Жанр: Классика
Пушкин части 1-3.
...был
бледен.
Прокурор, по-видимому, был поклонник наливок и настоек старого арапа; рапорт его
был неприличен и груб. Прежде всего были странны цифры - он насчитал - "видимо,
с пьяных глаз", - сказал Сергей Львович - всего в Михайловском дворовых людей и
в деревнях крестьян мужеска 23 и женска пола 25 душ, а не двести, как полагали
Сергей Львович и Надежда Осиповна. Господина Пушкина жалоба вовсе несправедлива,
- писал далее этот негодяй - ce faquin de prikazny (этот плут приказный - фр.),
- поелику от него платежа двух тысяч рублей нигде не видно.
- Не видно! - сказал, бледнея и усмехаясь, Сергей Львович. - Превосходно
написано: не видно.
А кроме того, генерал-майор Ганнибал представил в суд племянницы его Надежды и
мужа ее Пушкина письмо, коим они просили его, Ганнибала, по неимению денег...
Сергей Львович пропустил две строчки... но он, Ганнибал, на это никак не согласен.
И, видимо, все написанное теми же Пушкиными есть одно напрасное затруднение
начальства в переписках.
- Я поеду к государю, - сказал Сергей Львович и крикнул Никите: - Одеваться!
Только после этого прочел он письмо Ивана Ивановича. Поэт был любезен и писал,
что отдал прокурору, рапорт коего в копии он посылает Сергею Львовичу, приказ
исполнение дела отсрочить и притеснений не чинить. К пересмотру же дела он, к
сожалению, поводов не находит. Далее он просил кланяться милым его сестрам.
Василью Львовичу он будет писать особо.
Сергей Львович мгновенно успокоился. Взяв с полу щипцами рапорт мерзкого
прокурора, он бросил его в камин и уничтожил самый пепел.
Назавтра никто бы не сказал, что еще недавно Сергей Львович был готов ехать к
государю и бранил правительство. Исполнение дела отсрочено - а это было самое
главное. Могло пройти и пять и десять лет до этого исполнения, а там наконец -
глядь - с божьей помощью и дядя умер. Нет, и после Третьего Петра с грехом
пополам можно было жить. Конечно, Иван Иванович, пожалуй, мог бы и вовсе
истребить это дело, но уж бог с ним. Впрочем, совершенно излишне посылать какието
копии, рапорты всех этих каналий, над которыми он начальствует. Можно быть
вельможей, не будучи светским человеком, и поэтом, не понимая истинного
приличия. Самые стихи Ивана Ивановича вдруг стали менее нравиться Сергею
Львовичу: в них встречались натяжки.
Михайловское опять принадлежало им и уж более не было тем громадным поместьем,
которым казалось, когда его отняли. Дом был, может быть, и уютен, но крыт
соломой.
А о Сашке и устройстве судьбы его можно было не думать. Все складывалось
превосходно: братец Базиль везет его в Петербург, к иезуитам, и Сашка будет
воспитываться вместе со всеми этими юными бездельниками Голицыными, Гагариными и
tutti quanti (прочими - ит.). Ces reverends peres, святые отцы, образуют его
характер, который, правду сказать, несносен. Вечная возня в доме, драки с
Лелькой и ссоры с Руссло - хоть кому надоест.
5
Олинька двигалась по дому неуверенно, всем существом чувствуя и зная, что она
нелюбима. Она боялась матери до дрожи в коленках и бледнела от сурового взгляда;
она хитрила, скрывала и во всем лгала - даже тогда, когда это было не нужно.
- Parole d'honneur, честное слово, - лепетала она, когда ей не верили.
Если бы не ее мелкая походка, походка девчонки, которая знает, что нашалила, и
боится наказания, да не блуждающие взгляды, по которым было видно, что она лжет,
да не бесцветные ресницы, она бы, может быть, была миловидной. Она была вся в
Сергея Львовича и разве грубоватым носом да еще чем-то вокруг рта - в мать.
