Жанр: Классика
Записки охотника
...дец
мой так и плывет, пристяжные совершенно, скажу вам, завихрились - вот уж и
кукуевскую церковь видно глядь, ползет по дороге старый зеленый возок, и
лакей на запятках торчит... Барыня, барыня едет! Я было струсил, а
Матрена-то как ударит вожжами по лошадям да как помчится прямо на возок!
Кучер, тот-то, вы понимаете, видит: летит навстречу Алхимерэс какой-то,
хотел, знаете, посторониться, да круто взял, да в сугроб возок-то и
опрокинул. Стекло разбилось - барыня кричит: "Ай, ай, ай! а-й, ай, ай!"
Компаньонка пищит: "Держи, держи!" А мы, давай Бог ноги, мимо. Скачем мы, а
я думаю: худо будет, напрасно я ей позволил ехать в Кукуевку. Что ж вы
думаете? Ведь узнала барыня Матрену и меня узнала, старая, да жалобу на меня
и подай: беглая, дескать, моя девка у дворянина Каратаева проживает да тут
же и благодарность, как следует, предъявила. Смотрю, едет ко мне исправник
а исправник-то был мне человек знакомый, Степан Сергеич Кузовкин, хороший
человек, то есть, в сущности человек не хороший. Вот, приезжает и говорит:
так и так, Петр Петрович, - как же вы это так?.. Ответственность сильная, и
законы на этот счет ясные. Я ему говорю: "Ну, об этом мы, разумеется, с вами
побеседуем, а вот не хотите ли перекусить с дороги?" Перекусить-то он
согласился, но говорит: "Правосудие требует, Петр Петрович, сами посудите".
- "Оно, конечно, правосудие, - говорю я, - оно, конечно... а вот, я слышал,
у вас лошадка есть вороненькая, так не хотите ли поменяться на моего
Лампурдоса?.. А девки Матрены Федоровой у меня не имеется". - "Ну, - говорит
он, - Петр Петрович, девка-то у вас, мы ведь не в Швейцарии живем... а на
Лампурдоса поменяться лошадкой можно можно, пожалуй, его и так взять".
Однако на этот раз я его кое-как спровадил. Но старая барыня завозилась пуще
прежнего десяти тысяч, говорит, не пожалею. Видите ли, ей, глядя на меня,
вдруг в голову пришло женить меня на своей зеленой компаньонке, - это я
после узнал: оттого-то она так и разозлилась. Чего только эти барыни не
придумают!.. Со скуки, должно быть. Плохо мне пришлось: и денег-то я не
жалел, и Матрену-то прятал, - нет! Затормошили меня, завертели совсем. В
долги влез, здоровья лишился... Вот лежу однажды ночью у себя на постеле и
думаю: "Господи Боже мой, за что терплю? Что ж мне делать, коли я ее
разлюбить не могу?.. Ну, не могу, да и только!" Шасть ко мне в комнату
Матрена. Я на это время спрятал ее было у себя на хуторе, верстах в двух от
своего дома. Я испугался. "Что? аль и там тебя открыли?" - "Нет, Петр
Петрович, - говорит она... - никто меня не беспокоит в Бубнове да долго ли
это продолжится? Сердце мое, говорит, надрывается, Петр Петрович вас мне
жаль, моего голубчика век не забуду ласки вашей, Петр Петрович, а теперь
пришла с вами проститься". - "Что ты, что ты, сумасшедшая?.. Как проститься?
как проститься?" - "А так... пойду да себя и выдам". - "Да я тебя,
сумасшедшую, на чердак запру... Иль ты погубить меня вздумала? уморить меня
желаешь, что ли?" Молчит себе девка да глядит на пол. "Ну, да говори же,
говори!" - "Не хочу вам больше беспокойства причинять, Петр Петрович". Ну,
поди, толкуй с ней... "Да ты знаешь ли, дура, ты знаешь ли, сума...
сумасшедшая..."
И Петр Петрович горько зарыдал.
- Ведь что вы думаете? - продолжал он, ударив кулаком по столу и
стараясь нахмурить брови, меж тем как слезы все еще бежали по его
разгоряченным щекам, - ведь выдала себя девка, пошла да и выдала себя...
