждой из нас надо
иметь свою небольшую компанию, и ничего тут, мол, нет дурного: наоборот, это
благотворно повлияет на нас обеих - в смысле психологическом. Вы говорили - если
дадите себе труд припомнить собственные слова,- что каждой из нас надо иметь
свой узкий круг знакомых, и тогда мы сможем лучше ладить друг с другом; ну, а
коль скоро моя компания настроена к вам враждебно, мне остается только сказать
вам...
- Да, что же именно?
- Что это выне пожелала общаться с моими друзьями, и в тот единственный раз,
когда вы почтили их своим присутствием, в тот единственный вечер, когда вы
снизошли до встречи с ними, а не удрали на какое-то скучнейшее сборище выпускниц
колледжа Сары Лоуренс, вы то и дело ощетинивались, как еж.
Опять наступило молчание. Обе негромко откашливались, маленькими глотками пили
кофе и не смотрели друг на друга; горячий воздух между ними так и вибрировал.
Даже попугай, по-видимому, ощутил, что атмосфера в доме сгустилась: сидя в своем
летнем дворце, он тихонечко клекотал и мелодично посвистывал, словно стремясь
успокоить расстроенных женщин.
- Так вы утверждаете, что у меня влечение к смерти, - прервала молчание Хорн. -
Право же, дорогая, обвинение не по адресу. Я-то как раз стремлюсь к жизни,
стараюсь расширять и обогащать связи с внешним миром, а вот вы полностью
фиксированы на медленном угасании вашей матери, вы словно завидуете ей. Мои
друзья, "хиппи из Гринич-Вилледжа", как вы их окрестили, внушают вам ненависть -
а все потому, что они богаты духовно, по-настоящему живы, жаждут жизни,
жизненные силы в них так и бурлят - и тут,и вот тут,и вот тут.(При этих
последних словах она коснулась рукой сперва лба, потом сердца, потом живота.)
- И что же, все эти многообразные жизненные силы будут снова бурлить нынче
вечером у нас в квартире, а, Хорн?
- Да уж, здесь, думаю, будет повеселей, чем в доме у вашей мамули; и то сказать,
нуднее, чем в "Тенистой поляне", бывает только на сборищах этих ваших сокурсниц
по колледжу Сары Лоуренс. Элфинстоун, а что, если вам в этот раз не поехать на
субботу и воскресенье к матери? Посидели бы с нами, в нашей маленькой компании -
но только приходите не в таком настроении, как прошлый раз; нет, будьте милой,
естественной, приветливой, не надо этой враждебности, подозрительности, и тогда
- я уверена - они поймут вас немного лучше, да и выпоймете, почему мне
доставляет такую радость общение с людьми, у которых есть своя особая духовная
жизнь и...
- Вы хотите сказать, что выпускницы нашего колледжа сплошь слабоумные?
- Да я вовсе не о выпускницах вашего колледжа. Что они мне и что я им? Но, на
мой взгляд, - тут голос ее зазвенел, - на мой взгляд, просто смехотворно, когда
люди делают культ из того, что учились в дерьмовом сверхреспектабельном
заведении для снобов, разводят вокруг этого какую-то вонючую мистику.
- Так вот, Хорн, если хотите знать, кое-кого из дам коробит от вашей
лаллокропии.
- Моей чего?
- Лаллокропии, это такой термин в психиатрии - тяга к сквернословию, даже в
самых неподходящих обстоятельствах.
- У, дерьмо, если этих дамочек коробит...
Фраза осталась неоконченной: Хорн вскочила так стремительно, что немного кофе из
ее чашки пролилось на кремовый атлас диванчика.
Увидев это, Хорн дико вскрикнула, давая выход раздражению и досаде, копившимся в
ней по самым разнообразным причинам все это тягостное утро, и криком ее словно
выбросило из комнаты. Пулей ворвалась она в кухню, схватила посудное полотенце,
намочила под краном; потом кинулась назад в гостиную и стала оттирать кофейное
пятно с элегантного диванчика.