Волосы ее вились по вискам. Мимолетные гувернантки, которые раза два появлялись
в доме то на месяц, то на неделю и исчезали бесследно, ведали ее воспитанием.
Монфор не замечал ее. Руссло как рачительный член семьи учил и ее изредка
французской грамматике и правилам арифметики. Ходил к ней одно время какой-то
вечно пьяный немец-танцмейстер и учил стучать на клавикордах; играл он плохо, да
был дешев. Олинька сбивалась с такта, он пребольно бил Олиньку за это по руке
линейкой, она хныкала, музыка эта надоела Надежде Осиповне, и музыкальное
образование Олиньки было закончено. На клавикордах в будни стояли тарелки с
объедками, а когда ждали гостей, тарелки и все другое убирали и стирали пыль; но
клавикордов никто не касался; как гроб, стояли они в гостиной.
Олинька любила Сашкины выходки; ссоры его с матерью и Руссло были для нее
праздником; она со сладострастием, спрятавшись за дверью, слушала выговоры
Руссло, крики матери и в ответ это странное, короткое фырканье - Сашкины ответы.
Она была безмолвной свидетельницей Сашкина нападения на Руссло и, втянув плечи,
с горящими глазами, открыв рот и затаив дыхание, подсматривала в замочную
скважину. Комнаты их были рядом. С этого времени - в особенности потому, что
Сашку не наказывали, - она питала к нему боязливое уважение.
Вдруг, в одно утро, оказалось, что она уже не ребенок, что-то новое появилось в
походке, вечером ее заметили гости, сказали: как выросла! Невеста! - и Надежда
Осиповна испугалась. Неужто ей впрямь тридцать шесть лет, и дочь ее - подросток,
девушка, скоро, может быть, невеста? Она до полдня сидела у зеркала неодетая и
пристально на себя глядела. Кроме глаз да зубов, ничего молодого в лице не было.
Но шея, но грудь, но тяжеловесный стан, который прельстил Сергея Львовича, -
неужто впрямь она уже старуха? Сыновья росли, это ее не старило, она не много и
не часто о них думала. У Сашки был дурной характер, его вскоре отвезут к
иезуитам, Левушка толст и прелестный. Но она не желала, чтоб ей говорили: у вас
дочь невеста. Жизнь пролетела и канула без страстей, без измен, без событий. Она
жалела, что когда-то, до Сергея Львовича, не было у нее катастрофы с тем
гвардейцем, с пьяницей. Он, кстати, тогда и не был пьяница. Как надоели ей эти
мужнины декламации перед камином, его остроты, его шлафрок, его походка.
Она стала строже к Ольге; дети разоряли их - одни наряды сколько стоили! Ольга
отныне ходила в затрапезе. Арина штопала ей чулки, зашивала дыры и молчала.
Ольга шепотком, быстро ей жаловалась, но Арина привыкла к ее жалобам и
помалкивала.
Однажды Оле некому было пожаловаться, был вечер, родители уехали, Руссло ушел со
двора. Она нашла Сашку в отцовском кабинете за книгами и быстрым шепотком, как
всегда, начала жаловаться на маменьку и папа, на братца Лельку, которому
достаются за обедом все лучшие куски, а потом сказала с чувством, что она в
восторге от Сашки, что все его проделки - прелесть, а Руссло - скотина.
Дружба была заключена.
Ему польстило признание Ольги и почти суеверный страх и восторг в ее глазах. Но
он презирал ее быстрый шепоток, ее трусость, и ему не нравилось, что она всем на
всех жалуется и так умильно смотрит на маменьку, желая заслужить ее
расположение.
Ему было жаль ее и досадно.
- Ты плакса, а я шалун, я их не боюсь, - быстро сказал он ей.
Он знал, что скоро уезжает. Все в доме на него смотрели по-другому; к нему не
придирались более, и он был предоставлен себе самому. И сам он со стороны
взглянул на этот дом, на свою комнату, на тот угол, между печью и шкапом, где
он, грызя ногти, читал книги, а раз чуть не убил своего воспитателя. Все
показалось ему беднее, меньше, жальче. Отец, которого он считал высоким,
оказался маленького роста. Впрочем, он мало думал о них всех. В мыслях своих он
уже мчался по столбовой дороге, обгоняя всех путешественников, а там уже был в
Петербурге, чудесном городе, о котором вздыхал отец, завидовавший ему, и который
ругали все знакомые старики.
