Жанр: Классика
Петр Первый
... Наталья Алексеевна первая шагнула через высокий
порог туда - в теплую темноту, где пахло мышами и пылью. Высоко подняв
свечу, Гаврила увидел большую сводчатую палату о четырех приземистых
столпах. Здесь в давние времена была столовая изба, где смиренный царь
Михаил Федорович обедал с Земским Собором. Росписи на сводах и столпах
облупились, дощатые полы скрипели. В глубине на гвоздях висели мочальные
парики, бумажные мантии и другое комедиантское отрепье, в углу свалены
жестяные короны и латы, скипетры, деревянные мечи, сломанные стулья - все,
что осталось от недавно упраздненного - по причине дурости и великой
непристойности - немецкого театра Иоганна Куншта, бывшего на Красной
площади.
"Здесь будет мой театр, - сказала Наталья, - с этой стороны поставишь
для комедиантов помост с занавесом, и плошками, а здесь - для
смотрельщиков - скамьи. Своды надо расписать нарядно, чтобы уж забава была
- тай забава..."
Тем же порядком Гаврила провел царевну Наталью наверх, и она его
отпустила, - пожаловав поцеловать ручку. Он вернулся домой за полночь и,
как был в парике и кафтане, повалился на постель и глядел в потолок, будто
при неясном свете оплывшей свечи все еще виделись ему кругловатое лицо с
бархатно-пристальными глазами, маленький рот, произносивший слова, нежные
плечи, полуприкрытые пахучим мехом, и все шумели, улетая перед ним в
горячую темноту, тяжелые складки жемчужной юбки...
На другой вечер царевна Наталья опять велела ему быть у себя и прочла
"Пещное действо" - свою не оконченную еще комедию о трех отроках в
огненной пещи. Гаврила допоздна слушал, как она выговаривала, помахивая
лебединым пером, складные вирши, и казалось ему, - не один ли он из трех
отроков, готовый неистово голосить от счастья, стоя наг в огненной пещи...
За перестройку старой палаты он взялся со всей горячностью, хотя сразу
же подьячие Дворцового приказа начали чинить ему преткновения и всякую
приказную волокиту из-за лесу, известки, гвоздей и прочего. Иван Артемич
помалкивал, хотя и видел, что Гаврила забросил чертежи и не ездит в
Навигационную школу, за обедом, не прикасаясь к ложке, уставляется глупыми
глазами в пустое место, и ночью, когда люди спят, сжигает целую свечу
ценой в алтын. Только раз Иван Артемич, вертя пальцами за спиной, пожевав
губами, выговорил сыну: "Одно скажу, одно, Гаврюшка, - близко огня ходишь,
поостерегись..."
Великим постом из Воронежа через Москву на Свирь промчался царь Петр и
приказал Гавриле ехать с братом Яковом в Питербурх - строить гавань. На
том и окончились его дела с театром... На том Гаврила и окончил свой
рассказ. Вылез из-за стола, расстегнул множество пуговичек на голландской
куртке, раскинул ее на груди и, засунув руки в широкие, как пузыри,
короткие штаны, зашагал по мазаной избушке - от двери до окна.
Алексей сказал:
- И забыть ее не можешь?
- Нет... И не хочу такое забывать, хоть мне плахой грози...
Яков сказал, стуча по столу ногтями:
- Это маманя сердцем-то нас неистовым наградила... И Санька такая же...
Тут ничего не поделаешь, - сию болезнь лечить нечем. Давайте, братки,
нальем и выпьем - память родительницы нашей, Авдотьи Евдокимовны...
В это время в сенях, околачивая грязь, застучали, сапогами, шпорами,
рванули дверь, и вошел в черном плаще, закиданном грязью, в черной шляпе с
серебряным галуном бомбардир-поручик Преображенского полку,
генерал-губернатор Ингрии, Карелии и Эстляндии, губернатор Шлиссельбурга
Александр Данилович Меньшиков.
2 - Батюшки, накурили, как в берлоге! Да сидите, сидите, будьте без
чинов. Здорово! - грубо-весело сказал Александр Данилович. - На реку, что
ли, сходим? А? - И он, сбросив плащ, стащив шляпу вместе с огромным
париком, присел к столу, доглядел на валяющиеся обглоданные мослы,
заглянул в пустую чашку. - Со скуки рано пообедал, спать лег на часок, а -
просыпаюсь - в доме нет никого, ни гостей, ни челяди. Бросили
генерал-губернатора... Мог я во сне умереть, и никто бы не знал. - Он
глазом мигнул Алексею. - Господин подполковник, перцовочки поднеси да
расстарайся капустки, - голова что-то болит... Ну, а у вас как дела,
братья-корабельщики? Надо, надо поторапливаться. Завтра схожу, посмотрю.
