Жанр: Классика
Записки охотника
... повернулся назад, выкарабкался вон из
оврага... и побежал. Но недолго слышался стук его копыт. Поднявшийся ветер
мешал и застилал все звуки.
В свою очередь, Чертопханов медленно выбрался из оврага, достиг опушки
и поплелся по дороге домой. Он был недоволен собою тяжесть, которую он
чувствовал в голове, в сердце, распространилась по всем членам он шел
сердитый, темный, неудовлетворенный, голодный, словно кто обидел его, отнял
у него добычу, пищу...
Самоубийце, которому помешали исполнить его намерение, знакомы подобные
ощущения.
Вдруг что-то толкнуло его сзади, между плеч. Он оглянулся...
Малек-Адель стоял посреди дороги. Он пришел следом за своим хозяином, он
тронул его мордой... доложил о себе...
- А! - закричал Чертопханов, - ты сам, сан за смертью пришел! Так на
же!
В мгновенье ока он выхватил пистолет, взвел курок, приставил дуло ко
лбу Малек-Аделя, выстрелил...
Бедная лошадь шарахнулась в сторону, взвилась на дыбы, отскочила шагов
на десять и вдруг грузно рухнула и захрипела, судорожно валяясь по земле...
Чертопханов зажал себе уши обеими руками и побежал. Колени подгибались
под ним. И хмель, и злоба, в тупая самоуверенность - все вылетело разом.
Осталось одно чувство стыда и безобразия - да сознание, сознание
несомненное, что на этот раз он и с собой покончил.
Недель, шесть спустя казачок Перфишка почел долгом остановить
проезжавшего мимо бессоновской усадьбы станового пристава.
- Чего тебе? - спросил блюститель порядка.
- Пожалуйте, ваше благородие, к нам в дом, - ответил казачок с низким
поклоном, - Пантелей Еремеич, кажись, умирать собираются так вот я и боюсь.
- Как? умирать? - переспросил становой.
- Точно так-с. Сперва они кажинный день водку кушали, а теперь вот в
постель слегли, и уж оченно они худы стали. Я так полагаю, они теперь и
понимать-то ничего не понимают. Без языка совсем.
Становой слез с телеги.
- Что же ты, за священником, по крайней мере, сходил? Исповедался твой
барин? Причастился?
- Никак нет-с.
Становой нахмурился.
- Как же ты это так, братец? Разве этак можно, а? иль ты не знаешь, что
за это... ответственность бывает большая, а?
- Да я их и третьего дня и вчерась спрашивал, - подхватил оробевший
казачок, - не прикажете ли, говорю, Пантелей Еремеич, за священником
сбегать? "Молчи, говорит, дурак. Не в свое дело не суйся". А сегодня, как я
стал, докладывать, - только посмотрели на меня да усом повели.
- И много он пил водки? - спросил становой.
- Дюже много! Да вы уж сделайте милость, ваше благородие, пожалуйте к
ним в комнату.
- Ну, веди! - проворчал становой и последовал за Перфишкой.
Удивительное зрелище его ожидало.
В задней комнате дома, сырой и темной, на убогой кровати, покрытой
конскою попоной, с лохматой буркой вместо подушки, лежал Чертопханов, уже не
бледный, а изжелта-зеленый, как бывают мертвецы, со ввалившимися глазами под
глянцевитыми веками, с заостренным, но все еще красноватым носом над
взъерошенными усами. Лежал он одетый в неизменный свой архалук с патронами
на груди и в черкесские синие шаровары. Папаха с малиновым верхом закрывала
ему лоб до самых бровей. В одной руке Чертопханов держал охотничью нагайку,
в другой - шитый кисет, последний подарок Маши. На столе возле кровати стоял
пустой штоф а в головах, пришпиленные булавками к стене, виднелись два
акварельных рисунка: на одном, сколько можно было понять, был представлен
толстый человек с гитарой в руках - вероятно, Недопюскин другой изображал
скачущего всадника... Лошадь походила на тех сказочных животных, которых
рисуют дети на стенах и заборах но старательно оттушеванные яблоки ее масти
и патроны на груди всадника, острые носки его сапогов и громадные усы не
оставляли места сомнению: этот рисунок долженствовал изобразить Пантелея
Еремеича верхом на Малек-Аделе.