- Ах, вон оно что, - проговорила Элфинстоун, и в голосе ее была даже не злоба, а
огорчение. - Теперь я понимаю, почему диванчик испорчен. Значит, вы трете мокрым
полотенцем атласную обивку - а она сделана из подвенечного платья моей бабушки,
- трете всякий раз, как чем-нибудь обольете диванчик, а обливать его вы
умудряетесь на удивление часто, и все из враждебности к...
- Ну да, сперва мокрым полотенцем, - ответила Хорн, расслышав лишь первые слова
этого скорбного обличения. - А потом я, конечно, оттираю его пятновыводителем
"Чудо".
- Что ото еще за "Чудо?"
- "Чудо" - это... Ну... пятновыводитель, - прерывисто ответила Хорн - она никак не
могла выровнять дыхание, до того ее взволновала эта перепалка, закончившаяся
взрывом. - Действует замечательно. Джонни Карсон рекламирует его в передаче
"Сегодня вечером".
- Нет, вы просто спятили, - сказала Элфинстоун. - Ладно, отошлю диванчик к
обойщику, пусть покроет его мешковиной кофейного цвета. Ну, фарфор и стекло мне,
конечно, не уберечь в том бедламе, который здесь предвидится ce soir[8 - Сегодня
вечером (франц.).]. Пусть себе разбивают мой "веджвуд" и "хэвиленд" - это такая
мизерная плата за культурное возрождение, которое вы переживаете вот уже
несколько месяцев, если только можно сказать так о целом полугодии: "несколько
месяцев!" Я, конечно, не прорицательница, но будь я не я, если в квартире не
перевернут все вверх дном. - И не далее как...
- Сдали бы свой растреклятый "веджвуд" и "хэвиленд" на хранение, что ли! Кому
они нужны, какой от них прок, от этих ваших растреклятых...
- Хорн! - Голос у Элфинстоун угрожающе завибрировал.
Хорн ответила весьма неаппетитным словцом, которым в последнее время обильно
уснащала свою речь, и Элфинстоун снова воззвала к ней, с еще большим нажимом
повторив ее фамилию.
- Черт подери, Элфинстоун, я ведь совершенно серьезно. Снимаем крошечную
квартирку вместе, а она чуть не вся забита вашими семейными реликвиями - вашим
фарфором, и хрусталем, и серебром с монограммой вашей мамули; да и вообще,
кругом - все вещи вашей мамули, либо мамули вашей мамули, либо мамули ее мамули,
и я чувствую себя так, словно вторглась в ваш фамильный склеп. Ну, а книги у нас
на полках - бог ты мой, что за книги! Вы только себе представьте, как мне
неловко, когда доктор филологии или философии подходит к полкам, видит одну
только генеалогическую муру и думает, будто это я так подбираю себе книги для
чтения: "Выдающиеся семейства Юга", том первый, "Выдающиеся семейства Юга", том
второй, "Выдающееся дерьмо собачье", и так сверху донизу, от потолка до вашего
обюссоновского ковра, все полки, и полки, и...
- Хорн, вам, кажется, известно, что я консультант по вопросам генеалогии, это
моя профессия, а работать я вынуждена тут, в этой комнате, и справочники должны
быть у меня под рукой!
- Мура собачья, по-моему, вы все это уже давным-давно вызубрили наизусть: и кто
трахнул губернатора Динуидди в кустиках клюквы на берегу Потомака, и какое
индейское племя - чероки или чоктоу - оскальпировало миссис Элфинстоун при...
- Знаете, Хорн, если у человека предки были из первых поселенцев, ничего
зазорного в этом нет.
- Так вот, Элфинстоун, из-за этих ваших предков - первых поселенцев, из-за ваших
семейных реликвий квартира мне просто обрыдла! Переберусь-ка я на субботу и
воскресенье в отель "Челси", а потом дам вам знать, где и когда вы сможете в
очередной раз получить от меня половину денег, которые мы вместе платим за право
содержать в этой квартире семейный музей Элфинстоунов!