Походка его незаметно стала более быстрой.
У него была особая, плавная походка: тело подавалось вперед, а шаги
растягивались. Он много гулял теперь по Москве, и самолюбивый Руссло напрасно
напоминал ему об экзаменах. Экзамены более пугали Руссло, чем его воспитанника.
На Москву, на московские улицы, дома, людей он тоже теперь глядел по-иному -
чужим, быстрым взглядом. Бесконечные обозы тянулись по Москве, медленно кряхтели
возы, медленно шагали рядом мужики, везущие деревенскую дань. А там вдруг -
гремел из переулков смех и московские шалуны на тройках, с бубенцами, пролетали,
махнув на все рукой. Дома то прятались в садах, то здесь и там лезли каменными
ступнями на обочины, словно строптивые глухие старики, наступающие прохожим на
ноги.
Широкие улицы Москвы показались ему теперь нестройными.
Шли дома вельмож, спрятанные в глухие, как лес, дремучие сады, московские замки,
в которых смеялись над Петербургом и над франтами и старели среди войска старух,
отрядов дворни, арапов, мосек; и вдруг в неурочный час доносилась оттуда роговая
музыка: старый Новосильцев кушал чай.
С криком: "Пади!" пробежали скороходы, и тяжело прогрохотала странная карета. И
Александр с изумлением, со стороны - заметил этот выезд: стояли на запятках пять
арапов, а впереди, в странных нарядах, с белыми перьями на шляпах, бежали
скороходы и, задыхаясь, кричали:
- Па-ди!
Пошли главные улицы, и один дом был страннее другого. Стоял по Неглинной
китайский дворец, зеленый и золотой, как павлин. Драконы разевали пасти на
прохожих москвичей, а в спокойных нишах стояли желторожие болваны под зонтиками
- мандарины. Роскошь, сон и прохлада были в мутных стеклах дома, в котором,
казалось, никто не жил. Но медленно, с московским хрипом, открылись ворота -
старик Демидов отправился на прогулку.
Он пошел по Тверской.
Насупив брови, проехал мимо князь Шаликов, его не заметивший, - в кондитерскую.
А вскоре он увидел: с беззаботной улыбкой, закатив бледно-голубые глаза, еще не
старый, хоть и обрюзгший, семенил по улице его отец и смотрел, щурясь, в лорнет
на проезжавшую старуху. На коленях у старухи была моська; Сергей Львович
поклонился ей, и старуха остановила свой дормез. Быстрее молнии Александр
свернул в переулок.
Через месяц был назначен его отъезд. Он уезжал с дядей Васильем Львовичем в
Петербург.
Была весна, время птичьих прилетов. В кустах на бульваре и на деревьях в садике
появились задорные пискливые птахи, имени которых Василий Львович как горожанин
не знал. Соловья он дважды слышал у графа Салтыкова под Москвой, и его болтливые
трели нравились Василью Львовичу так же, как и подражанье соловью: у Позднякова
на балах дворовый, скрытый в тени померанцевых дерев, щелкал соловьем.
Птицы прилетели, и Василий Львович собрался в Петербург.
Он написал петербургским друзьям, и на Мойке у Демута сняли для него удобные
нумера, не очень дорогие. В Петербурге Василий Львович намеревался прожить
несколько месяцев, побывать в свете, обновить дружеские связи с Дмитриевым,
которые начали уж угасать, - и, наконец, определить племянника в пансион к
иезуитам. Дел было много.
Приближалось время отъезда. Уже на почтовом дворе справлялись от Василья
Львовича об удобной коляске для бар и телеге для поклажи и людей.