- Лошади готовы-с! - торжественно воскликнул смотритель, входя в
комнату.
Мы оба встали.
- Что же сделалось с Матреной? - спросил я.
Каратаев махнул рукой.
Спустя год после моей встречи с Каратаевым случилось мне заехать в
Москву. Раз как-то, перед обедом, зашел я в кофейную, находящуюся за Охотным
рядом, - оригинальную, московскую кофейную. В бильярдной, сквозь волны дыма,
мелькали раскрасневшиеся лица, усы, хохлы, старомодные венгерки и новейшие
святославки. Худые старички в скромных сюртуках читали русские газеты.
Прислуга резво мелькала с подносами, мягко ступая по зеленым коврикам. Купцы
с мучительным напряжением пили чай. Вдруг из бильярдной вышел человек,
несколько растрепанный и не совсем твердый на ногах. Он положил руки в
карманы, опустил голову и бессмысленно посмотрел кругом.
- Ба, ба, ба! Петр Петрович!.. Как поживаете?
Петр Петрович чуть не бросился ко мне на шею и потащил меня, слегка
качаясь, в маленькую особенную комнату.
- Вот здесь, - говорил он, заботливо усаживая меня в кресла, - здесь
вам будет хорошо. Человек, пива! нет, то есть шампанского! Ну, признаюсь, не
ожидал, не ожидал... Давно ли? надолго ли? Вот, привел Бог, как говорится,
того...
- Да, помните...
- Как не помнить, как не помнить, - торопливо перервал он меня, - дело
прошлое... дело прошлое...
- Ну, что вы здесь поделываете, любезный Петр Петрович?
- Живу, как изволите видеть. Здесь житье хорошее, народ здесь радушный.
Здесь я успокоился.
И он вздохнул и поднял глаза к небу.
- Служите?
- Нет-с, еще не служу, а думаю скоро определиться. Да что служба?..
Люди - вот главное. С какими я здесь людьми познакомился!..
Мальчик вошел с бутылкой шампанского на черном подносе.
- Вот и это хороший человек... Не правда ли, Вася, ты хороший человек?
На твое здоровье!
Мальчик постоял, прилично тряхнул головкой, улыбнулся и вышел.
- Да, хорошие здесь люди, - продолжал Петр Петрович, - с чувством, с
душой... Хотите, я вас познакомлю? Такие славные ребята... Они все вам будут
рады. Я скажу... Бобров умер, вот горе.
- Какой Бобров?
- Сергей Бобров. Славный был человек призрел было меня, невежу,
степняка. И Горностаев Пантелей умер. Все умерли, все!
- Вы все время в Москве прожили? Не съездили в деревню?
- В деревню... мою деревню продали.
- Продали?
- Сукциона... Вот, напрасно вы не купили!
- Чем же вы жить будете, Петр Петрович?
- А не умру с голоду, Бог даст! Денег не будет, друзья будут. Да что
деньги? - прах! Золото - прах!
Он зажмурился, пошарил рукой в кармане и поднес ко мне на ладони два
пятиалтынных и гривенник.
- Что это? ведь прах! (И деньги полетели на пол.) А вы лучше скажите
мне, читали ли вы Полежаева?
- Читал.
- Видали ли Мочалова в Гамлете?
- Нет не видал.
- Не видали, не видали... (И лицо Каратаева побледнело, глаза
беспокойно забегали он отвернулся легкие судороги пробежали по его губам.)
Ах, Мочалов, Мочалов! "Окончить жизнь - уснуть", - проговорил он глухим
голосом.
Не более! и знать, что этот сон
Окончит грусть и тысячи ударов,
Удел живых... Такой конец достоин
Желаний жарких! Умереть... уснуть...
- Уснуть, уснуть! - пробормотал он несколько раз.
- Скажите, пожалуйста, - начал было я но он продолжал с жаром:
Кто снес бы бич и посмеянье века,
Бессилье прав, тиранов притесненье,
Обиды гордого, забытую любовь,
Презренных душ презрение к заслугам,
Когда бы мог нас подарить покоем
Один удар... О, помяни
Мои грехи в твоей святой молитве!