Хорн выбежала из гостиной в спальню, с треском захлопнула дверь. И, судя по
всему, развила там бешеную деятельность. Элфинстоун обратилась в слух: минут
десять, до самого ухода Хорн на службу, в спальне что-то звякало, брякало, а
когда дезертирка ушла, Элфинстоун встала с загубленного диванчика и отправилась
в спальню на рекогносцировку. Полученные данные несколько ее успокоили:
оказалось, что, заталкивая второпях кое-какие свои пожитки в пластиковый мешок,
Хорн сломала молнию, а умывальных принадлежностей, включая зубную щетку, вообще
не взяла и поэтому Элфинстоун с полным основанием предположила, что возня с
мешком, который так и остался наполовину пустым, всего-навсего очередная
ребяческая выходка Хорн.
В полдень все того же десятого августа Элфинстоун позвонила в научный отдел
"Национального журнала общественных проблем", где работала Хорн, и попросила ее
к телефону.
У обеих голоса были грустные, приглушенные - до того приглушенные, что во время
долгого разговора, прерывавшегося нерешительным молчанием, им не раз приходилось
переспрашивать друг у друга то одно, то другое. Разговор велся в мягких, чуть ли
не элегических тонах. Из всех тем, вызвавших между ними разногласия, была
затронута только одна - прививка против полиомиелита.
- Дорогая, - сказала Элфинстоун, - если вам от этого станет легче, я схожу и
сделаю прививку.
Последовало короткое молчание.
- Дорогая, - выговорила наконец Хорн с дрожью в голосе, - вы же знаете, я
панически боюсь полиомиелита с тех пор, как им заболел мой двоюродный брат Элфи.
Он и по сей день лежит в аппарате искусственного дыхания, только голова торчит
наружу, и до того иссох - череп какой-то, на смерть похож; и знаете, дорогая,
глаза у него такие потерянные, и, боже мой, как он смотрит этими голубыми
глазами и силится мне улыбнуться, боже ты мой, как смотрит!
Тут они обе расплакались и едва-едва смогли сколько-нибудь внятно сказать друг
другу "До свидания"...
Но в четыре часа все того же жаркого августовского дня настроение у Элфинстоун
вдруг переменилось. Она пошла на прием к психоаналитику и тут, лежа на кушетке и
прижимая к носу бумажную салфеточку, с неимоверной обстоятельностью воспроизвела
весь свой утренний разговор с Хорн.
- Когда вы усвоите: если мы с вами уже обсудили какую-нибудь проблему, то
возвращаться к ней больше не следует? - укоризненно проговорил доктор Шрайбер и
поднялся со своего стула за изголовьем кушетки, давая тем самым понять, что
сеанс окончен, а ведь Элфинстоун пробыла у него всего двадцать пять минут -
половину оплаченного ею времени, - и, значит, он просто смошенничал.
С мрачным видом он распахнул перед ней дверь, и, громко всхлипывая, она вышла на
раскаленную улицу. Небо было хмурое но все вокруг дышало зноем.
"Ничего,ну просто совсем ничего!"- подумала она. Это означало: ничего не
поделаешь, надо смириться. Однако, вернувшись домой, Элфинстоун неожиданно
ощутила прилив воинственности: она зашла в спальню с кондиционером и докончила
начатое Хорн дело - упаковала все ее пожитки очень быстро, очень тщательно и
аккуратно. Потом свалила весь багаж - четыре места - у самой двери. Затем пошла
к себе в комнату, уложила в дорожную сумку вещи, какие обычно брала с собой,
уезжая на субботу и воскресенье, и отправилась на Центральный вокзал, а оттуда
поездом до "Тенистой поляны", решив отсиживаться там до тех пор, пока Хорн не
поймет весьма прозрачного намека и не покинет навсегда квартиру на Шестьдесят
первой Восточной улице.
Когда Элфинстоун добралась до места, оказалось, что у мамочки снова острый
приступ кардиальной астмы - в ее спальне хлопотала присланная врачом сиделка.
Зрелище это не вызвало у Элфинстоун никаких чувств - лишь обычную вереницу
постыдных мыслей о мамочкином завещании: кому достанется большая часть имущества
- замужней сестре с тремя детьми или же мамочка все-таки поняла, что по
справедливости материальную поддержку на будущее надо оказать именно ей,
Элфинстоун; а может быть (о, господи!), все отойдет к Церкви поборников знания -
деятельность ее миссионеров в Новой Зеландии была в последние годы предметом
особенно пылкого интереса мамочки. Этих низменных мыслей, таившихся где-то на
самом дне души, Элфинстоун стыдилась до боли, и, когда у мамочки прошел приступ
астмы и она, встав с постели, вновь пустилась в рассуждения о вере, исповедуемой
"Поборниками знания", у Элфинстоун словно гора свалилась с плеч, и она вдруг
объявила мамочке, что ей, Элфинстоун, пожалуй, лучше вернуться в Нью-Йорк, ведь
она не предупредила Хорн о своем отъезде, а Хорн - женщина нервная, с ней так
нельзя.