Сергей Львович встрепенулся. Отъезд сына приближался; между тем, как нарочно,
случилась история с старым арапом. Пришлось откупаться, чтоб заткнуть временно
глотку жадному африканцу, которого отныне Марья Алексеевна звала не иначе как
злодей. А сколько дано приказным! Сергей Львович лишний раз убедился в
черствости и корыстолюбии приказного племени которое всегда ненавидел.
Как бы то ни было, пересчитав свою казну, Сергей Львович нашел ее поредевшею.
Решено пойти на жертву: не был сшит превосходный зеленый с искрой фрак, с
высоким лифом, который Сергей Львович собирался шить к лету; была уже выбрана
модная картинка, и Сергей Львович уже воображал себя облеченным во фрак:
оставалось только сунуть в петлицу цветок. Подумывали о том, чтоб продать
Грушку, которая разленилась и вообще стала не нужна в доме. Родители
скопидомничали; обеды у Пушкиных становились все гаже. Болдинская дань не
помогала. Стоял июнь месяц. В один день Сергей Львович круто все изменил:
заложил болдинские души, разбогател и успокоился; тотчас фрак был заказан.
Александр мог воспитываться у иезуитов.
Между тем, раздобывшись деньгами, Сергей Львович, как всегда бывало, занесся.
Сам черт был ему не брат. Он с загадочным выражением поглядывал иногда на
Надежду Осиповну, и Надежда Осиповна холодела от страха: предприятия Сергея
Львовича всегда казались ей сомнительны и даже опасны. В один из таких дней он
прочел постановление об открытии в Царском Селе лицея и взволновался. Он неясно
представлял себе, что такое лицей, но внезапная мысль пришла ему в голову. Он
поговорил с приятелями. Ходил слух, что в заведении будут воспитываться великие
князья.
Случай, который управлял жизнью и давал неожиданное счастье в два предыдущие
царствования, снова представлялся. Молодой человек мог стать товарищем игр
будущего кесаря или, гуляя, случайно повстречать в роще императора с
императрицей; так или иначе, судьба его решилась. Вспоминали всем известные
анекдоты прежних царствований. Сергей Львович представлял себе, что Сашка
воспитывается в Царском Селе, чуть не во дворце, и понял, что это случай
единственный. Иезуиты показались ему уже не так привлекательны. Вместе с тем в
глубине души он был почти уверен, что Александра не удастся определить в новое
заведение. Честолюбие его было сильно занято. Он трепетал. Тайком от жены он
решился попытать счастья. Чин и вес его были недостаточны, прошений, он понимал,
будет подано много, и боялся отказа. Таясь от Надежды Осиповны, он послал
прошение о принятии сына его в новое учреждение. Труся, он решил не сдаваться:
либо коллеж, либо Царское Село. Прошение было хорошо написано, но этого одного
было мало.
Самая справка о древности его рода нелегко ему далась. Пришлось прибегнуть к
сильной защите Ивана Ивановича Дмитриева. Нужное свидетельство было прислано.
Предстательство поэта, однако, убедило еще раз Сергея Львовича, что поэт и
министр был педант. Подписи министра юстиции Дмитриева и графа Салтыкова
значились под свидетельством незначащим и даже двусмысленным. Вельможи
свидетельствовали, что недоросль Александр Пушкин есть действительно законный
сын служащего в комиссариатском штате 7-го класса Сергея Львовича Пушкина.
Подобное свидетельство, без всякого сомнения, могло быть добыто по приходской
записи.
Старинное слово "недоросль", осмеянное еще Фонвизиным и примененное к его сыну,
не только обидело, но и несколько испугало Сергея Львовича.
- Законный или нет в собственном смысле, это вас, сударь, не касается, -
прошептал он.
Однако подписи и титло министра говорили за себя.
Скрепя сердце Сергей Львович открыл свои планы брату Василью Львовичу,
предоставив ему выбирать между иезуитами и лицеем, да написал короткое,
чрезвычайно любезное письмо Александру Ивановичу Тургеневу. Самому Александру
отец раза два туманно говорил о Царском Селе, в котором открывается лицей, но
сразу же уклонялся в описания природы и умолкал.