И он уронил голову на стол. Он начинал заикаться и завираться.
- "И через месяц!" - произнес он с новой силой.
Один короткий, быстротечный месяц!
И башмаков еще не износила,
В которых шла, в слезах,
За бедным прахом моего отца!
О небо! Зверь без разума, без слова
Грустил бы долее...
Он поднес рюмку шампанского к губам, но не выпил вина и продолжал:
Из-за Гекубы?
Что он Гекубе, что она ему,
Что плачет он об ней?..
А я... презренный, малодушный раб,
Я трус! Кто назовет меня негодным?
Кто скажет мне: ты лжешь?
А я обиду перенес бы... Да!
Я голубь мужеством: во мне нет желчи,
И мне обида не горька...
Каратаев уронил рюмку и схватил себя за голову. Мне показалось, что я
его понял.
- Ну, да что, - проговорил он наконец, - кто старое помянет, тому глаз
вон... Не правда ли? (И он засмеялся.) На ваше здоровье!
- Вы останетесь в Москве? - спросил я его.
- Умру в Москве!
- Каратаев! - раздалось в соседней комнате. - Каратаев, где ты! Поди
сюда, любезный че-а-эк!
- Меня зовут, - проговорил он, тяжело поднимаясь с места. - Прощайте
зайдите ко мне, если можете, я живу в ***.
Но на другой же день, по непредвиденным обстоятельствам, я должен был
выехать из Москвы и не видался более с Петром Петровичем Каратаевым.
Иван Сергеевич Тургенев. Касьян с Красивой мечи
(Из цикла "Записки охотника")
---------------------------------------------------------------------
Книга: И.С.Тургенев. "Записки охотника"
Издательство "Народная асвета", Минск, 1977
OCR SellCheck: Zmiy (zdd@chat.ru), 25 декабря 2001
---------------------------------------------------------------------
Я возвращался с охоты в тряской тележке и, подавленный душным зноем
летнего облачного дня (известно, что в такие дни жара бывает иногда еще
несноснее, чем в ясные, особенно когда нет ветра), дремал и покачивался, с
угрюмым терпением предавая всего себя на съедение мелкой белой пыли,
беспрестанно поднимавшейся с выбитой дороги из-под рассохшихся и
дребезжавших колес, - как вдруг внимание мое было возбуждено необыкновенным
беспокойством и тревожными телодвижениями моего кучера, до этого мгновения
еще крепче дремавшего, чем я. Он задергал вожжами, завозился на облучке и
начал покрикивать на лошадей, то и дело поглядывая куда-то в сторону. Я
осмотрелся. Мы ехали по широкой распаханной равнине чрезвычайно пологими,
волнообразными раскатами сбегали в нее невысокие, тоже распаханные холмы
взор обнимал всего каких-нибудь пять верст пустынного пространства вдали
небольшие березовые рощи своими округленно-зубчатыми верхушками одни
нарушали почти прямую черту небосклона. Узкие тропинки тянулись по полям,
пропадали в лощинках, вились по пригоркам, и на одной из них, которой в
пятистах шагах впереди от нас приходилось пересекать нашу дорогу, различил я
какой-то поезд. На него-то поглядывал мой кучер.
Это были похороны. Впереди, в телеге, запряженной одной лошадкой, шагом
ехал священник дьячок сидел возле него и правил за телегой четыре мужика,
с обнаженными головами, несли гроб, покрытый белым полотном две бабы шли за
гробом. Тонкий, жалобный голосок одной из них вдруг долетел до моего слуха
я прислушался: она голосила. Уныло раздавался среди пустых полей этот
переливчатый, однообразный, безнадежно-скорбный напев. Кучер погнал лошадей:
он желал предупредить этот поезд. Встретить на дороге покойника - дурная
примета. Ему действительно удалось проскакать по дороге прежде, чем покойник
успел добраться до нее но мы еще не отъехали и ста шагов, как вдруг нашу
телегу сильно толкнуло, она накренилась, чуть не завалилась. Кучер остановил
разбежавшихся лошадей, нагнулся с облучка, посмотрел, махнул рукой и плюнул.
