Жанр: Классика
Записки охотника
... оврага, как вдруг где-то далеко в равнине раздался звонкий
голос мальчика. "Антропка! Антропка-а-а!.." - кричал он с упорным и
слезливым отчаянием, долго, долго вытягивая последний слог.
Он умолкал на несколько мгновений и снова принимался кричать. Голос его
звонко разносился в неподвижном, чутко дремлющем воздухе. Тридцать раз, по
крайней мере, прокричал он имя Антропки, как вдруг с противоположного конца
поляны, словно с другого света, принесся едва слышный ответ:
- Чего-о-о-о-о?
Голос мальчика тотчас с радостным озлоблением закричал:
- Иди сюда, черт леши-и-и-ий!
- Заче-е-е-ем? - ответил тот спустя долгое время.
- А затем, что тебя тятя высечь хочи-и-и-т, - поспешно прокричал первый
голос.
Второй голос более не откликнулся, а мальчик снова принялся взывать к
Антропке. Возгласы его, более и более редкие и слабые, долетали еще до моего
слуха, когда уже стало совсем темно и я огибал край леса, окружающего мою
деревеньку и лежащего в четырех верстах от Колотовки...
"Антропка-а-а!" - все еще чудилось в воздухе, наполненном тенями ночи.
Иван Сергеевич Тургенев. Мой сосед Радилов
(Из цикла "Записки охотника")
---------------------------------------------------------------------
Книга: И.С.Тургенев. "Записки охотника"
Издательство "Народная асвета", Минск, 1977
OCR SellCheck: Zmiy (zdd@chat.ru), 25 декабря 2001
---------------------------------------------------------------------
...Осенью вальдшнепы часто держатся в старинных липовых садах. Таких
садов у нас в Орловской губернии довольно много. Прадеды наши при выборе
места для жительства, непременно отбивали десятины две хорошей земли под
фруктовый сад с липовыми аллеями. Лет через пятьдесят, много семьдесят, эти
усадьбы, "дворянские гнезда", понемногу исчезали с лица земли, дома сгнивали
или продавались на своз, каменные службы превращались в груды развалин,
яблони вымирали и шли на дрова, заборы и плетни истреблялись. Одни липы
по-прежнему росли себе на славу и теперь, окруженные распаханными полями,
гласят нашему ветреному племени о "прежде почивших отцах и братиях".
Прекрасное дерево - такая старая липа... Ее щадит даже безжалостный топор
русского мужика. Лист на ней мелкий, могучие сучья широко раскинулись во все
стороны, вечная тень под ними.
Однажды, скитаясь с Ермолаем по полям за куропатками, завидел я в
стороне заброшенный сад и отправился туда. Только что я вошел в опушку,
вальдшнеп со стуком поднялся из куста, - я выстрелил, и в то же мгновенье, в
нескольких шагах от меня, раздался крик: испуганное лицо молодой девушки
выглянуло из-за деревьев и тотчас скрылось. Ермолай подбежал ко мне. "Что вы
здесь стреляете: здесь живет помещик".
Не успел я ему ответить, не успела собака моя с благородной важностью
донести до меня убитую птицу, как послышались проворные шаги, и человек
высокого росту, с усами, вышел из чаши и с недовольным видом остановился
передо мной. Я извинился, как мог, назвал себя и предложил ему птицу,
застреленную в его владениях.
- Извольте, - сказал он мне с улыбкой, - я приму вашу дичь, но только с
условием: вы у нас останетесь обедать.
Признаться, я не очень обрадовался его предложению, но отказаться было
невозможно.
- Я здешний помещик и ваш сосед, Радилов, может, слыхали, - продолжал
мой новый знакомый. - Сегодня воскресенье, и обед у меня, должно быть, будет
порядочный, а то бы я вас не пригласил.
Я отвечал, что отвечают в таких случаях, и отправился вслед за ним.