Иезуиты были вернее, все у них менее официально, а впрочем, и они не верны. Все
должен был решить Василий Львович на месте. Как старый игрок, Сергей Львович
верил в удачу, и вместе самолюбие его было заранее уязвлено.
Он с легкой досадой смотрел теперь на сына - стоил ли сын таких попечений,
забот? Это был сын первой страсти - и вот рос бесчувственным. Иногда по вечерам
он подробно, с житейской мудростью человека, много видевшего, давал сыну
наставления. Постепенно он до тонкостей и мелочей вспомнил Петербург, Невский
проспект, гвардейскую молодость, потерянную карьеру, и ему самому вдруг смерть
захотелось туда, на место несмышленого юнца. Что Сашка найдет в Петербурге?
Зачем ему, в самом деле, понадобился Петербург? Мог бы отлично воспитываться и в
Москве. Скольких трудов стоит ему воспитание детей!
Было, однако же, поздно менять.
Со вздохом и горечью давал он сыну наставления:
- Саек в Гостином дворе и пирожков отнюдь не покупай. Тебя обступят купцы и
станут кричать: "Саек, саек горячих!" Эти сайки - яд, и я однажды чуть не умер
от них.
- На Невском проспекте, помни, ты можешь встретить государя, он, говорят, нынче
каждый день гуляет по Невскому проспекту. Завидя его, ты должен стать вот так и
поклониться вот так.
Сергей Львович учил Сашку кланяться и оставался недоволен.
- Так, а не так!
Он побывал в герольдии: и там толстяк Сонцев выдал свидетельство Александру в
том, что он происходит из древнего дворянского рода Пушкиных, коего герб внесен
в общий гербовник. Судьба Александра была устроена. Сергей Львович сделал для
сына все, что мог, и временно забыл о нем.
Во всем этом и сестрицы - Анна, а за нею и Лизета - принимали участие. Анна
Львовна недаром читала "Утренник прекрасного пола", который был ее настольной
книгой. Он был очень удобен: в конце книжки шли чистые разграфленные листы -
одна графа для визитов и посещений, балов, другая - для записи карт, выигрыша и
проигрыша, а третья - самая большая - для записи анекдотов и острых слов. Анна
Львовна довольно регулярно вела эти записи. В анекдоты она помещала все сведения
о женской неверности по Москве, а в отдел острых слов - изречения своих братьев.
Первый отдел книжки "Славные женщины" - был любимым ее чтением. Ужасные нравы
Поппеи, Фульвии и Клеопатры были ей знакомы. Цезония, или Милония, которую
наглец Калигула показывал приближенным в виде Венеры, нагою и увенчанной розами,
- всегда вызывала ее сожаление. Но тут же был помещен обзор героинь более тихого
нрава, и среди них императрица Катерина I, пожертвовавшая для выкупа своего
супруга из плена от турков все свои украшения. Анна Львовна стремилась играть в
среде родных именно такую роль, роль спасительницы.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Прошел май, прошел июнь, а Василий Львович все никак не мог тронуться в путь.
Сергей Львович боялся напомнить ему - неравно раздумал. Александр томился и
часто просыпался среди ночи в холодном поту. Француз, желая блеснуть познаниями
питомца, морил его вокабулами и правилами арифметическими. Александр был рассеян
и дик. Время шло медленно.
Наконец, когда уже кончился июль, Василий Львович объявил, что едет. Был
назначен день отъезда.
В этот день Арина встала пораньше; все было давно починено, заштопано, уложено.
Учебные книжки, которые брал с собою Александр Сергеевич, она разложила
поровней, чтоб не развалились при тряске; на окне нашла она забытый томик и,
подумав, тоже сунула его в чемодан. Томик был - мадригалы Вольтера. Потом
осторожно сняла с полок Сергея Львовича самые малые книжечки в кожаных
переплетах - Александр Сергеевич ими более всего занимался, да и книжечки были
махонькие. Сергей Львович давным-давно не подходил к полкам. Она уложила
тихонько в чемодан и эти книжечки, числом не меньше двадцати.