Изумленный становой не знал, что предпринять. Мертвая тишина
царствовала в комнате. "Да уж он скончался", - подумал он и, возвысив голос,
промолвил:
- Пантелей Еремеич! А, Пантелей Еремеич!
Тогда произошло нечто необыкновенное. Глаза Чертопханова медленно
раскрылись, потухшие зрачки двинулись сперва справа налево, потом слева
направо, остановились на посетителе, увидали его... Что-то замерцало в их
тусклой белизне, подобие взора в них проявилось посиневшие губы постепенно
расклеились, и послышался сиплый, уж точно гробовой голос:
- Столбовой дворянин Пантелей Чертопханов умирает кто может ему
препятствовать? Он никому не должен, ничего не требует... Оставьте его,
люди! Идите!
Рука с нагайкой попыталась приподняться... Напрасно! Губы опять
склеились, глаза закрылись - и по-прежнему лежал Чертопханов на своей
жесткой кровати вытянувшись как пласт и сдвинув подошвы.
- Дай знать, когда скончается, - шепнул, выходя из комнаты, становой
Перфишке, - а за попом, я полагаю, сходить и теперь можно. Надо ж порядок
соблюсти, особоровать его.
Перфишка в тот же день сходил за попом а на следующее утро ему
пришлось дать знать становому: Пантелей Еремеич скончался в ту же ночь.
Когда его хоронили, гроб его провожали два человека: казачок Перфишка
да Мошель Лейба. Весть о кончине Чертопханова каким-то образом дошла до жида
- и он не преминул отдать последний долг своему благодетелю.
Иван Сергеевич Тургенев. Контора
(Из цикла "Записки охотника")
---------------------------------------------------------------------
Книга: И.С.Тургенев. "Записки охотника"
Издательство "Народная асвета", Минск, 1977
OCR SellCheck: Zmiy (zdd@chat.ru), 25 декабря 2001
---------------------------------------------------------------------
Дело было осенью. Уже несколько часов бродил я с ружьем по полям и,
вероятно, прежде вечера не вернулся бы в постоялый двор на большой Курской
дороге, где ожидала меня моя тройка, если б чрезвычайно мелкий и холодный
дождь, который с самого утра, не хуже старой девки, неугомонно и безжалостно
приставал ко мне, не заставил меня наконец искать где-нибудь поблизости хотя
временного убежища. Пока я еще соображал, в какую сторону пойти, глазам моим
внезапно представился низкий шалаш возле поля, засеянного горохом. Я подошел
к шалашу, заглянул под соломенный намет и увидал старика до того дряхлого,
что мне тотчас же вспомнился тот умирающий козел, которого Робинзон нашел в
одной из пещер своего острова. Старик сидел на корточках, жмурил свои
потемневшие маленькие глаза и торопливо, но осторожно, наподобие зайца (у
бедняка не было ни одного зуба), жевал сухую и твердую горошину,
беспрестанно перекатывая ее со стороны на сторону. Он до того погрузился в
свое занятие, что не заметил моего прихода.
- Дедушка! а дедушка! - проговорил я.
Он перестал жевать, высоко поднял брови и с усилием открыл глаза.
- Чего? - прошамшил он сиплым голосом.
- Где тут деревня близко? - спросил я.
Старик опять пустился жевать. Он меня не расслушал. Я повторил свой
вопрос громче прежнего.
- Деревня?.. да тебе что надо?
- А вот от дождя укрыться.
- Чего?
- От дождя укрыться.
- Да! (Он почесал свой загорелый затылок.) Ну, ты, тово, ступай, -
заговорил он вдруг, беспорядочно размахивая руками, - во... вот, как мимо
леска пойдешь, - вот как пойдешь - тут те и будет дорога ты ее-то брось,
дорогу-то, да все направо забирай, все забирай, все забирай, все забирай...
Ну, там те и будет Ананьеве. А то и в Ситовку пройдешь.
Я с трудом понимал старика. Усы ему мешали, да и язык плохо
повиновался.