Недавно расчищенная дорожка скоро вывела нас из липовой рощи мы вошли в
огород. Между старыми яблонями и разросшимися кустами крыжовника пестрели
круглые бледно-зеленые кочаны капусты хмель винтами обвивал высокие
тычинки тесно торчали на грядах бурые прутья, перепутанные засохшим
горохом большие плоские тыквы словно валялись на земле огурцы желтели
из-под запыленных угловатых листьев вдоль плетня качалась высокая крапива
в двух или трех местах кучами росли: татарская жимолость, бузина, шиповник -
остатки прежних "клумб". Возле небольшой сажалки, наполненной красноватой и
слизистой водой, виднелся колодезь, окруженный лужицами. Утки хлопотливо
плескались и ковыляли в этих лужицах собака, дрожа всем телом и жмурясь,
грызла кость на поляне пегая корова тут же лениво щипала траву, изредка
закидывая хвост на худую спину. Дорожка повернула в сторону из-за толстых
ракит и берез глянул на нас старенький, серый домик с тесовой крышей и
кривым крылечком. Радилов остановился.
- Впрочем, - сказал он, добродушно и прямо посмотрев мне в лицо, - я
теперь раздумал может быть, вам вовсе не хочется заходить ко мне: в таком
случае...
Я не дал ему договорить и уверил его, что мне, напротив, очень приятно
будет у него отобедать.
- Ну, как знаете.
Мы вошли в дом. Молодой малый, в длинном кафтане из синего толстого
сукна, встретил нас на крыльце. Радилов тотчас приказал ему поднести водки
Ермолаю мой охотник почтительно поклонился спине великодушного дателя. Из
передней, заклеенной разными пестрыми картинами, завешенной клетками, вошли
мы в небольшую комнатку - кабинет Радилова. Я снял свои охотничьи доспехи,
поставил ружье в угол малый в длиннополом сюртуке хлопотливо обчистил меня.
- Ну, теперь пойдемте в гостиную, - ласково проговорил Радилов, - я вас
познакомлю с моей матушкой.
Я пошел за ним. В гостиной, на середнем диване, сидела старушка
небольшого росту, в коричневом платье и белом чепце, с добреньким и
худеньким лицом, робким и печальным взглядом.
- Вот, матушка, рекомендую: сосед наш ***.
Старушка привстала и поклонилась мне, не выпуская из сухощавых рук
толстого гарусного ридикюля в виде мешка.
- Давно вы пожаловали в нашу сторону? - спросила она слабым и тихим
голосом, помаргивая глазами.
- Нет-с, недавно.
- Долго намерены здесь остаться?
- Думаю, до зимы.
Старушка замолчала.
- А вот это, - подхватил Радилов, указывая мне на человека высокого и
худого, которого я при входе в гостиную не заметил, - это Федор Михеич...
Ну-ка, Федя, покажи свое искусство гостю. Что ты забился в угол-то?
Федор Михеич тотчас поднялся со стула, достал с окна дрянненькую
скрыпку, взял смычок - не за конец, как следует, а за середину, прислонил
скрыпку к груди, закрыл глаза и пустился в пляс, напевая песенку и пиликая
по струнам. Ему на вид было лет семьдесят длинный нанковый Сюртук печально
болтался на сухих и костлявых его членах. Он плясал то с удальством
потряхивал, то, словно замирая, Поводил маленькой лысой головкой, вытягивал
жилистую шею, топотал ногами на месте, иногда, с заметным трудом, сгибал
колени. Его беззубый рот издавал дряхлый голос. Радилов, должно быть,
догадался по выражению моего лица, что мне "искусство" Феди не доставляло
большого удовольствия.
- Ну, хорошо, старина, полно, - проговорил он, - можешь пойти наградить
себя.
Федор Михеич тотчас положил скрыпку на окно, поклонился сперва мне, как
гостю, потом старушке, потом Радилову и вышел вон.
- Тоже был помещик, - продолжал мой новый приятель, - и богатый, да
разорился - и вот проживает теперь у меня... А в свое время считался первым
по губернии хватом двух жен от мужей увез, песельников держал, сам певал и
плясал мастерски... Но не прикажете ли водки? Ведь уж обед на столе.
