Жанр: Классика
Записки охотника
...ая
так знакома всем людям, говорящим или поющим перед собранием. Подле него
стоял мужчина лет сорока, широкоплечий, широкоскулый, с низким лбом, узкими
татарскими глазами, коротким и плоским носом, четвероугольным подбородком и
черными блестящими волосами, жесткими, как щетина. Выражение его смуглого с
свинцовым отливом лица, особенно его бледных губ, можно было бы назвать
почти свирепым, если б оно не было так спокойно-задумчиво. Он почти не
шевелился и только медленно поглядывал кругом, как бык из-под ярма. Одет он
был в какой-то поношенный сюртук с медными гладкими пуговицами старый
черный шелковый платок окутывал его огромную шею. Звали его Диким-Барином.
Прямо против него, на лавке под образами, сидел соперник Яшки - рядчик из
Жиздры. Это был невысокого роста плотный мужчина лет тридцати, рябой и
курчавый, с тупым вздернутым носом, живыми карими глазками и жидкой
бородкой. Он бойко поглядывал кругом, подсунув под себя руки, беспечно
болтал и постукивал ногами, обутыми в щегольские сапоги с оторочкой. На нем
был новый тонкий армяк из серого сукна с плисовым воротником, от которого
резко отделялся край алой рубахи, плотно застегнутой вокруг горла. В
противоположном углу, направо от двери, сидел за столом какой-то мужичок в
узкой изношенной свите, с огромной дырой на плече. Солнечный свет струился
жидким желтоватым потоком сквозь запыленные стекла двух небольших окошек и,
казалось, не мог победить обычной темноты комнаты: все предметы были
освещены скупо, словно пятнами. Зато в ней было почти прохладно, и чувство
духоты и зноя, словно бремя, свалилось у меня с плеч, как только я
переступил порог.
Мой приход - я это мог заметить - сначала несколько смутил гостей
Николая Иваныча но, увидев, что он поклонился мне, как знакомому человеку,
они успокоились и уже более не обращали на меня внимания. Я спросил себе
пива и сел в уголок, возле мужичка в изорванной свите.
- Ну, что ж! - возопил вдруг Обалдуй, выпив духом стакан вина и
сопровождая свое восклицание теми странными размахиваниями рук, без которых
он, по-видимому, не произносил ни одного слова. - Чего еще ждать? Начинать
так начинать. А? Яша?..
- Начинать, начинать, - одобрительно подхватил Николай Иваныч.
- Начнем, пожалуй, - хладнокровно и с самоуверенной улыбкой промолвил
рядчик, - я готов.
- И я готов, - с волнением произнес Яков.
- Ну, начинайте, ребятки, начинайте, - пропищал Моргач.
Но несмотря на единодушно изъявленное желание, никто не начинал рядчик
даже не приподнялся с лавки, - все словно ждали чего-то.
- Начинай! - угрюмо и резко проговорил Дикий-Барин.
Яков вздрогнул. Рядчик встал, осунул кушак и откашлялся.
- А кому начать? - спросил, он слегка изменившимся голосом у
Дикого-Барина, который все продолжал стоять неподвижно посередине комнаты,
широко расставив толстые ноги и почти по локоть засунув могучие руки в
карманы шаровар.
- Тебе, тебе, рядчик, - залепетал Обалдуй, - тебе, братец.
Дикий-Барин посмотрел на него исподлобья. Обалдуй слабо пискнул,
замялся, глянул куда-то в потолок, повел плечами и умолк.
- Жеребий кинуть, - с расстановкой произнес Дикий-Барин, - да осьмуху
на стойку.
Николай Иваныч нагнулся, достал, кряхтя, с полу осьмуху и поставил ее
на стол.
Дикий-Барин глянул на Якова и промолвил: "Ну!"