- Да ты откуда? - спросил я его.
- Чего?
- Откуда ты?
- Из Ананьева.
- Что ж ты тут делаешь?
- Чего?
- Что ты делаешь тут?
- А сторожем сижу.
- Да что ты стережешь?
- А горох.
Я не мог не рассмеяться.
- Да помилуй, сколько тебе лет?
- А Бог знает.
- Чай, ты плохо видишь?
- Чего?
- Видишь плохо, чай?
- Плохо. Бывает так, что ничего не слышу.
- Так где ж тебе сторожем-то быть, помилуй?
- А про то старшие знают.
"Старшие!" - подумал я и не без сожаления поглядел на бедного старика.
Он ощупался, достал из-за пазухи кусок черствого хлеба и принялся сосать,
как дитя, с усилием втягивая и без того впалые щеки.
Я пошел в направлении леска, повернул направо, забирал, все забирал,
как мне советовал старик, и добрался наконец до большого села с каменной
церковью в новом вкусе, то есть с колоннами, и обширным господским домом,
тоже с колоннами. Еще издали, сквозь частую сетку дождя, заметил я избу с
тесовой крышей и двумя трубами, повыше других, по всей вероятности, жилище
старосты, куда я и направил шаги свои, в надежде найти у него самовар, чай,
сахар и не совершенно кислые сливки. В сопровождении моей продрогшей собаки
взошел я на крылечко, в сени, отворил дверь, но, вместо обыкновенных
принадлежностей избы, увидал несколько столов, заваленных бумагами, два
красных шкафа, забрызганные чернильницы, оловянные песочницы в пуд весу,
длиннейшие перья и прочее. На одном из столов сидел малый лет двадцати с
пухлым и болезненным лицом, крошечными глазками, жирным лбом и бесконечными
висками. Одет он был как следует, в серый нанковый кафтан с глянцем на
воротнике и на желудке.
- Чего вам надобно? - спросил он меня, дернув кверху головою, как
лошадь, которая не ожидала, что ее возьмут за морду.
- Здесь приказчик живет... или...
- Здесь главная господская контора, - перебил он меня. - Я вот дежурным
сижу... Разве вы вывеску не видали? На то вывеска прибита.
- А где бы тут обсушиться? Самовар у кого-нибудь на деревне есть?
- Как не быть самоваров, - с важностью возразил малый в сером кафтане,
- ступайте к отцу Тимофею, а не то в дворовую избу, а не то к Назару
Тарасычу, а не то к Аграфене-птишнице.
- С кем ты это говоришь, болван ты этакой? спать не даешь, болван! -
раздался голос из соседней комнаты.
- А вот господин какой-то зашел, спрашивает, где бы обсушиться.
- Какой там господин?
- А не знаю. С собакой и ружьем.
В соседней комнате заскрипела кровать. Дверь отворилась, и вошел
человек лет пятидесяти, толстый, низкого росту, с бычачьей шеей, глазами
навыкате, необыкновенно круглыми щеками и с лоском по всему лицу.
- Чего вам угодно? - спросил он меня.
- Обсушиться.
- Здесь не место.
- Я не знал, что здесь контора а впрочем, я готов заплатить.
- Оно, пожалуй, можно и здесь, - возразил толстяк, - вот, не угодно ли
сюда. (Он повел меня в другую комнату, только не в ту, из которой вышел.)
Хорошо ли здесь вам будет?
- Хорошо... А нельзя ли чаю со сливками?
- Извольте, сейчас. Вы пока извольте раздеться и отдохнуть, а чай сею
минутою будет готов.
- А чье это именье?
- Госпожи Лосняковой, Елены Николаевны.