Молодая девушка, та самая, которую я мельком видел в саду, вошла в
комнату.
- А вот и Оля! - заметил Радилов, слегка, отвернув голову. - Прошу
любить и жаловать... Ну, пойдемте обедать.
Мы отправились в столовую, сели. Пока мы шли из гостиной и садились,
Федор Михеич, у которого от "награды" глазки засияли и нос слегка покраснел,
пел: "Гром победы раздавайся!" Ему поставили особый прибор в углу на
маленьком столике без салфетки. Бедный старик не мог похвалиться
опрятностью, и потому его постоянно держали в некотором отдалении от
общества. Он перекрестился, вздохнул и начал есть, как акула. Обед был
действительно недурен и, в качестве воскресного, не обошелся без трепещущего
желе и испанских ветров (пирожного). За столом Радилов, который лет десять
служил в армейском пехотном полку и в Турцию ходил, пустился в рассказы я
слушал его со вниманием и украдкой наблюдал за Ольгой. Она не очень была
хороша собой но решительное и спокойное выражение ее лица, ее широкий белый
лоб, густые волосы и, в особенности, карие глаза, небольшие, но умные, ясные
и живые, поразили бы и всякого другого на моем месте. Она как будто следила
за каждым словом Радилова не участие, - страстное внимание изображалось на
ее лице. Радилов, по летам, мог бы быть ее отцом он говорил ей "ты", но я
тотчас догадался, что она не была его дочерью. В течение разговора он
упомянул о своей покойной жене - "ее сестра", - прибавил он, указав на
Ольгу. Она быстро покраснела и опустила глаза. Радилов помолчал и переменил
разговор. Старушка во весь обед не произнесла слова, сама почти ничего не
ела и меня не потчевала. Ее черты дышали каким-то боязливым и безнадежным
ожиданьем, той старческой грустью, от которой так мучительно сжимается
сердце зрителя. К концу обеда Федор Михеич начал было "славить" хозяев и
гостя, но Радилов взглянул на меня и попросил его замолчать старик провел
рукой по губам, заморгал глазами, поклонился и присел опять, но уже на самый
край стула. После обеда мы с Радиловым отправились в его кабинет.
В людях, которых сильно и постоянно занимает одна мысль или одна
страсть, заметно что-то общее, какое-то внешнее сходство в обращенье, как бы
ни были, впрочем, различны их качества, способности, положение в свете и
воспитание. Чем более я наблюдал за Радиловым, тем более мне казалось, что
он принадлежал к числу таких людей. Он говорил о хозяйстве, об урожае,
покосе, о войне, уездных сплетнях и близких выборах, говорил без
принужденья, даже с участьем, но вдруг вздыхал и опускался в кресла, как
человек, утомленный тяжкой работой, проводил рукой по лицу. Вся душа его,
добрая и теплая, казалось, была проникнута насквозь, пресыщена одним
чувством. Меня поражало уже то, что я не мог в нем открыть страсти ни к еде,
ни к вину, ни к охоте, ни к курским соловьям, ни к голубям, страдающим
падучей болезнью, ни к русской литературе, ни к иноходцам, ни к венгеркам,
ни к карточной и биллиардной игре, ни к танцевальным вечерам, ни к поездкам
в губернские и столичные города, ни к бумажным фабрикам и свекло-сахарным
заводам, ни к раскрашенным беседкам, ни к чаю, ни к доведенным до разврата
пристяжным, ни даже к толстым кучерам, подпоясанным под самыми мышками, к
тем великолепным кучерам, у которых. Бог знает почему, от каждого движения
шеи глаза косятся и лезут вон... "Что ж это за помещик наконец!" - думал я.