Яков зарылся у себя в карманах, достал грош и наметил его зубом. Рядчик
вынул из-под полы кафтана новый кожаный кошелек, не торопясь распутал шнурок
и, насыпав множество мелочи на руку, выбрал новенький грош. Обалдуй
подставил свой затасканный картуз с обломанным и отставшим козырьком Яков
кинул в него свой грош, рядчик - свой.
- Тебе выбирать, - проговорил Дикий-Барин, обратившись к Моргачу.
Моргач самодовольно усмехнулся, взял картуз в обе руки и начал его
встряхивать.
Мгновенно воцарилась глубокая тишина: гроши слабо звякали, ударяясь
друг о друга. Я внимательно поглядел кругом: все лица выражали напряженное
ожидание сам Дикий-Барин прищурился мой сосед, мужичок в изорванной
свитке, и тот даже с любопытством вытянул шею. Моргач запустил руку в картуз
и достал рядчиков грош все вздохнули. Яков покраснел, а рядчик провел рукой
по волосам.
- Ведь я же говорил, что тебе, - воскликнул Обалдуй, - я ведь говорил.
- Ну, ну, не "циркай"!* - презрительно заметил Дикий-Барин. - Начинай,
- продолжал он, качнув головой на рядчика.
______________
* Циркают ястреба, когда они чего-нибудь испугаются. (Прим.
И.С.Тургенева.)
- Какую же мне песню петь? - спросил рядчик, приходя в волненье.
- Какую хочешь, - отвечал Моргач. - Какую вздумается, ту и пой.
- Конечно, какую хочешь, - прибавил Николай Иваныч, медленно складывая
руки на груди. - В этом тебе указу нету. Пой какую хочешь да только пой
хорошо а мы уж потом решим по совести.
- Разумеется, по совести, - подхватил Обалдуй и полизал край пустого
стакана.
- Дайте, братцы, откашляться маленько, - заговорил рядчик, перебирая
пальцами вдоль воротника кафтана.
- Ну, ну, не прохлаждайся - начинай! - решил Дикий-Барин и потупился.
Рядчик подумал немного, встряхнул головой и выступил вперед. Яков
впился в него глазами...
Но прежде, чем я приступлю к описанию самого состязания, считаю не
липшим сказать несколько слов о каждом из действующих лип моего рассказа.
Жизнь некоторых из них была уже мне известна, когда я встретился с ними в
Притынном кабачке о других я собрал сведения впоследствии.
Начнем с Обалдуя. Настоящее имя этого человека было Евграф Иванов но
никто во всем околотке не звал его иначе как Обалдуем, и он сам величал себя
тем же прозвищем: так хорошо оно к нему пристало. И действительно, оно как
нельзя лучше шло к его незначительным, вечно встревоженным чертам. Это был
загулявший, холостой дворовый человек, от которого собственные господа
давным-давно отступились и который, не имея никакой должности, не получая ни
гроша жалованья, находил, однако, средство каждый день покутить на чужой
счет. У него было множество знакомых, которые поили его вином и чаем, сами
не зная зачем, потому что он не только не был в обществе забавен, но даже,
напротив, надоедал всем своей бессмысленной болтовней, несносной
навязчивостью, лихорадочными телодвижениями и беспрестанным неестественным
хохотом. Он не умел ни петь, ни плясать отроду не сказал не только умного,
даже путного слова: все "лотошил" да врал что ни попало - прямой Обалдуй! И
между тем ни одной попойки на сорок верст кругом не обходилось без того,
чтобы его долговязая фигура не вертелась тут же между гостями, - так уж к
нему привыкли и переносили его присутствие как неизбежное зло. Правда,
обходились с ним презрительно, но укрощать его нелепые порывы умел один
Дикий-Барин.