- Что там такое? - спросил я.
Кучер мой слез молча и не торопясь.
- Да что такое?
- Ось сломалась... перегорела, - мрачно отвечал он и с таким
негодованием поправил вдруг шлею на пристяжной, что та совсем покачнулась
было набок, однако устояла, фыркнула, встряхнулась и преспокойно начала
чесать себе зубом ниже колена передней ноги.
Я слез и постоял некоторое время на дороге, смутно предаваясь чувству
неприятного недоумения. Правое колесо почти совершенно подвернулось под
телегу и, казалось, с немым отчаянием поднимало кверху свою ступицу.
- Что теперь делать? - спросил я наконец.
- Вон кто виноват! - сказал мой кучер, указывая кнутом на поезд,
который успел уже свернуть на дорогу и приближался к нам, - уж я всегда это
замечал, - продолжал он, - это примета верная - встретить покойника... Да.
И он опять обеспокоил пристяжную, которая, видя его нерасположение и
суровость, решилась остаться неподвижною и только изредка и скромно
помахивала хвостом. Я походил немного взад и вперед и опять остановился
перед колесом.
Между тем покойник нагнал нас. Тихо свернув с дороги на траву,
потянулось мимо нашей телеги печальное шествие. Мы с кучером сняли шапки,
раскланялись с священником, переглянулись с носильщиками. Они выступали с
трудом высоко поднимались их широкие груди. Из двух баб, шедших за гробом,
одна была очень стара и бледна неподвижные ее черты, жестоко искаженные
горестью, хранили выражение строгой, торжественной важности. Она шла молча,
изредка поднося худую руку к тонким ввалившимся губам. У другой бабы,
молодой женщины лет двадцати пяти, глаза были красны и влажны, и все лицо
опухло от плача поравнявшись с нами, она перестала голосить и закрылась
рукавом... Но вот покойник миновал нас, выбрался опять на дорогу, и опять
раздалось ее жалобное, надрывающее душу пение. Безмолвно проводив глазами
мерно колыхавшийся гроб, кучер мой обратился ко мне.
- Это Мартына-плотника хоронят, - заговорил он, - что с Рябой.
- А ты почему знаешь?
- Я по бабам узнал. Старая-то - его мать, а молодая - жена.
- Он болен был, что ли?
- Да... горячка... Третьего дня за дохтуром посылал управляющий, да
дома дохтура не застали... А плотник был хороший зашибал маненько, а
хороший был плотник. Вишь, баба-то его как убивается... Ну, да ведь
известно: у баб слезы-то некупленные. Бабьи слезы та же вода... Да.
И он нагнулся, пролез под поводом пристяжной и ухватился обеими руками
за дугу.
- Однако, - заметил я, - что ж нам делать?
Кучер мой сперва уперся коленом в плечо коренной, тряхнул раза два
дугой, поправил седелку, потом опять пролез под поводом пристяжной и,
толкнув ее мимоходом в морду, подошел к колесу - подошел и, не спуская с
него взора, медленно достал из-под полы кафтана тавлинку, медленно вытащил
за ремешок крышку, медленно всунул в тавлинку своих два толстых пальца (и
два-то едва в ней уместились), помял-помял табак, перекосил заранее нос,
понюхал с расстановкой, сопровождая каждый прием продолжительным кряхтением,
и, болезненно щурясь и моргая прослезившимися глазами, погрузился в глубокое
раздумье.
- Ну, что? - проговорил я наконец.
Кучер мой бережно вложил тавлинку в карман, надвинул шляпу себе на
брови, без помощи рук, одним движением головы, и задумчиво полез на облучок.
- Куда же ты? - спросил я его не без изумления.
- Извольте садиться, - спокойно отвечал он и подобрал вожжи.
- Да как же мы поедем?
- Уж поедем-с.
- Да ось...
- Извольте садиться.
- Да ось сломалась...
- Сломалась-то она сломалась ну, а до выселок доберемся... шагом, то
есть. Тут вот за рощей направо есть выселки, Юдиными прозываются.