А между тем он вовсе не прикидывался человеком мрачным и своею судьбою
недовольным напротив, от него так и веяло неразборчивым благоволеньем,
радушьем и почти обидной готовностью сближенья с каждым встречным и
поперечным. Правда, вы в то же самое время чувствовали, что подружиться,
действительно сблизиться он ни с кем не мог, и не мог не оттого, что вообще
не нуждался в других людях, а оттого, что вся жизнь его ушла на время
внутрь. Вглядываясь в Радилова, я никак не мог себе представить его
счастливым ни теперь, ни когда-нибудь. Красавцем он тоже не был но в его
взоре, в улыбке, во всем его существе таилось что-то чрезвычайно
привлекательное, - именно таилось. Так, кажется, и хотелось бы узнать его
получше, полюбить его. Конечно, в нем иногда высказывался помещик и степняк
но человек он все-таки был славный.
Мы начали было толковать с ним о новом уездном предводителе, как вдруг
у двери раздался голос Ольги: "Чай готов". Мы пошли в гостиную. Федор Михеич
по-прежнему сидел в своем уголку, между окошком и дверью, скромно подобрав
ноги. Мать Радилова вязала чулок. Сквозь открытые окна из саду веяло осенней
свежестью и запахом Яблоков. Ольга хлопотливо разливала чай. Я с большим
вниманием смотрел на нее теперь, чем за обедом. Она говорила очень мало, как
вообще все уездные девицы, но в ней, по крайней мере, я не замечал желанья
сказать что-нибудь хорошее, вместе с мучительным чувством пустоты и
бессилия она не вздыхала, словно от избытка неизъяснимых ощущений, не
закатывала глаза под лоб, не улыбалась мечтательно и неопределенно. Она
глядела спокойно и равнодушно, как человек, который отдыхает от большого
счастья или от большой тревоги. Ее походка, ее движенья были решительны и
свободны. Она мне очень нравилась.
Мы с Радиловым опять разговорились. Я уже не помню, каким путем мы
дошли до известного замечанья: как часто самые ничтожные вещи производят
большее впечатление на людей, чем самые важные.
- Да, - промолвил Радилов, - это я испытал на себе. Я, вы знаете, был
женат. Не долго... три года моя жена умерла от родов. Я думал, что не
переживу ее я был огорчен страшно, убит, но плакать не мог - ходил словно
шальной. Ее, как следует, одели, положили на стол - вот в этой комнате.
Пришел священник дьячки пришли, стали петь, молиться, курить ладаном я
клал земные поклоны и хоть бы слезинку выронил. Сердце у меня словно
окаменело и голова тоже, - и весь я отяжелел. Так прошел первый день. Верите
ли? Ночью я заснул даже. На другое утро вошел я к жене, - дело было летом,
солнце освещало ее с ног до головы, да так ярко. Вдруг я увидел... (Здесь
Радилов невольно вздрогнул.) Что вы думаете? Глаз у нее не совсем был
закрыт, и по этому глазу ходила муха... Я повалился, как сноп, и, как
опомнился, стал плакать, плакать - унять себя не мог...
Радилов замолчал. Я посмотрел на него, потом на Ольгу... Ввек мне не
забыть выражения ее лица. Старушка положила чулок на колени, достала из
ридикюля платок и украдкой утерла слезу. Федор Михеич вдруг поднялся,
схватил свою скрыпку и хриплым и диким голосом затянул песенку. Он желал,
вероятно, развеселить нас но мы все вздрогнули от его первого звука, и
Радилов попросил его успокоиться.
- Впрочем, - продолжал он, - что было, то было прошлого не воротишь,
да и наконец... все к лучшему в здешнем мире, как сказал, кажется, Во-лтер,
- прибавил он поспешно.
- Да, - возразил я, - конечно. Притом всякое несчастье можно перенести,
и нет такого скверного положения, из которого нельзя было бы выйти.
- Вы думаете? - заметил Радилов. - Что ж, может быть, вы правы. Я,
помнится, в Турции лежал в госпитале, полумертвый: у меня была гнилая
горячка. Ну, помещением похвалиться не могли, - разумеется, дело военное, -
и то еще славу Богу! Вдруг к нам еще приводят больных, - куда их положить?