Он вышел. Я оглянулся. Вдоль перегородки, отделявшей мою комнату от
конторы, стоял огромный кожаный диван два стула, тоже кожаных, с
высочайшими спинками, торчали по обеим сторонам единственного окна,
выходившего на улицу. На стенах, оклеенных зелеными обоями с розовыми
разводами, висели три огромные картины, писанные масляными красками. На
одной изображена была легавая собака с голубым ошейником и надписью: "Вот
моя отрада" у ног собаки текла река, а на противоположном берегу реки под
сосною сидел заяц непомерной величины, с приподнятым ухом. На другой картине
два старика ели арбуз из-за арбуза виднелся в отдалении греческий портик с
надписью: "Храм Удовлетворенья". На третьей картине представлена была
полунагая женщина в лежачем положении e raccourci*, с красными коленями и
очень толстыми пятками. Собака моя, нимало не медля, с сверхъестественными
усилиями залезла под диван и, по-видимому, нашла там много пыли, потому что
расчихалась страшно. Я подошел к окну. Через улицу от господского дона до
конторы, в косвенном направлении, лежали доски: предосторожность весьма
полезная, потому что кругом, благодаря нашей черноземной почве и
продолжительному дождю, грязь была страшная. Около господской усадьбы,
стоявшей к улице задом, происходило, что обыкновенно происходит около
господских усадеб: девки в полинялых ситцевых платьях шныряли взад и вперед
дворовые люди брели по грязи, останавливались и задумчиво чесали свои спины
привязанная лошадь десятского лениво махала хвостом и, высоко задравши
морду, глодала забор курицы кудахтали чахоточные индейки беспрестанно
перекликивались. На крылечке темного и гнилого строения, вероятно бани,
сидел дюжий парень с гитарой и не без удали напевал известный романс:
______________
* в уменьшенном виде (франц.).
Э - я фа пасатыню удаляюсь
Ата прекарасаных седешенеха мест...
и проч.
Толстяк вошел ко мне в комнату.
- Вот вам чай несут, - сказал он мне с приятной улыбкой.
Малый в сером кафтане, конторский дежурный, расположил на старом
ломберном столе самовар, чайник, стакан с разбитым блюдечком, горшок сливок
и связку болховских котелок, твердых, как кремень. Толстяк вышел.
- Что это, - спросил я дежурного, - приказчик?
- Никак нет-с: был главным кассиром-с, а теперь в главные конторщики
произведен.
- Да разве у вас нет приказчиков?
- Никак нет-с. Есть бурмистер, Михаила Викулов, а приказчика нету.
- Так управляющий есть?
- Как же, есть: немец, Линдамандол, Карло Карлыч - только он не
распоряжается.
- Кто ж у вас распоряжается?
- Сама барыня.
- Вот как!.. Что ж, у вас в конторе много народу сидит?
Малый задумался.
- Шесть человек сидит.
- Кто да кто? - спросил я.
- А вот кто: сначала будет Василий Николаевич, главный кассир а то
Петр конторщик, Петров брат Иван конторщик, другой Иван конторщик Коскенкин
Наркизов, тоже конторщик, я вот, - да всех и не перечтешь.
- Чай, у вашей барыни дворни много?
- Нет, не то чтобы много...
- Однако сколько?
- Человек, пожалуй что, полтораста набежит.
Мы оба помолчали.
- Ну что ж, ты хорошо пишешь? - начал я опять.
Малый улыбнулся во весь рот, кивнул головой, сходил в контору и принес
исписанный листок.
- Вот мое писанье, - промолвил он, не переставая улыбаться.
Я посмотрел на четвертушке сероватой бумаги красивым и крупным
почерком был написан следующий
ПРИКАЗ
ОТ ГЛАВНОЙ ГОСПОДСКОЙ ДОМОВОЙ АНАНЬЕВСКОЙ КОНТОРЫ
БУРМИСТРУ МИХАЙЛЕ ВИКУЛОВУ, No 209.
"Приказывается тебе немедленно по получении сего разыскать: кто в
прошлую ночь, в пьяном виде и с неприличными песнями, прошел по Аглицкому
саду и гувернантку мадам Энжени француженку разбудил и обеспокоил? и чего
сторожа глядели, и кто сторожем в саду сидел и таковые беспорядки допустил?
О всем вышепрописанном приказывается тебе в подробности разведать и
немедленно конторе донести.
Главный конторщик Николай Хвостов".
К приказу была приложена огромная гербовая печать с надписью: "Печать
главной господской ананьевской конторы", а внизу стояла приписка: "В
точности исполнить. Елена Лоснякова".
- Это сама барыня приписала, что ли? - спросил я.