- От тебя только и слышишь: "Хорн то, Хорн это", - жалобно проговорила мамочка.
- Да кто она, черт побери, такая, эта твоя Хорн? Вот уже десять лет ты только о
ней и говоришь. Почему ты зовешь ее по фамилии, что у нее, имени нет? Боже мой,
тут что-то не так, меня это всегда тревожило. Как все это понимать? Не знаю, что
и думать!
- Ой, мамочка, да тут вовсе не над чем думать,- сказала Элфинстоун. - Мы с ней
обе - незамужние женщины интеллигентных профессий, а незамужние женщины
интеллигентных профессий называют друг друга по фамилии. Так принято на
Манхэттене, вот тебе, мамочка, в весь секрет.
- Хм...хм... - проговорила мамочка, - ну, не знаю. Может быть...
Она метнула на дочь острый взгляд, но о Хорн говорить перестала, а вместо этого
попросила сиделку помочь ей сесть на горшок.
Ну что ж, мамочка еще раз выкарабкалась из очень тяжелого приступа астмы и
теперь собиралась потешить себя: пусть за ней поухаживают немножко, а потом она
прямо в постели полакомится вкусным суфле из сыра, которое Элфинстоун
приготовила им обеим на ужин.
Еще больше мамочку утешило и ободрило то, что врач разрешил сиделке уйти.
- Значит, доктор считает, что мне лучше, - объявила она дочери.
- Конечно, мамочка, - ответила Элфинстоун. - Когда я приехала, лицо у тебя было
какое-то синее, а теперь - почти нормального цвета.
- Синее?- переспросила мамочка.
- Да, мамочка, даже багровое. Это называется - цианоз.
- Боже мой, боже мой, - заахала мамочка. - "Цина"... Как,ты сказала, это
называется?
Увидев, что употребление мудреных медицинских терминов снова вывело мамочку из
равновесия, Элфинстоун заговорила с нею попроще: до чего же мамочке идет розовая
ночная кофта - теперь, когда цвет лица у мамочки опять нормальный, это особенно
заметно, и ведь это она, Элфинстоун, подарила мамочке кофту ко дню ее
восьмидесятипятилетия, а еще - вязаные башмачки и вышитый чехол для мамочкиной
грелки.
Она помолчала немного, а потом не удержалась, напомнила мамочке, что вот другая,
замужняя дочь, Вайолет, не сочла нужным хотя бы поздравить мамочку с днем
рождения, так же, к слову говоря, как и мамочкины внуки - Чарли, Клем и Юнис.
Но мамочка уже не слушала. На нее начало действовать снотворное; огромная
расползшаяся старческая грудь медленно и плавно поднималась и опускалась, и
Элфинстоун подумалось, что так вздымаются и опадают воды океана, успокаиваясь
после неистовств тайфуна. "Поразительное дело, как упорно она всякий раз
отгоняет Черную даму", - мелькнуло у Элфинстоун в голове (Черной дамой она
мысленно именовала костлявую) .
- Лейси, - обратилась Элфинстоун к мамочкиной экономке, - скажите, в последнее
время к мамочке не заходил ее адвокат?
Старуха-экономка подала Элфинстоун приготовленный из маслянистого рома пунш и
расписание утренних поездов на Манхэттен.