Моргач нисколько не походил на Обалдуя. К нему тоже шло названье
Моргача, хотя он глазами не моргал более других людей известное дело:
русский народ на прозвища мастер. Несмотря на мое старанье выведать
пообстоятельнее прошедшее этого человека, в жизни его остались для меня - и,
вероятно, для многих других - темные пятна, места, как выражаются книжники,
покрытые глубоким мраком неизвестности. Я узнал только, что он некогда был
кучером у старой бездетной барыни, бежал со вверенной ему тройкой лошадей,
пропадал целый год и, должно быть, убедившись на деле в невыгодах и
бедствиях бродячей жизни, вернулся сам, но уже хромой, бросился в ноги своей
госпоже и, в течение нескольких лет примерным повеленьем загладив свое
преступленье, понемногу вошел к ней в милость, заслужил наконец ее полную
доверенность, попал в приказчики, а по смерти барыни, неизвестно каким
образом, оказался отпущенным на волю, приписался в мещане, начал снимать у
соседей бакши, разбогател и живет теперь припеваючи. Это человек опытный,
себе на уме, не злой и не добрый, а более расчетливый это тертый калач,
который знает людей и умеет ими пользоваться. Он осторожен и в то же время
предприимчив, как лисица болтлив, как старая женщина, и никогда не
проговаривается, а всякого другого заставит высказаться впрочем, не
прикидывается простачком, как это делают иные хитрецы того же десятка, да
ему и трудно было бы притворяться: я никогда не видывал более проницательных
и умных глаз, как его крошечные, лукавые "гляделки"*. Они никогда не смотрят
просто - все высматривают да подсматривают. Моргач иногда по целым неделям
обдумывает какое-нибудь, по-видимому, простое предприятие, а то вдруг
решится на отчаянно смелое дело кажется, тут ему и голову сломить...
смотришь - все удалось, все как по маслу пошло. Он счастлив и верит в свое
счастье, верит приметам. Он вообще очень суеверен. Его не любят, потому что
ему самому ни до кого дела нет, но уважают. Все его семейство состоит из
одного сынишки, в котором он души не чает и который, воспитанный таким
отцом, вероятно, пойдет далеко. "А Моргачонок в отца вышел", - уже и теперь
говорят о нем вполголоса старики, сидя на завалинках и толкуя меж собой в
летние вечера и все понимают, что это значит, и уже не прибавляют ни слова.
______________
* Орловцы называют глаза гляделками, так же как рот едалом. (Прим.
И.С.Тургенева.)
Об Якове-Турке и рядчике нечего долго распространяться. Яков,
прозванный Турком, потому что действительно происходил от пленной турчанки,
был по душе - художник во всех смыслах этого слова, а по званию - черпальщик
на бумажной фабрике у купца что же касается до рядчика, судьба которого,
признаюсь, мне осталась неизвестной, то он показался мне изворотливым и
бойким городским мещанином. Но о Диком-Барине стоит поговорить несколько
поподробнее.
Первое впечатление, которое производил на вас вид этого человека, было
чувство какой-то грубой, тяжелой, но неотразимой силы. Сложен он был
неуклюже, "сбитнем", как говорят у нас, но от него так и несло несокрушимым
здоровьем, и - странное дело - его медвежеватая фигура не была лишена
какой-то своеобразной грации, происходившей, может быть, от совершенно
спокойной уверенности в собственном могуществе. Трудно было решить с первого
разу, к какому сословию принадлежал этот Геркулес он не походил ни на
дворового, ни на мещанина, ни на обеднявшего подьячего в отставке, ни на
мелкопоместного разорившегося дворянина - псаря и драчуна: он был уж точно
сам по себе. Никто не знал, откуда он свалился к нам в уезд поговаривали,
что происходил он от однодворцев и состоял будто где-то прежде на службе но
ничего положительного об этом не знали да и от кого было и узнавать, - не
от него же самого: не было человека более молчаливого и угрюмого. Также
никто не мог положительно сказать, чем он живет он никаким ремеслом не
занимался, ни к кому не ездил, не знался почти ни с кем, а деньги у него
водились правда, небольшие, но водились. Вел он себя не то что скромно, - в
нем вообще не было ничего скромного, - но тихо он жил, словно никого вокруг
себя не замечал и решительно ни в ком не нуждался. Дикий-Барин (так его
прозвали настоящее же его имя было Перевлесов) пользовался огромным
влиянием во всем округе ему повиновались тотчас и с охотой, хотя он не
только не имел никакого права приказывать кому бы то ни было, но даже сам не
изъявлял малейшего притязания на послушание людей, с которыми случайно
сталкивался. Он говорил - ему покорялись сила всегда свое возьмет. Он почти
не пил вина, не знался с женщинами и страстно любил пение. В этом человеке
было много загадочного казалось, какие-то громадные силы угрюмо покоились в
нем, как бы зная, что раз поднявшись, что сорвавшись раз на волю, они должны
разрушить и себя и все, до чего ни коснутся и я жестоко ошибаюсь, если в
жизни этого человека не случилось уже подобного взрыва, если он, наученный
опытом и едва спасшись от гибели, неумолимо не держал теперь самого себя в
ежовых рукавицах. Особенно поражала меня в нем смесь какой-то врожденной,
природной свирепости и такого же врожденного благородства, - смесь, которой
я не встречал ни в ком другом.