- Как же-с, сами: оне всегда сами. А то и приказ девствовать не может.
- Ну, что ж, вы бурмистру пошлете тот приказ?
- Нет-с. Сам придет да прочитает. То есть ему прочтут он ведь грамоте
у нас не знает. (Дежурный опять помолчал.) А что-с, - прибавил он,
ухмыляясь, - ведь хорошо написано-с?
- Хорошо.
- Сочинял-то, признаться, не я. На то Коскенкин мастер.
- Как?.. Разве у вас приказы сперва сочиняются?
- А то как же-с? Не прямо же набело писать.
- А сколько ты жалованья получаешь? - спросил я.
- Тридцать пять рублев и пять рублев на сапоги.
- И ты доволен?
- Известно, доволен. В контору-то у нас не всякий попадает. Мне-то,
признаться, сам Бог велел: у меня дядюшка дворецким служит.
- И хорошо тебе?
- Хорошо-с. Правду сказать, - продолжал он со вздохом, - у купцов,
например, то есть, нашему брату лучше. У купцов нашему брату оченно хорошо.
Вот к нам вечор приехал купец из Венева, - так мне его работник сказывал...
Хорошо, неча сказать, хорошо.
- А что, разве купцы жалованья больше назначают?
- Сохрани Бог! Да он тебя в шею прогонит, коли ты у него жалованья
запросишь. Нет, ты у купца живи на веру да на страх. Он тебя и кормит, и
поит, и одевает, и все. Угодишь ему - еще больше даст... Что твое жалованье!
не надо его совсем... И живет-то купец по простоте, по-русскому,
по-нашенскому: поедешь с ним в дорогу, - он пьет чай, и ты пей чай что он
кушает, то и ты кушай. Купец... как можно: купец не то, что барин. Купец не
блажит ну, осерчает - побьет, да и дело с концом. Не мозжит, не шпыняет...
А с барином беда! Все не по нем: и то нехорошо, и тем не угодил. Подашь ему
стакан с водой или кушанье: "Ах, вода воняет! ах, кушанье воняет!" Вынесешь,
за дверью постоишь да принесешь опять: "Ну вот, теперь хорошо, ну вот,
теперь не воняет". А уж барыни, скажу вам, а уж барыни что!.. или вот еще
барышни!..
- Федюшка! - раздался голос толстяка в конторе.
Дежурный проворно вышел. Я допил стакан чаю, лег на диван и заснул. Я
спал часа два.
Проснувшись, я хотел было подняться, да лень одолела я закрыл глаза,
но не заснул опять. За перегородкой в конторе тихонько разговаривали. Я
невольно стал прислушиваться.
- Тэк-с, тэк-с, Николай Еремеич, - говорил один голос, - тэк-с. Эвтого
нельзя в расчет не принять-с нельзя-с, точно... Гм! (Говорящий кашлянул.)
- Уж поверьте мне, Гаврила Антоныч, - возразил голос толстяка, - уж мне
ли не знать здешних порядков, сами посудите.
- Кому же и знать, Николай Еремеич: вы здесь, можно сказать, первое
лицо-с. Ну, так как же-с? - продолжал незнакомый мне голос. - Чем же мы
порешим, Николай Еремеич? Позвольте полюбопытствовать.
- Да чем порешим, Гаврила Антоныч? От вас, так сказать, дело зависит:
вы, кажется, не охотствуете.
- Помилуйте, Николай Еремеич, что вы-с? Наше дело торговое, купецкое
наше дело купить. Мы на том стоим, Николай Еремеич, можно сказать.
- Восем рублей, - проговорило расстановкою толстяк.
Послышался вздох.
- Николай Еремеич, больно много просить изволите.
- Нельзя, Гаврила Антоныч, иначе поступить как перед Господом Богом
говорю, нельзя.
Наступило молчание.
Я тихонько приподнялся и посмотрел сквозь трещину в перегородке.
Толстяк сидел ко мне спиной. К нему лицом сидел купец, лет сорока, сухощавый
и бледный, словно вымазанный постным маслом. Он беспрестанно шевелил у себя
в бороде и очень проворно моргал глазами и губами подергивал.