- И ты думаешь, мы доедем?
Кучер мой не удостоил меня ответом.
- Я лучше пешком пойду, - сказал я.
- Как угодно-с...
И он махнул кнутом. Лошади тронулись.
Мы действительно добрались до выселков, хотя правое переднее колесо
едва держалось и необыкновенно странно вертелось. На одном пригорке оно
чуть-чуть не слетело но кучер мой закричал на него озлобленным голосом, и
мы благополучно спустились.
Юдины выселки состояли из шести низеньких и маленьких избушек, уже
успевших скривиться набок, хотя их, вероятно, поставили недавно: дворы не у
всех были обнесены плетнем. Въезжая в эти выселки, мы не встретили ни одной
живой души даже куриц не было видно на улице, даже собак только одна,
черная, с куцым хвостом, торопливо выскочила при нас из совершенно высохшего
корыта, куда ее, должно быть, загнала жажда, и тотчас, без лая, опрометью
бросилась под ворота. Я зашел в первую избу, отворил дверь в сени, окликнул
хозяев - никто не отвечал мне. Я кликнул еще раз: голодное мяуканье
раздалось за другой дверью. Я толкнул ее ногой: худая кошка шмыгнула мимо
меня, сверкнув во тьме зелеными глазами. Я всунул голову в комнату,
посмотрел: темно, дымно и пусто. Я отправился на двор, и там никого не
было... В загородке теленок промычал хромой серый гусь отковылял немного в
сторону. Я перешел во вторую избу - и во второй избе ни души. Я на двор...
По самой середине ярко освещенного двора, на самом, как говорится,
припеке, лежал, лицом к земле и накрывши голову армяком, как мне показалось,
мальчик. В нескольких шагах от него, возле плохой тележонки, стояла, под
соломенным навесом, худая лошаденка в оборванной сбруе. Солнечный свет,
падая струями сквозь узкие отверстия обветшалого намета, пестрил небольшими
светлыми пятнами ее косматую красно-гнедую шерсть. Тут же, в высокой
скворечнице, болтали скворцы, с спокойным любопытством поглядывая вниз из
своего воздушного домика. Я подошел к спящему, начал его будить...
Он поднял голову, увидал меня и тотчас вскочил на ноги... "Что, что
надо? что такое?" - забормотал он спросонья.
Я не тотчас ему ответил: до того поразила меня его наружность.
Вообразите себе карлика лет пятидесяти с маленьким, смуглым и сморщенным
лицом, острым носиком, карими, едва заметными глазками и курчавыми, густыми
черными волосами, которые, как шляпка на грибе, широко сидели на крошечной
его головке. Все тело его было чрезвычайно тщедушно и худо, и решительно
нельзя передать словами, до чего был необыкновенен и странен его взгляд.
- Что надо? - спросил он меня опять.
Я объяснил ему, в чем было дело, он слушал меня, не спуская с меня
своих медленно моргавших глаз.
- Так нельзя ли нам новую ось достать? - сказал я наконец, - я бы с
удовольствием заплатил.
- А вы кто такие? Охотники, что ли? - спросил он, окинув меня взором с
ног до головы.
- Охотники.
- Пташек небесных стреляете небось?.. зверей лесных?.. И не грех вам
Божьих пташек убивать, кровь проливать неповинную?
Странный старичок говорил очень протяжно. Звук его голоса также изумил
меня. В нем не только не слышалось ничего дряхлого, - он был удивительно
сладок, молод и почти женски нежен.
- Оси у меня нет, - прибавил он после небольшого молчания, - эта вот не
годится (он указал на свою тележку), у вас, чай, телега большая.
- А в деревне найти можно?
- Какая тут деревня!.. Здесь ни у кого нет... Да и дома нет никого: все
на работе. Ступайте, - промолвил он вдруг и лег опять на землю.
Я никак не ожидал этого заключения.
- Послушай, старик, - заговорил я, коснувшись до его плеча, - сделай
одолжение, помоги.
- Ступайте с Богом! Я устал: в город ездил, - сказал он мне и потащил
себе армяк на голову.