Итак, рядчик выступил вперед, закрыл до половины глаза и запел
высочайшим фальцетом. Голос у него был довольно приятный и сладкий, хотя
несколько сиплый он играл и вилял этим голосом, как юлою, беспрестанно
заливался и переливался сверху вниз и беспрестанно возвращался к верхним
нотам, которые выдерживал и вытягивал с особенным стараньем, умолкал и потом
вдруг подхватывал прежний напев с какой-то залихватской, заносистой удалью.
Его переходы были иногда довольно смелы, иногда довольно забавны: знатоку
они бы много доставили удовольствия немец пришел бы от них в негодование.
Это был русский teore di grazia, teor leger*. Пел он веселую плясовую
песню, слова которой, сколько я мог уловить сквозь бесконечные украшения,
прибавленные согласные и восклицания, были следующие:
Распашу я, молода-молоденька,
Землицы маленько
Я посею? молода-молоденька,
Цветика аленька.
______________
* лирический тенор (итал. и франц.).
Он пел все слушали его с большим вниманьем. Он, видимо, чувствовал,
что имеет дело с людьми сведущими, и потому, как говорится, просто лез из
кожи. Действительно, в наших краях знают толк в пении, и недаром село
Сергиевское, на большой орловской дороге, славится во всей России своим
особенно приятным и согласным напевом. Долго рядчик пел, не возбуждая
слишком сильного сочувствия в своих слушателях ему недоставало поддержки,
хора наконец, при одном особенно удачном переходе, заставившем улыбнуться
самого Дикого-Барина, Обалдуй не выдержал и вскрикнул от удовольствия. Все
встрепенулись. Обалдуй с Моргачом начали вполголоса подхватывать,
подтягивать, покрикивать: "Лихо!.. Забирай, шельмец!.. Забирай, вытягивай,
аспид! Вытягивай еще! Накаливай еще, собака ты этакая, пес!.. Погуби Ирод
твою душу!" и пр. Николай Иваныч из-за стойки одобрительно закачал головой
направо и налево. Обалдуй наконец затопал, засеменил ногами и задергал
плечиком, а у Якова глаза так и разгорелись, как уголья, и он весь дрожал
как лист и беспорядочно улыбался. Один Дикий-Барин не изменился в лице и
по-прежнему не двигался с места но взгляд его, устремленный на рядчика,
несколько смягчился, хотя выражение губ оставалось презрительным. Ободренный
знаками всеобщего удовольствия, рядчик совсем завихрился и уж такие начал
отделывать завитушки, так защелкал и забарабанил языком, так неистово
заиграл горлом, что, когда наконец, утомленный, бледный и облитый горячим
потом, он пустил, перекинувшись назад всем телом, последний замирающий
возглас, - общий, слитный крик ответил ему неистовым взрывом. Обалдуй
бросился ему на шею и начал душить его своими длинными, костлявыми руками
на жирном лице Николая Иваныча выступила краска, и он словно помолодел Яков
как сумасшедший закричал: "Молодец, молодец!" Даже мой сосед, мужик в
изорванной свите, не вытерпел и, ударив кулаком по столу, воскликнул: "Ага!