- Удивительные, можно сказать, зеленя в нынешнем году-с, - заговорил он
опять, - я все ехал да любовался. От самого Воронежа удивительные пошли,
первый сорт-с, можно сказать.
- Точно, зеленя недурны, - отвечал главный конторщик, - да ведь вы
знаете, Гаврила Антоныч, осень всклочет, а как весна захочет.
- Действительно так, Николай Еремеич: все в Божьей воле совершенную
истину изволили сказать... А никак ваш гость-то проснулся-с.
Толстяк обернулся... прислушался...
- Нет, спит. А впрочем, можно, того...
Он подошел к двери.
- Нет, спит, - повторил он и вернулся на место.
- Ну, так как же, Николай Еремеич? - начал опять купец. - Надо
дельце-то покончить... Так уж и быть, Николай Еремеич, так уж и быть, -
продолжал он, беспрерывно моргая, - две сереньких и беленькую вашей милости,
а там (он кивнул головой на барский двор) шесть с полтиною. По рукам, что
ли?
- Четыре сереньких, - отвечал приказчик.
- Ну, три!
- Четыре сереньких без беленькой.
- Три, Николай Еремеич.
- С половиной три и уж ни копейки меньше.
- Три, Николай Еремеич.
- И не говорите, Гаврила Антоныч.
- Экой несговорчивый какой, - пробормотал купец. - Этак я лучше сам с
барыней покончу.
- Как хотите, - отвечал толстяк, - давно бы так. Что, в самом деле, вам
беспокоиться?.. И гораздо лучше!
- Ну, полно, полно, Николай Еремеич. Уж сейчас и рассердился! Я ведь
эфто так сказал.
- Нет, что ж в самом деле...
- Полно же, говорят... Говорят, пошутил. Ну, возьми свои три с
половиной, что с тобой будешь делать.
- Четыре бы взять следовало, да я, дурак, поторопился, - проворчал
толстяк.
- Так там, в доме-то, шесть с половиною-с, Николай Еремеич, - за шесть
с половиной хлеб отдается?
- Шесть с половиной, уж сказано.
- Ну, так по рукам, Николай Еремеич (купец ударил своими растопыренными
пальцами по ладони конторщика). И с Богом! (Купец встал.) Так я, батюшка
Николай Еремеич, теперь пойду к барыне-с и об себе доложить велю-с, и так уж
я и скажу: Николай Еремеич, дескать, за шесть с полтиною-с порешили-с.
- Так и скажите, Гаврила Антоныч.
- А теперь извольте получить.
Купец вручил приказчику небольшую пачку бумаги, поклонился, тряхнул
головой, взял свою шляпу двумя пальчиками, передернул плечами, придал своему
стану волнообразное движение и вышел, прилично поскрипывая сапожками.
Николай Еремеич подошел к стене и, сколько я мог заметить, начал разбирать
бумаги, врученные купцом. Из двери высунулась рыжая голова с густыми
бакенбардами.
- Ну, что? - спросила голова, - все как следует?
- Все как следует.
- Сколько?
Толстяк с досадой махнул рукой и указал на мою комнату.
- А, хорошо! - возразила голова и скрылась.
Толстяк подошел к столу, сел, раскрыл книгу, достал счеты и начал
откидывать и прикидывать костяшки, действуя не указательным, но третьим
пальцем правой руки: оно приличнее.
Вошел дежурный.
- Что тебе?
- Сидор приехал из Голоплек.
- А! ну, позови его. Постой, постой... Поди сперва посмотри, что тот,
чужой-то барин, спит все или проснулся.
Дежурный осторожно вошел ко мне, в комнату. Я положил голову на ягдташ,
заменявший мне подушку, и закрыл глаза.
- Спит, - прошептал дежурный, вернувшись в контору.
Толстяк проворчал сквозь зубы.
- Ну, позови Сидора, - промолвил он наконец.
Я снова приподнялся. Вошел мужик огромного роста, лет тридцати,
здоровый, краснощекий, с русыми волосами в небольшой курчавой бородой. Он
помолился на образ, поклонился главному конторщику, взял свою шляпу в обе
руки и выпрямился.