- Да сделай же одолжение, - продолжал я, - я... я заплачу.
- Не надо мне твоей платы.
- Да пожалуйста, старик...
Он приподнялся до половины и сел, скрестив свои тонкие ножки.
- Я бы тебя свел, пожалуй, на ссечки*. Тут у нас купцы рощу купили, -
Бог им судья, сводят рощу-то, и контору выстроили, Бог им судья. Там бы ты у
них ось и заказал или готовую купил.
______________
* Срубленное место в лесу. (Прим. И.С.Тургенева.)
- И прекрасно! - радостно воскликнул я. - Прекрасно!.. пойдем.
- Дубовую ось, хорошую, - продолжал он, не поднимаясь с места.
- А далеко до тех ссечек?
- Три версты.
- Ну что ж! Мы можем на твоей тележке доехать.
- Да нет...
- Ну, пойдем, - сказал я, - пойдем, старик! Кучер нас на улице
дожидается.
Старик неохотно встал и вышел за мной на улицу. Кучер мой находился в
раздраженном состоянии духа: он собрался было попоить лошадей, но воды в
колодце оказалось чрезвычайно мало, и вкус ее был нехороший, а это, как
говорят кучера, первое дело... Однако при виде старика он осклабился,
закивал головой и воскликнул:
- А, Касьянушка! здорово!
- Здорово, Ерофей, справедливый человек! - отвечал Касьян унылым
голосом.
Я тотчас сообщил кучеру его предложение Ерофей объявил свое согласие и
въехал на двор. Пока он с обдуманной хлопотливостью отпрягал лошадей, старик
стоял, прислонись плечом к воротам, и невесело посматривал то на него, то на
меня. Он как будто недоумевал: его, сколько я мог заметить, не слишком
радовало наше внезапное посещение.
- А разве и тебя переселили? - спросил его вдруг Ерофей, снимая дугу.
- И меня.
- Эк! - проговорил мой кучер сквозь зубы. - Знаешь, Мартын-то,
плотник... ты ведь рябовского Мартына знаешь?
- Знаю.
- Ну, он умер. Мы сейчас его гроб повстречали.
Касьян вздрогнул.
- Умер? - проговорил он и потупился.
- Да, умер. Что ж ты его не вылечил, а? Ведь ты, говорят, лечишь, ты
лекарка.
Мой кучер видимо потешался, глумился над стариком.
- А это твоя телега, что ли? - прибавил он, указывая на нее плечом.
- Моя.
- Ну, телега... телега! - повторил он и, взяв ее за оглобли, чуть не
опрокинул кверху дном... - Телега!.. А на чем же вы на ссечки поедете?.. В
эти оглобли нашу лошадь не впряжешь: наши лошади большие, а это что такое?
- А не знаю, - отвечал Касьян, - на чем вы поедете разве вот на этом
животике, - прибавил он со вздохом.
- На этом-то? - подхватил Ерофей и, подойдя к Касьяновой клячонке,
презрительно ткнул ее третьим пальцем правой руки в шею. - Ишь, - прибавил
он с укоризной, - заснула, ворона!
Я попросил Ерофея заложить ее поскорей. Мне самому захотелось съездить
с Касьяном на ссечки: там часто водятся тетерева. Когда уже тележка была
совсем готова, и я кое-как вместе с своей собакой уже уместился на ее
покоробленном лубочном дне, и Касьян, сжавшись в комочек и с прежним унылым
выражением на лице, тоже сидел на передней грядке, - Ерофей подошел ко мне и
с таинственным видом прошептал:
- И хорошо сделали, батюшка, что с ним поехали. Ведь он такой, ведь он
юродивец, и прозвище-то ему: Блоха. Я не знаю, как вы понять-то его могли...
Я хотел было заметить Ерофею, что до сих пор Касьян мне казался весьма
рассудительным человеком, но кучер мой тотчас продолжал тем же голосом:
- Вы только смотрите, того, туда ли он вас привезет. Да ось-то сами
извольте выбрать: поздоровее ось извольте взять... А что, Блоха, - прибавил
он громко, - что, у вас хлебушком можно разжиться?