хорошо, черт побери, хорошо!" - и с решительностью плюнул в сторону.
- Ну, брат, потешил! - кричал Обалдуй, не выпуская изнеможенного
рядчика из своих объятий, - потешил, нечего сказать! Выиграл, брат, выиграл!
Поздравляю - осьмуха твоя! Яшке до тебя далеко... Уж я тебе говорю:
далеко... А ты мне верь! (И он снова прижал рядчика к своей груди.)
- Да пусти же его пусти, неотвязная... - с досадой заговорил Моргач, -
дай ему присесть на лавку-то вишь, он устал... Экой ты фофан, братец,
право, фофан! Что пристал, словно банный лист?
- Ну что ж, пусть садится, а я за его здоровье выпью, - сказал Обалдуй
и подошел к стойке. - На твой счет, брат, - прибавил он, обращаясь к
рядчику.
Тот кивнул головой, сел на лавку, достал из шапки полотенце и начал
утирать лицо а Обалдуй с торопливой жадностью выпил стакан и, по привычке
горьких пьяниц, крякая, принял грустно-озабоченный вид.
- Хорошо поешь, брат, хорошо, - ласково заметил Николай Иваныч. - А
теперь за тобой очередь, Яша: смотри, не сробей. Посмотрим, кто кого,
посмотрим... А хорошо поет рядчик, ей-Богу хорошо.
- Очинна хорошо, - заметила Николай Иванычева жена и с улыбкой
поглядела на Якова.
- Хорошо-га! - повторил вполголоса мой сосед.
- А, заворотень-полеха!* - завопил вдруг Обалдуй и, подойдя к мужичку с
дырой на плече, уставился на него пальцем, запрыгал и залился дребезжащим
хохотом. - Полеха! полеха! Га, баде паняй**, заворотень! Зачем пожаловал,
заворотень? - кричал он сквозь смех.
______________
* Полехами называются обитатели Южного Полесья, длинной лесной полосы,
начинающейся на границе Волховского и Жиздринского уездов. Они отличаются
многими особенностями в образе жизни, нравах и языке. Заворотнями же их
зовут за подозрительный и тугой нрав. (Прим. И.С.Тургенева.)
** Полехи прибавляют почти к каждому слову восклицания: "га!" и
"баде!". "Паняй" вместо погоняй. (Прим. И.С.Тургенева.)
Бедный мужик смутился и уже собрался было встать да уйти поскорей, как
вдруг раздался медный голос Дикого-Барина:
- Да что ж это за несносное животное такое? - произнес он, скрыпнув
зубами.
- Я ничего, - забормотал Обалдуй, - я ничего... я так...
- Ну, хорошо, молчать же! - возразил Дикий-Барин. - Яков, начинай!
Яков взялся рукой за горло.
- Что, брат, того... что-то... Гм... Не знаю, право, что-то того...
- Ну, полно, не робей. Стыдись!.. чего вертишься?.. Пой, как Бог тебе
велит.
И Дикий-Барин потупился, выжидая.