Потягивая пунш, Элфинстоун постепенно утверждалась в мысли, что опасаться
старухи-экономки нечего. Порою она подозревала Лейси в коварном намерении
пережить мамочку и заполучить кое-что из ее имущества, но сейчас, в полночь, ей
стало вдруг совершенно ясно, что дряхлой экономке, безусловно, не дотянуть до
мамочкиной кончины. У нее тоже астма, а в придачу - ревматоидный полиартрит и
отложения солей в позвоночнике, согнувшие ее в дугу; Элфинстоун подумалось даже,
что здоровье у Лейси куда хуже, чем у мамочки, и все-таки она, Лейси, крутится
целый день по дому; все дело тут в том, что Лейси держится за жизнь с чисто
звериной цепкостью, и Элфинстоун сама не могла бы сказать, нравится ли ей это
свойство, будь то в мамочке или в дряхлой мамочкиной экономке.
- Ну, она тоже не вечна, - пробормотала Элфинстоун, не замечая, что думает
вслух.
- Вы чего это, барышня? - переспросила экономка.
- Я говорю, мамочка по-прежнему помешана на Церкви поборников знания, хоть
вероучение это так и не распространилось дальше Новой Зеландии; да и возникло
оно там всего за год до мамочкиного обращения, а случилось это в тысяча
девятьсот двенадцатом году, когда они с папочкой ездили в Окленд; он был тогда
уже плох: так и не оправился после удаления предстательной железы.
- Чего?
- Ничего, - ответила Элфинстоун едва слышно. Потом повысила голос: - Пожалуйста,
вызовите мне такси, прямо сейчас.
- Чего?
- Такси! Вызовите! Прямо сейчас!
-А...
- Да, я решила не дожидаться утреннего поезда на Манхэттен, поеду на такси.
Дорого, конечно, зато...
Фраза так и осталась неоконченной, но смысл ее, если бы Элфинстоун договорила до
конца, был бы такой: то-то Хорн поразится, если она, Элфинстоун, нагрянет сейчас
домой, в самый разгар вавилонского столпотворения, которое устроили там Хорн и
вся эта шатия из Нью-Йоркского университета; она даже придумала, что скажет тому
рыжебородому профессору философии. "Вы ведь ратуете за женскую эмансипацию в
чисто личных интересах?" - спросит она его.
И пока она спускалась по лестнице в холл мамочкиного летнего рая, на лице у нее
медленно возникала улыбка.
- Так-так, - сказала она себе.
При мысли о блестящем стратегическом маневре, который она сейчас осуществит,
настроение у нее так поднялось, что у дверей она сунула долларовую бумажку в
скрюченную, по-лягушачьи холодную руку Лейси.
Такси уже дожидалось ее.
Узнав, что проезд до Манхэттена обойдется долларов в восемьдесят, Элфинстоун
сердито отпустила водителя, но, прежде чем он успел выехать с подъездной дорожки
на шоссе, громовым голосом велела ему возвратиться. Ее вдруг осенило:
восемьдесят долларов - это куда меньше того, что она выкладывает за два сеанса
доктору Шрайберу, но зато не далее как ранним утром одиннадцатого августа ей
почти наверняка удастся навсегда изгнать из своей квартирки и демонологию, и все
прочие напасти, которые она вынуждена терпеть не только от этой шатии из НьюЙоркского
университета, но и от...
- Да, Хорн будет липнуть ко мне, как смола, просить, чтобы я ее оставила, но уж
с этим мы как-нибудь управимся!
Когда Элфинстоун, открыв дверь своим ключом, вошла в квартирку на Шестьдесят
первой улице, глазам ее представилась вовсе не та картина, какую она рисовала
себе во время столь продолжительной - и дорогостоящей - обратной поездки.
Не то что столпотворения - ни малейшего беспорядка не было в чинной квартирке
Хорн - Элфинстоун.
Хорн? Где же она? А, вот!
Сидя на том самом диванчике для влюбленных, обивка которого была безнадежно
загублена пролитым кофе, Хорн спала перед ящиком для идиотов. Он был включен,
хотя и обозрение "Сегодня вечером", и "Кино для полуночников" уже давно
кончились. Экран, нелепо яркое белое пятно с мельтешащими по нему черными
точечками, был словно негатив короткометражки - метель в далеком необитаемом
краю; а звуковым сопровождением служил неумолкающий приглушенный гул. Господи,
да ведь звук этот как бы выражает душевное состояние самой Элфинстоун - то, что
происходит в ее сознании и подсознании; только во время ночной поездки в такси
(вот ду
...Закладка в соц.сетях