Лекарь туда, сюда, - нет места. Вот подошел он ко мне, спрашивает фельдшера:
"Жив?" Тот отвечает: "Утром был жив". Лекарь нагнулся, слышит: дышу. Не
вытерпел приятель. "Ведь экая натура-то дура, - говорит, - ведь вот умрет
человек, ведь непременно умрет, а все скрипит, тянет, только место занимает
да другим мешает". - "Ну, - подумал я про себя, плохо тебе, Михайло
Михайлыч..." А вот выздоровел и жив до сих пор, как изволите видеть. Стало
быть, вы правы.
- Во всяком случае я прав, - отвечал я. - Если б вы даже и умерли, вы
все-таки вышли бы из вашего скверного положения.
- Разумеется, разумеется, - прибавил он, внезапно и сильно ударив рукою
по столу... - Стоит только решиться... Что толку в скверном положении?.. К
чему медлить, тянуть...
Ольга быстро встала и вышла в сад.
- Ну-ка, Федя, плясовую! - воскликнул Радилов.
Федя вскочил, пошел по комнате той щеголеватой, особенной поступью,
какою выступает известная "коза" около ручного медведя, и запел: "Как у
наших у ворот..."
У подъезда раздался стук беговых дрожек, и через несколько мгновений
вошел в комнату старик высокого росту, плечистый и плотный, однодворец
Овсяников... Но Овсяников такое замечательное и оригинальное лицо, что мы, с
позволения читателя, поговорим о нем в другом отрывке. А теперь я от себя
прибавлю только то, что на другой же день мы с Ермолаем чем свет отправились
на охоту, а с охоты домой, что через неделю я опять зашел к Радилову, но не
застал ни его, ни Ольги дома, а через две недели узнал, что он внезапно
исчез, бросил мать, уехал куда-то с своей золовкой. Вся губерния
взволновалась и заговорила об этом происшествии, и я только тогда
окончательно понял выражение Ольгина лица во время рассказа Радилова. Не
одним состраданием дышало оно тогда: оно пылало также ревностью.
Перед моим отъездом из деревни я посетил старушку Радилову. Я нашел ее
в гостиной она играла с Федором Михеичем в дурачки.
- Имеете вы известие от вашего сына? - спросил я ее наконец.
Старушка заплакала. Я уже более не расспрашивал ее о Радилове.
Иван Сергеевич Тургенев. Смерть
(Из цикла "Записки охотника")
---------------------------------------------------------------------
Книга: И.С.Тургенев. "Записки охотника"
OCR SellCheck: Zmiy (zdd@chat.ru), 25 декабря 2001
---------------------------------------------------------------------
У меня есть сосед, молодой хозяин и молодой охотник. В одно прекрасное
июльское утро заехал я к нему верхом с предложением отправиться вместе на
тетеревов. Он согласился. "Только, - говорит, - поедемте по моим мелочам, к
Зуше я кстати посмотрю Чаплыгино вы знаете, мой дубовый лес? У меня его
рубят". - "Поедемте". Он велел оседлать лошадь, надел зеленый сюртучок с
бронзовыми пуговицами, изображавшими кабаньи головы, вышитый гарусом ягдташ,
серебряную флягу, накинул на плечо новенькое французское ружье, не без
удовольствия повертелся перед зеркалом и кликнул свою собаку Эсперанс,
подаренную ему кузиной, старой девицей с отличным сердцем, но без волос. Мы
отправились. Мой сосед взял с собою десятского Архипа, толстого и
приземистого мужика с четвероугольным лицом и допотопно развитыми скулами,
да недавно нанятого управителя из остзейских губерний, юношу лет
девятнадцати, худого, белокурого, подслеповатого, со свислыми плечами и
длинной шеей, г. Готдиба фон-дер-Кока. Мой сосед сам недавно вступил во
владение имением. Оно досталось ему в наследство от тетки, статской
советницы Кардон-Катаевой, необыкновенно толстой женщины, которая, даже лежа
в постеле, продолжительно и жалобно кряхтела. Мы въехали в "мелоча". "Вы
меня здесь подождите на полянке", - промолвил Ардалион Михайлыч (мой сосед),
обратившись к своим спутникам. Немец поклонился, слез с лошади, достал из
кармана книжку, кажется, роман Иоганны Шопенгауэр, и присел под кустик
Архип остался на солнце и в течение часа не шевельнулся. Мы покружили по
кустам и не нашли ни одного выводка. Ардалион Михайлыч объявил, что он
намерен отправиться в лес. Мне самому в тот день что-то не верилось в успех
охоты: я тоже поплелся вслед за ним. Мы вернулись на полянку. Немец заметил
страницу, встал, положил кишу в карман и сел, не без труда, на свою куцую,
бракованную кобылу, которая визжала и подбрыкивала от малейшего
прикосновения Архип встрепенулся, задергал разом обоими поводьями, заболтал
ногами и сдвинул наконец с места свою ошеломленную и придавленную лошаденку.