Яков помолчал, взглянул кругом и закрылся рукой. Все так и впились в
него глазами, особенно рядчик, у которого на лице, сквозь обычную
самоуверенность и торжество успеха, проступило невольное, легкое
беспокойство. Он прислонился к стене и опять положил под себя обе руки, но
уже не болтал ногами. Когда же наконец Яков открыл свое лицо - оно было
бледно, как у мертвого глаза едва мерцали сквозь опущенные ресницы. Он
глубоко вздохнул и запел... Первый звук его голоса был слаб и неровен и,
казалось, не выходил из его груди, но принесся откуда-то издалека, словно
залетел случайно в комнату. Странно подействовал этот трепещущий, звенящий
звук на всех нас мы взглянули друг на друга, а жена Николая Иваныча так и
выпрямилась. За этим первым звуком последовал другой, более твердый и
протяжный, но все еще видимо дрожащий, как струна, когда, внезапно прозвенев
под сильным пальцем, она колеблется последним, быстро замирающим колебаньем,
за вторым - третий, и, понемногу разгорячаясь и расширяясь, полилась
заунывная песня. "Не одна во поле дороженька пролегала", - пел он, и всем
нам сладко становилось и жутко. Я, признаюсь, редко слыхивал подобный голос:
он был слегка разбит и звенел, как надтреснутый он даже сначала отзывался
чем-то болезненным но в нем была и неподдельная глубокая страсть, и
молодость, и сила, и сладость, и какая-то увлекательно-беспечная, грустная
скорбь. Русская, правдивая, горячая душа звучала и дышала в нем и так и
хватала вас за сердце, хватала прямо за его русские струны. Песнь росла,
разливалась. Яковом, видимо, овладевало упоение: он уже не робел, он
отдавался весь своему счастью голос его не трепетал более - он дрожал, но
той едва заметной внутренней дрожью страсти, которая стрелой вонзается в
душу слушателя, и беспрестанно крепчал, твердел и расширялся. Помнится, я
видел однажды, вечером, во время отлива, на плоском песчаном берегу моря,
грозно и тяжко шумевшего вдали, большую белую чайку: она сидела неподвижно,
подставив шелковистую грудь алому сиянью зари, и только изредка медленно
расширяла свои длинные крылья навстречу знакомому морю, навстречу низкому,
багровому солнцу: я вспомнил о ней, слушая Якова. Он пел, совершенно позабыв
и своего соперника, и всех нас, но, видимо, поднимаемый, как бодрый пловец
волнами, нашим молчаливым, страстным участьем. Он пел, и от каждого звука
его голоса веяло чем-то родным и необозримо широким, словно знакомая степь
раскрывалась перед вами, уходя в бесконечную даль. У меня, я чувствовал,
закипали на сердце и поднимались к глазам слезы глухие, сдержанные рыданья
внезапно поразили меня... Я оглянулся - жена целовальника плакала, припав
грудью к окну. Яков бросил на нее быстрый взгляд и залился еще звонче, еще
слаще прежнего Николай Иваныч потупился, Моргач отвернулся Обалдуй, весь
разнеженный, стоял, глупо разинув рот серый мужичок тихонько всхлипывал в
уголку, с горьким шепотом покачивая головой и по железному лицу
Дикого-Барина, из-под совершенно надвинувшихся бровей, медленно прокатилась
тяжелая слеза рядчик поднес сжатый кулак ко лбу и не шевелился... Не знаю,
чем бы разрешилось всеобщее томленье, если б Яков вдруг не кончил на
высоком, необыкновенно тонком звуке - словно голос у него оборвался. Никто
не крикнул, даже не шевельнулся все как будто ждали, не будет ли он еще
петь но он раскрыл глаза, словно удивленный нашим молчаньем, вопрошающим
взором обвел всех кругом и увидал, что победа была его...
- Яша, - проговорил Дикий-Барин, положил ему руку на плечо и - смолк.
Мы все стояли как оцепенелые. Рядчик тихо встал и подошел к Якову.
"Ты... твоя... ты выиграл", - произнес он наконец с трудом и бросился вон из
комнаты.