Алексей принес из сеней капусту и штоф. Александр Данилович, отставляя
холеный мизинец с большим бриллиантовым перстнем, осторожно налил одному
себе, захватил с тарелки щепоть капусты с ледком, прищурясь, вытянул из
чарки и, раскрыв глаза, начал хрустко жевать капусту.
- Хуже нет воскресенья, так я скучаю по воскресеньям, ужас. Или весна,
что ли, здешняя такая вредная?.. Все тело разломило и тянет... Баб нет, -
вот причина!.. Вот тебе и завоеватели! Довоевались! Построили городок, -
баб нет! Ей-богу, отпрошусь у Петра Алексеевича, не надо и не надо мне
генерал-губернаторства... Лучше я в Москве в рядах буду чем-нибудь
торговать, перебиваться... Да девки-то какие в Москве! Венусы! Глаза
лукавые, щеки горячие, сами нежные да смешливые... Ну, пойдемте, пойдемте
на реку, здесь что-то душно...
Александр Данилович не мог долго сидеть на одном месте, времени ему
никогда не хватало, как и всем, кто работал с царем Петром; говорил он
одно, сам думал другое и разное. Приспособиться к нему было очень трудно,
и человек он был опасный. Опять - натащил парик и шляпу, накинул плащ на
собольих пупках и вышел из мазанки вместе с братьями Бровкиными. Сразу в
лицо задул сильный, сырой весенний ветер. По всему Фомину острову, как
называли его в старину, - а теперь Питербурхской стороной, - шумели сосны
так мягко и могуче, будто из бездны бездн голубого неба лилась река...
Кричали грачи, кружась над голыми редкими березами.
Алексеева мазанка стояла в глубине очищенной от леса и выкорчеванной
Троицкой площади, неподалеку от только что построенных деревянных гостиных
рядов; лавки были накрест забиты досками, купцы еще не приехали; направо
виднелись оголенные от снега земляные валы и бастионы крепости; пока
только один из бастионов - бомбардира Петра Алексеева - был до половины
одет камнем, там на мачте плескался белый с андреевским крестом морской
флаг - в предвестии ожидаемого флота.
По всей площади ветром рябило воду; Александр Данилович, не разбирая,
шлепал ботфортами, шел - наискосок - к Неве. Главная площадь Питербурха
была только в разговорах да на планах, которые Петр Алексеевич чертил в
своей записной книжке; а всего-то здесь стояла бревенчатая,
проконопаченная мохом церковка - Троицкий собор, да неподалеку от него -
ближе к реке - дом Петра Алексеевича, - чисто рубленная изба в две
горницы, снаружи обшитая тесом и выкрашенная под кирпич, на крыше, на
коньке, подставлены деревянные - крашеные мортира и две бомбы, как бы с
горящими фитилями.
По другой стороне площади находился низенький голландский дом, весьма
располагающий к тому, чтобы туда зайти, - из трубы его постоянно курился
дымок, за окном, сквозь мутные стеклышки, виднелась оловянная посуда и
висящие колбасы, на входной двери намалеван преужасный штурман с пиратской
бородой, в одной руке он держит пивную кружку, в другой - чем играют в
кости, над входом скрипела на шесте вывеска: "Аустерия четырех фрегатов".
Когда вышли на реку, ветер подхватил плащи, взметнул парики. Лед на
Неве был синий, с большими полыньями, с высокими уже навозными дорогами.
Александр Данилович вдруг рассердился:
- Две тысячи рублев отпустили им на все работы! Ах, чернильные души,
ах, постники, грибоеды! Да наплевал я на дьяков, на подьячих, на все
Приказы, - в Москве над полушкой трясутся, бумагу переводят! Я здесь
хозяин! У меня есть деньги, есть лошади, мужиков добрых могу достать,
сколько надобно, где я их найду - это мое дело... Вы запомните, братья
Бровкины, сюда не дремать приехали... Не доспать, не доесть - к концу мая
должны быть готовы все причалы, и боны, и амбары... Да не только на левом
берегу, где вам указано... Здесь, на Питербурхской стороне, должны быть
удобства, чтобы подойти, пришвартоваться большому кораблю... - Александр
Данилович быстро шел по берегу, указывая - где начинать бить сваи, где
ставить причалы. - После морской виктории подплывет флагман, с пальбой, с
продырявленными парусами, - что же ему в устье Фонтанки швартоваться? Нет
- здесь! - он топал ботфортом в лужу. - А случится - приплывет из Англии,
из Голландии богатый гость, - вот - дом Петра Алексеевича, вот - мой дом -
милости просим...