- Кому здесь нужно, - проворчала она сурово, но не без робости.
Книжки были самого веселого свойства: Пирон, Грекур, Грессе, новейшие анекдоты.
Александр Сергеевич, читая их, всегда посмеивался.
- Все веселее будет, - решила она. Ей не сиделось. Сбегала на кухню, где жарили
телятину на дорогу; еще раз почистила платье.
Больше делать было нечего, и она пригорюнилась. Заглянула тихонько в дверь:
Александр Сергеевич спал спокойно и ровно. Такая беспечность поразила ее.
- Молод, совсем дите еще, - сказала она Никите, - на кого посылают-то.
Никита не любил с нею разговаривать, почитая женщин вообще бестолковыми.
- Для образования, - сказал он неохотно.
- Для образования, - повторила с сердцем Арина, - у чужих людей! Плох был мусье,
что ли?
Монфор как воспитатель произвел на Арину самое отрадное впечатление.
Никита не счел нужным ей возражать.
- Всякий обидит, - сказала Арина и поднесла передник к глазам.
- Мусье не обижает, - ровно возразил Никита.
Дворня терпеть не могла Руссло.
- Все дома, - сказала Арина.
Никита махнул рукой и пошел.
Было жаркое утро, солнце припекало. Мать, отец, тетки сидели чинные, притихшие и
смотрели на отъезжающего косвенным, посторонним взглядом. Арина стояла бледная,
ни кровинки. На пороге она перекрестила его и пошептала - он не расслышал.
Сердце его сжалось.
Уезжали они по Тверской дороге.
Провожали их до самой заставы.
Василий Львович, осмотрев коляску, остался недоволен и разбранил смотрителя.
Таково было обыкновение всех путешественников.
В самый миг расставанья Анна Львовна, смотря не на племянника, а на братьев,
вручила Сашке запечатанный конверт.
- Здесь сто рублей, это тебе на орехи, - сказала она значительно, - смотри не
оброни.
Сергей Львович всплеснул руками и нежно попенял сестре. Она расточительна.
Василий Львович был заметно удивлен. Он сказал, что берет деньги на сбережение;
взял конверт, который Александр держал в руках, не зная, что с ним делать, и
положил в карман.
Анна Львовна осталась довольна впечатлением, произведенным на братьев. Сашка
поблагодарил, но, казалось, не был тронут или поражен. Ничего другого, впрочем,
она от него и не ожидала.
Ямщик уселся, колокольцы залились, и он уехал.
На повороте Василий Львович обратил на него важный взгляд свой - юный птенец
впервые покидал отеческих пенатов. И обомлел: глаза юнца горели, рот был
полуоткрыт со странным выражением, которого Василий Львович не мог понять; ему
показалось, что юнец смеется.
ЮРИЯ ТЫНЯНОВ
ПУШКИН
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЛИЦЕЙ
День министра кончался.
Сегодня он не ездил ни в Государственный совет, ни во дворец к государю. После
обеда были у него посетители; последний посетитель, незаметный чиновник
секретной экспедиции, передал ему молча пакет и удалился. Этот посетитель обычно
не задерживался.
Немец-секретарь, бесшумно заглядывая в дверь, видел громадную сутулую спину
министра. Он писал, неподвижно сидя, и по спине секретарь знал - к кому: к
государю. Так шло час и два. Без остановок и промедления, как машина, исписывал
он ровным круглым почерком лист за листом. Тишина стояла в доме: он требовал
тишины абсолютной, нерушимой. Большие английские часы методически ходили. В
мягких туфлях сердито передвигалась по дому старая хозяйка, мистрис Стифенс.
Десять лет назад, когда он был экспедитором, незначительным чиновником, умерла
после родов его жена-англичанка. Не взглянув на ребенка, он ушел из дому и
пропадал две недели. Он не был на погребении жены, и все считали его погибшим.