Мы поехали.
Лес Ардалиона Михайлыча с детства был мне знаком. Вместе с моим
французским гувернером m-r Deire Fleury, добрейшим человеком (который,
впрочем, чуть было навсегда не испортил моего здоровья, заставляя меня по
вечерам пить лекарство Леруа), часто хаживал я в Чаплыгино. Весь этот лес
состоял из каких-нибудь двух- или трехсот огромных дубов и ясеней. Их
статные, могучие стволы великолепно чернели на золотисто-прозрачной зелени
орешников и рябин поднимаясь выше, стройно рисовались на ясной лазури и там
уже раскидывали шатром свои широкие узловатые сучья ястреба, кобчики,
пустельги со свистом носились над неподвижными верхушками, пестрые дятлы
крепко стучали по толстой коре звучный напев черного дрозда внезапно
раздавался в густой листве вслед за переливчатым криком иволги внизу, в
кустах, чирикали и пели малиновки, чижи и пеночки зяблики проворно бегали
по дорожкам беляк прокрадывался вдоль опушки, осторожно "костыляя"
красно-бурая белка резво прыгала от дерева к дереву и вдруг садилась,
поднявши хвост над головой. В траве, около высоких муравейников, под легкой
тенью вырезных красивых листьев папоротника, цвели фиалки и ландыши, росли
сыроежки, волнянки, грузди, дубовики, красные мухоморы на лужайках, между
широкими кустами, алела земляника... А что за тень в лесу была! В самый жар,
в полдень - ночь настоящая: тишина, запах, свежесть... Весело проводил я
время в Чаплыгине, и оттого, признаюсь, не без грустного чувства въехал я
теперь в слишком знакомый мне лес. Губительная, бесснежная зима 40-го года
не пощадила старых моих друзей - дубов и ясеней засохшие, обнаженные,
кое-где покрытые чахоточной зеленью, печально высились они над молодой
рощей, которая "сменила их, не заменив"*. Иные, еще обросшие листьями внизу,
словно с упреком и отчаянием поднимали кверху свои безжизненные, обломанные
ветви у других из листвы, еще довольно густой, хотя не обильной, не
избыточной по-прежнему, торчали толстые, сухие, мертвые сучья с иных уже
кора долой спадала иные наконец вовсе повалились и гнили, словно трупы, на
земле. Кто бы мог это предвидеть - тени, в Чаплыгине тени нигде нельзя было
найти! Что, думал я, глядя на умирающие деревья: чай, стыдно и горько вам?..
Вспомнился мне Кольцов:
______________
* В 40-м году, при жесточайших морозах, до самого конца декабря не
выпало снегу зеленя все вымерзли, и много прекрасных дубовых лесов погубила
эта безжалостная зима. Заменить их трудно: производительная сила земли
видимо скудеет на "заказанных" (с образами обойденных) пустырях, вместо
прежних благородных деревьев, сами собою вырастают березы да осины а иначе
разводить рощи у нас не умеют. (Прим. И.С.Тургенева.)
Где ж девалася
Речь высокая,
Сила гордая,
Доблесть царская?