- Здравствуй, Сидор, - проговорил толстяк, постукивая счетами.
- Здравствуй, Николай Еремеич.
- Ну что, какова дорога?
- Хороша, Николай Еремеич. Грязновата маленько. (Мужик говорил нескоро
и негромко.)
- Жена здорова?
- Что ей деется!
Мужик вздохнул и ногу выставил. Николай Еремеич заложил перо за ухо и
высморкнулся.
- Что ж, зачем приехал? - продолжал он спрашивать, укладывая клетчатый
платок в карман.
- Да слышь, Николай Еремеич, с нас плотников требуют.
- Ну что ж, нет их у вас, что ли?
- Как им не быть у нас, Николай Еремеич: дача лесная - известно. Да
пора-то рабочая, Николай Еремеич.
- Рабочая пора! То-то, вы охотники на чужих работать, а на свою госпожу
работать не любите... Все едино!
- Работа-то все едино, точно, Николай Еремеич... да что...
- Ну?
- Плата больно... того...
- Мало чего нет! Вишь, как вы избаловались. Поди ты!
- Да и то сказать, Николай Еремеич, работы-то всего на неделю будет, а
продержат месяц. То материалу не хватит, а то и в сад пошлют дорожки
чистить.
- Мало ли чего нет! Сама барыня приказать изволила, так тут нам с тобой
рассуждать нечего.
Сидор замолчал и начал переступать с ноги на ногу.
Николай Еремеич скрутил голову набок и усердно застучал костяшками.
- Наши... мужики... Николай Еремеич... - заговорил наконец Сидор,
запинаясь на каждом слове, - приказали вашей милости... вот тут... будет...
(Он запустил свою ручищу за пазуху армяка и начал вытаскивать оттуда
свернутое полотенце с красными разводами.)
- Что ты, что ты, дурак, с ума сошел, что ли? - поспешно перебил его
толстяк. - Ступай, ступай ко мне в избу, - продолжал он, почти выталкивая
изумленного мужика, - там спроси жену... она тебе чаю даст, я сейчас приду,
ступай. Да небось говорят, ступай.
Сидор вышел вон.
- Экой... медведь! - пробормотал ему вслед главный конторщик, покачал
головой и снова принялся за счеты.
Вдруг крики: "Купря! Купря! Купрю не сшибешь!" - раздались на улице и
на крыльце, и немного спустя вошел в контору человек низенького роста,
чахоточный на вид, с необыкновенно длинным носом, большими неподвижными
глазами и весьма горделивой осанкой. Одет он был в старенький, изорванный
сюртук цвета аделаида, или, как у нас говорится, оделлоида, с плисовым
воротником и крошечными пуговками. Он нес связку дров за плечами. Около него
толпилось человек пять дворовых людей, и все кричали: "Купря! Купрю не
сшибешь! В истопники Купрю произвели, в истопники!" Но человек в сюртуке с
плисовым воротником не обращал ни малейшего внимания на буйство своих
товарищей и нисколько не изменялся в лице. Мерными шагами дошел он до печки,
сбросил свою ношу, приподнялся, достал из заднего кармана табакерку,
вытаращил глаза и начал набивать себе в нос тертый донник, смешанный с
золой.
При входе шумливой ватаги толстяк нахмурил было брови и поднялся с
места но, увидав в чем дело, улыбнулся и только велел не кричать: в
соседней, дескать, комнате охотник спит.
- Какой охотник? - спросили человека два в один голос.
- Помещик.
- А!
- Пускай шумят, - заговорил, растопыря руки, человек с плисовым
воротником, - мне что за дело! Лишь бы меня не трогали. В истопники меня
произвели...
- В истопники! в истопники! - радостно подхватила толпа.
- Барыня приказала, - продолжал он, пожав плечами, - а вы погодите...
вас еще в свинопасы произведут. А что я портной и хороший портной, у первых
мастеров в Москве обучался и на енаралов шил... этого у меня никто не
отнимет. А вы чего храбритесь?.. чего? Из господской власти вышли, что ли?
Вы дармоеды, тунеядцы, больш
...Закладка в соц.сетях