- Поищи, может, найдется, - отвечал Касьян, дернул вожжами, и мы
покатили.
Лошадка его, к истинному моему удивлению, бежала очень недурно. В
течение всей дороги Касьян сохранял упорное молчание и на мои вопросы
отвечал отрывисто и нехотя. Мы скоро доехали до ссечек, а там добрались и до
конторы, высокой избы, одиноко стоявшей над небольшим оврагом, на скорую
руку перехваченным плотиной и превращенным в пруд. Я нашел в этой конторе
двух молодых купеческих приказчиков, с белыми, как снег, зубами, сладкими
глазами, сладкой и бойкой речью и сладкоплутоватой улыбочкой, сторговал у
них ось и отправился на ссечки. Я думал, что Касьян останется при лошади,
будет дожидаться меня, но он вдруг подошел ко мне.
- А что, пташек стрелять идешь? - заговорил он, - а?
- Да, если найду.
- Я пойду с тобой... Можно?
- Можно, можно.
И мы пошли. Вырубленного места было всего с версту. Я, признаюсь,
больше глядел на Касьяна, чем на свою собаку. Недаром его прозвали Блохой.
Его черная, ничем не прикрытая головка (впрочем, его волосы могли заменить
любую шапку) так и мелькала в кустах. Он ходил необыкновенно проворно и
словно все подпрыгивал на ходу, беспрестанно нагибался, срывал какие-то
травки, совал их за пазуху, бормотал себе что-то под нос и все поглядывал на
меня и на мою собаку, да таким пытливым, странным взглядом. В низких кустах,
"в мелочах", и на осечках часто держатся маленькие серые птички, которые то
и дело перемещаются с деревца на деревцо и посвистывают, внезапно ныряя на
лету. Касьян их передразнивал, перекликался с ними поршок* полетел,
чиликая, у него из-под ног - он зачиликал ему вслед жаворонок стал
спускаться над ним, трепеща крылами и звонко распевая, - Касьян подхватил
его песенку. Со мной он все не заговаривал...
______________
* Молодой перепел. (Прим. И.С.Тургенева.)
Погода была прекрасная, еще прекраснее, чем прежде но жара все не
унималась. По ясному небу едва-едва неслись высокие и редкие облака,
изжелта-белые, как весенний запоздалый снег, плоские и продолговатые, как
опустившиеся паруса. Их узорчатые края, пушистые и легкие, как хлопчатая
бумага, медленно, но видимо изменялись с каждым мгновением они таяли, эти
облака, и от них не падало тени. Мы долго бродили с Касьяном по ссечкам.
Молодые отпрыски, еще не успевшие вытянуться выше аршина, окружали своими
тонкими, гладкими стебельками почерневшие, низкие пни круглые губчатые
наросты с серыми каймами, те самые наросты, из которых вываривают трут,
лепились к этим пням земляника пускала по ним свои розовые усики грибы тут
же тесно сидели семьями. Ноги беспрестанно путались и цеплялись в длинной
траве, пресыщенной горячим солнцем всюду рябило в глазах от резкого
металлического сверкания молодых, красноватых листьев на деревцах всюду
пестрели голубые гроздья журавлиного гороху, золотые чашечки куриной
слепоты, наполовину лиловые, наполовину желтые цветы ивана-да-марьи
кое-где, возле заброшенных дорожек, на которых следы колес обозначались
полосами красной мелкой травки, возвышались кучки дров, потемневших от ветра
и дождя, сложенные саженями слабая тень падала от них косыми
четвероугольниками, - другой тени не было нигде. Легкий ветерок то
просыпался, то утихал: подует вдруг прямо в лицо и как будто разыграется, -
все весело зашумит, закивает и задвижется кругом, грациозно закачаются
гибкие концы папоротников, - обрадуешься ему... но вот уж он опять замер, и
все опять стихло. Одни кузнечики дружно трещат, словно озлобленные, - и
утомителен этот непрестанный, кислый и сухой звук. Он идет к неотступному
жару полудня он словно рожден им, словно вызван им из раскаленной земли.
Не наткнувши
...Закладка в соц.сетях