Его быстрое, решительное движение как будто нарушило очарованье: все
вдруг заговорили шумно, радостно. Обалдуй подпрыгнул кверху, залепетал,
замахал руками, как мельница крыльями Моргач, ковыляя, подошел к Якову и
стал с ним целоваться Николай Иваныч приподнялся и торжественно объявил,
что прибавляет от себя еще осьмуху пива Дикий-Барин посмеивался каким-то
добрым смехом, которого я никак не ожидал встретить на его лице серый
мужичок то и дело твердил в своем уголку, утирая обоими рукавами глаза,
щеки, нос и бороду: "А хорошо, ей-Богу хорошо, ну, вот будь я собачий сын,
хорошо!", а жена Николая Иваныча, вся раскрасневшаяся, быстро встала и
удалилась. Яков наслаждался своей победой, как дитя все его лицо
преобразилось особенно его глаза так и засияли счастьем. Его потащили к
стойке он подозвал к ней расплакавшегося серого мужичка, послал
целовальникова сынишку за рядчиком, которого, однако, тот не сыскал, и
начался пир. "Ты еще нам споешь, ты до вечера нам петь будешь", - твердил
Обалдуй, высоко поднимая руки.
Я еще раз взглянул на Якова и вышел. Я не хотел остаться - я боялся
испортить свое впечатление. Но зной был нестерпим по-прежнему. Он как будто
висел над самой землей густым тяжелым слоем на темно-синем небе, казалось,
крутились какие-то мелкие, светлые огоньки сквозь тончайшую, почти черную
пыль. Все молчало было что-то безнадежное, придавленное в этом глубоком
молчании обессиленной природы. Я добрался до сеновала и лег на только что
скошенную, но уже почтя высохшую траву. Долго я не мог задремать долго
звучал у меня в ушах неотразимый голос Якова... Наконец жара и усталость
взяли, однако же, свое, и я заснул мертвым сном. Когда я проснулся, - все
уже потемнело вокруг разбросанная трава сильно пахла и чуть-чуть отсырела
сквозь тонкие жерди полураскрытой крыши слабо мигали бледные звездочки. Я
вышел. Заря уже давно погасла, и едва белел на небосклоне ее последний след
но в недавно раскаленном воздухе сквозь ночную свежесть чувствовалась езде
теплота, и грудь все еще жаждала холодного дуновенья. Ветра не было, не было
и туч небо стояло кругом все чистое и прозрачно-темное, тихо мерцая
бесчисленными, но чуть видными звездами. По деревне мелькали огоньки из
недалекого, ярко освещенного кабака несся нестройный, смутный гам, среди
которого, мне казалось, я узнавал голос Якова. Ярый смех по временам
поднимался оттуда взрывом. Я подошел к окошку и приложился лицом к стеклу. Я
увидел невеселую, хотя пеструю и живую картину: все было пьяно - все,
начиная с Якова. С обнаженной грудью сидел он на лавке и, напевая осиплым
голосом какую-то плясовую, уличную песню, лениво перебирал и щипал струны
гитары. Мокрые волосы клочьями висели над его страшно побледневшим лицом.
Посередине кабака Обалдуй, совершенно "развинченный" и без кафтана,
выплясывал вперепрыжку перед мужиком в сероватом армяке мужичок, в свою
очередь, с трудом топотал и шаркал ослабевшими ногами и, бессмысленно
улыбаясь сквозь взъерошенную бороду, изредка помахивал одной рукой, как бы
желая сказать: "Куда ни шло!" Ничего не могло быть смешней его лица как он
ни вздергивал кверху свои брови, отяжелевшие веки не хотели подняться, а так
и лежали на едва заметных, посоловелых, но сладчайших глазках. Он находился
в том милом состоянии окончательно подгулявшего человека, когда всякий
прохожий, заглянув ему в лицо, непременно скажет: "Хорош, брат, хорош!"
Моргач, весь красный как рак и широко раздув ноздри, язвительно посмеивался
из угла один Николай Иваныч как и следует истинному целовальнику, сохранял
свое неизменное хладнокровие. В комнату набралось много новых лиц но
Дикого-Барина я в ней не видал.
Я отвернулся и быстрыми шагами стал спускаться с холма, на котором
лежит Колотовка. У подошвы этого холма расстилается широкая равнина
затопленная мглистыми волнами вечернего тумана, она казалась еще необъятней
и как будто сливалась с потемневшим небом. Я сходил большими шагами по
дороге вдоль
...Закладка в соц.сетях