Дом Александра Даниловича, или генерал-губернаторский дворец, - в ста
саженях от царской избушки - вверх по реке, - построен был наспех,
глинобитный, штукатуренный, с высокой голландской крышей, видно издалече
по реке; как раз посреди фасада было устроено крыльцо на двух плоских
колоннах, с портиком, на котором - на правом скате - лежал деревянный
золоченый Нептун с трезубцем, на левом скате - Наяда, с-большими грудями,
локтем опиралась на опрокинутый горшок; в треугольнике портика - шифр
"А.М.", обвитый змеей; на крыше - на мачте - собственный флаг
генерал-губернатора; перед крыльцом стояли две пушки.
- Домишко не стыдно иностранным показать... Хороши, ах, хороши боги
морские! Вот, кажется, вышли из моря и легли у меня над крыльцом... А как
флот-то со Свири здесь милю проплывет, да из пушек мы надымим... Красиво,
ах, красиво!..
Александр Данилович любовался на свой дом, прищуривал синие глаза.
Потом повернулся и крякнул с досады, глядя на далекий левый берег, где
ветер качал одинокие сосны среди пней и плешин.
- Ах, обидно!.. Малости тут попортили сгоряча... - Он указал тростью на
то место, где Фонтанка вытекала из Невы. - Какая была першпектива перед
моими окнами, - бор стоял стеной, там бы плезир поставить для летнего
удовольствия... Вырубили! Вот, черт, всегда так... Ну, что ж, пойдемте ко
мне, чего-нибудь соберем, выпьем...
- Господин генерал-губернатор, - сказал Алексей, - взгляните - сверху
по Неве что-то много саней идет... Уж не государь ли?
Александр Данилович только взглянул: "Он!" - и - спохватился. Братья
Бровкины тотчас побежали в разные стороны с приказами, сам он поспешил к
дому, громким голосом зовя людей. И через небольшое время опять стоял на
берегу, на мостках, - в одном Преображенском мундире, с огромными - шитыми
золотом - красными обшлагами, с шелковым шарфом через плечо, при шпаге -
той самой, с которой в позапрошлом году лез на абордаж, на борт шведского
фрегата в невском устье.
По вздувшемуся льду Невы, на которую и смотреть-то было страшно,
приближался далеко растянувшийся обоз. Полсотни драгун начали бодрить
заморенных лошадей и поскакали к берегу, - в опасенье полыньи. За ними по
сплошной воде повернул тяжелый кожаный возок и остановился у мостков. Едва
только из глубины возка, из-за медвежьих одеял, высунулась длинная нога в
ботфорте, - около генерал-губернаторского дома ударили две пушки.
Вслед за ботфортом протянулись два тулупьих рукава, из них выпростались
пальцы с крепкими ногтями, ухватились за кожаный фартук возка, и оттуда
был низковатый голос:
- Данилыч, помоги, вот, черт, - не вылезу...
Александр Данилович прыгнул с мостков по колена в воду и потащил Петра
Алексеевича. В это время все бастионы Петропавловской крепости блеснули
огнями, окутались дымом, покатился грохот по Неве. У царского домика на
мачту пополз штандарт.
Петр Алексеевич вылез на мостики, потянулся, распрямился, сдвинул на
затылок меховой колпак и - первое - взглянул на Данилыча, на его
покрасневшее от радости длинное лицо, прыгающие брови. Взял его рукой за
щеки, сжал:
- Здравствуй, камрад... Не изволил ко мне приехать, а я ждал... Ну, вот
- сам приехал... Тащи с меня тулуп. Дорога дрянная, пониже Шлиссельбурга
едва не потонули, всего уваляло на ухабах, в ноге - мурашки...
Петр Алексеевич остался в суконном кафтанчике на беличьем меху;
подставляя ветру круглое небритое лицо со взъерошенными усами, начал
глядеть на крутящиеся весенние облака, на быстрые тени, пролетающие по
лужам и полыньям, на яростно - сквозь прорывы облаков - бездремное солнце
за Васильевским островом: у него раздулись ноздри, с боков маленького рта
появились ямочки.
- Парадиз! - сказал. - Ей-ей, Данилыч, парадиз, земной рай... Морем
пахнет...
По площади, разбрызгивая лужи, бежали люди. Позади бегущих тяжело
ударяли башмаками, шли в линию преображенцы и семеновцы в зеленых узких
кафтанах, в белых гетрах, - держали ружья с багинетами перед собой.
3 - ...в Варшаве у кардинала Радзеевского за столом он говорил: в Неву ни
единой скорлупы не пропущу, пусть московиты и не надеются сидеть у моря...