Вернулся он домой в виде истерзанном, мокрый и грязный. Глаза его блуждали. Из
всех живых существ он замечал только свою дочь. Он молчал с месяц, а потом стал
ходить в должность. Он никогда не заходил в комнату покойной. Сердце его было
разбито, и жизнь, казалось, кончена. В действительности она только начиналась.
Теперь ему было сорок лет, он был министр и государственный секретарь. На деле
все государство, за исключением дел военных, лежало на нем. Власть его была
обширна, и границы ее стали теряться. У него было много врагов: его кляло
дворянство, проклинали чиновники, боялись и ненавидели придворные. Он жил теперь
на Сергиевской улице, в небольшом двухэтажном доме, куда переехал после смерти
жены. Дом был уютный, с английскою мебелью. Кабинет наверху невелик; тут же на
кожаном диване он и спал. Окна кабинета выходили на пустой замерзший Таврический
сад; приземистый дворец Потемкина, уже четверть века необитаемый, с
заколоченными окнами, виднелся из-за деревьев. Только иногда, в именины
Александра, Константина, Елизаветы, дворец вдруг оживал и далеко светился. Все
дорожки бывали тогда в саду расчищены, по саду снова гуляли нарядные люди,
посматривая на Сергиевскую улицу с разнообразными чувствами. Потом именины, дни
тезоименитств кончались, окна надолго заколачивались; снег заносил дворец
Потемкина, как пустой театр, в котором представление кончилось, а бродячая
труппа уехала.
Он жил в стороне от света, вдалеке от движения и никого не принимал. Изредка,
посещали министра ближайшие приятели: горнозаводчик Лазарев, откупщик Перетц.
Лазарев был предприимчивый и сильный армянин, осевший со всем своим родом и
близкими в Москве, в переулке, оттого назвавшемся Армянским. В последнее время
он был занят мыслью об устройстве обширного восточного училища для своих
соотечественников и часто советовался с министром. Перетц был столь изворотлив и
смел по финансовой части, что часто забавлял министра неожиданными мыслями.
Наконец он перестал писать и разом встал.
Он был высок ростом, с длинными руками, ширококостый. Лицо его было белое, лоб
покатый, а глаза полузакрытые, китайские. Он бережно сравнял листы, запер их в
секретер и, позвонив в колокольчик, велел позвать к себе секретаря.
Франц Иваныч, личный секретарь, явился.
- Илличевский прибыл?
- Два дня как приехал и сегодня просился принять. Завтра, как слышно, уезжает.
- Илличевского бы сегодня не нужно.
- Невозможно отменить, не обидев.
- Франц Иваныч, милый друг, - сказал министр, - распорядись вином; мне нужен
портвейн добрый, но обыкновенный. В прошлый раз прислал Бергин портвейн
чрезвычайный. Такого не требуется. Он невкусен. А шато-марго всем надоело. Я не
знаю, для чего он стал слишком разборчив.
Министр улыбнулся. Улыбка его была влажная: десны с крепкими желтыми зубами
обнажились.
Сегодня вечером он ждал гостей. Илличевский, однокашник его по семинарии, был
назначен томским губернатором и отправлялся к месту служения.
Министр положил громадную руку на листы.
- Подумайте и изберите другого докладчика, со штилем несколько грамотным;
посмотрите, что пришлось сделать с сим.
Длинные узкие листы были согнуты пополам; написанное писарскою рукою до сгиба
было все, по строкам, ровно зачеркнуто, а рядом - на другой половине листа - все
написано самим министром.
- Ищем год и найти не можем. Не о штиле приходится думать, но о простой связи.
- Экие чудаки, - сказал министр с сожалением.
- Я покорно прошу вас переменить ваших людей, - сказал вдруг Франц Иваныч
потише. Оба помолчали.
- Говорите, - сказал министр другим голосом.
- Достоверно, что Лаврентий сулил вчера графа Кочубея камердинеру сто рублей,
чтобы узнать, куда граф ездит по вечерам. Он шпион.
Министр и секретарь опять замолчали.
- Я с охотою отпустил бы, - сказал министр скучным голосом, -
...Поділитися у соцмережах