Где ж теперь твоя
Мочь зеленая?..
- Как же это, Ардалион Михайлыч, - начал я, - отчего ж эти деревья на
другой же год не срубили? Ведь за них теперь против прежнего десятой доли не
дадут.
Он только плечами пожал.
- Спросили бы тетушку, - а купцы приходили, деньги приносили,
приставали.
- Mei Gott! Mei Gott! - восклицал на каждом шагу фон-дер-Кок. - Што
са шалость! што са шалость!
- Какая шалость? - с улыбкой заметил мой сосед.
- То ист как шалко, я спасать хотеллл. (Известно, что все немцы,
одолевшие наконец нашу букву "люди", удивительно на нее напирают.)
Особенно возбуждали его сожаление лежавшие на земле дубы - и
действительно: иной бы мельник дорого за них заплатил. Зато десятский Архип
сохранял спокойствие невозмутимое и не горевал нисколько напротив, он даже
не без удовольствия через них перескакивал и кнутиком по ним постегивал.
Мы пробирались на место рубки, как вдруг, вслед за шумом упавшего
дерева, раздался крик и говор, и через несколько мгновений нам навстречу из
чащи выскочил молодой мужик, бледный и растрепанный.
- Что такое? куда ты бежишь? - спросил его Ардалион Михайлыч.
Он тотчас остановился.
- Ах батюшка, Ардалион Михайлыч, беда! Что такое?
- Максима, батюшка, деревом пришибло.
- Каким это образом?.. Подрядчика Максима?
- Подрядчика, батюшка. Стали мы ясень рубить, а он стоит да смотрит...
Стоял, стоял, да и пойди за водой к колодцу: слышь, пить захотелось. Как
вдруг ясень затрещит да прямо на него. Мы кричим ему: беги, беги, беги...
Ему бы в сторону броситься, а он возьми да прямо и побеги... заробел, знать.
Ясень-то его верхними сучьями и накрыл. И отчего так скоро повалился, -
Господь его знает... Разве сердцевина гнила была.
- Ну, и убило Максима?
- Убило, батюшка.
- До смерти?
- Нет, батюшка, еще жив, - да что: ноги и руки ему перешибло. Я вот за
Селиверстычем бежал, за лекарем.
Ардалион Михайлыч приказал десятскому скакать в деревню за
Селиверстычем, а сам крупной рысью поехал вперед на осечки... Я за ним.
Мы нашли бедного Максима на земле. Человек десять мужиков стояло около
него. Мы слезли с лошадей. Он почти не стонал, изредка раскрывал и расширял
глаза, словно с удивлением глядел кругом и покусывал посиневшие губы...
Подбородок у него дрожал, волосы прилипли ко лбу, грудь поднималась неровно:
он умирал. Легкая тень молодой липы тихо скользила по его лицу.
Мы нагнулись к нему. Он узнал Ардалиона Михайлыча.
- Батюшка, - заговорил он едва внятно, - за попом... послать...
прикажите... Господь... меня наказал... ноги, руки, все перебито...
сегодня... воскресенье... а я... а я... вот... ребят-то не распустил.
Он помолчал. Дыханье ему спирало.
- Да деньги мои... жене... жене дайте... за вычетом... вот Онисим
знает... кому я... что должен...
- Мы за лекарем послали, Максим, - заговорил мой сосед, - может быть,
ты еще и не умрешь.
Он раскрыл было глаза и с усилием поднял брови и веки.
- Нет, умру. Вот... вот подступает, вот она, вот... Простите мне,
ребята, коли в чем...
- Бог тебя простит, Максим Андреич, - глухо заговорили мужики в один
голос и шапки сняли, - прости ты нас.
Он вдруг отчаянно потряс головой, тоскливо выпятил грудь и опустился
опять.
- Нельзя же ему, однако, тут умирать, - воскликнул Ардалион Михайлыч, -
ребята, давайте-ка вон с телеги рогожку, снесем
...Закладка в соц.сетях