А покончу с Августом - мне Санкт-питербурх, как вишневую косточку
разгрызть и выплюнуть...
- Ну и дурак же он, бодлива мать! - Александр Данилович голый сидел на
лавке и мылил голову. - Съехаться мне с ним на поле - я бы этому ерою
показал вишневую косточку...
- И еще говорил: в Архангельск ни единого аглицкого корабля не пропущу,
у московских купцов товар пуская гниет в амбарах.
- А товар-то у нас не гниет, мин херц, а?
- Тридцать два аглицких корабля, собравшись в караван, с четырьми
охранными фрегатами, с божьей помощью без потерь, приплыли в Архангельск,
привезли железо, и сталь, и пушечную медь, и табак в бочках, и многое
другое, чего нам ненадобно, а купить пришлось.
- Ну что ж, мин херц, в убытке не останемся... Им тоже надо иметь
удовольствие, - с отвагой плыли... Квасом хочешь поддать? Нартов! -
закричал Александр Данилович, шлепая по мокрому свежеструганому полу к
низенькой двери в предбанник. - Что ты там - угорел, Нартов? Возьми кувшин
с квасом, поддай хорошенько...
Петр Алексеевич лежал на полке под самым потолком, подняв худые колени
- помахивал на себя веником. Денщик Нартов уже два раза его парил и
обливал ледяной водой, и сейчас он нежился. В баню пошел сразу же по
приезде, чтобы потом со всем вкусом поужинать. Банька была из липового
леса, легкая. Петру Алексеевичу не хотелось отсюда уходить, хотя вот уже
два часа в столовой генерал-губернатора томились гости в ожидании царского
выхода и стола.
Нартов открыл медную, дверцу в печи, отскочив в сторону, плеснул ковш
квасу глубоко на каленые камни. Вылетел сильный мягкий дух, жаром ударило
по телу, запахло хлебом. Петр Алексеевич крякнул, помавая себе на грудь
листьями березового веника.
- Мин херц, а вот Гаврила Бровкин рассказывает - в Париже, например,
париться да еще квасом - ничего этого не понимают и народ мелкий.
- Там другое понимают - чего нам не мешает понять, - сказал Петр
Алексеевич. - Купцы наши - чистые варвары, - сколько я бился с ними в
Архангельске. Первым делом ему нужно гнилой товар продать, - три года
будет врать, божиться, плакать - подсовывать гнилье, покуда и свежее у
него не сгниет... Рыбы в Северной Двине столько - весло в воду сунь, и
весло стоит - такие там косяки сельди... А мимо амбаров пройти нельзя -
вонища... Поговорил я с ними в Бурмистерской палате - сначала лаской, -
ну, потом пришлось рассердиться...
Александр Данилович сокрушенно вздохнул.
- Это есть у нас, мин херц... Темнота жа... Им, купчишкам, дьяволам,
дай воли - в конфузию все государство приведут... Нартов, подай пива
холодного...
Петр Алексеевич, спустив длинные ноги, сел на полке, нагнул голову, с
кудрявых темных волос его лил пот...
- Хорошо, - сказал он. - Очень хорошо. Так-то, камрад любезный... Без
Питербурха нам - как телу без души.
4 Здесь, на краю русской земли, у отвоеванного морского залива, за столом
у Меньшикова сидели люди новые, - те, что по указанию царя Петра: "отныне
знатность по годности считать" - одним талантом своим выбились из курной
избы, переобули лапти на юфтевые тупоносые башмаки с пряжками и вместо
горьких дум: "За что обрекаешь меня, господи, выть с голоду на холодном
дворе?" - стали, так вот, как сейчас, за полными блюдами, хочешь не
хочешь, думать и говорить о государском. Здесь были братья Бровкины,
Федосей Скляев и Гаврила Авдеевич Меньшиков - знаменитые корабельные
мастера, сопровождавшие Петра Алексеевича из Воронежа на Свирь, подрядчик
- новгородец - Ермолай Негоморский, поблескивающий глазами, как кот ночью,
Терентий Буда, якорный мастер, да Ефрем Тараканов - преславный резчик по
дереву и золотильщик.
За столом были и не одни худородные: по левую руку Петра Алексеевича
сидел Роман Брюс - рыжий шотландец, королевского рода, с костлявым лицом и
тонкими губами, сложенными свирепо, - математик и читатель книг, так же
как и брат его Яков; братья родились в Москве, в Немецкой слободе,
находились при Петре Алексеевиче еще от юных его лет и его дело считали
своим делом; сидел соколиноглазый, томный, надменный, с усиками,
пробритыми в черту под тонким носом, - полковник гвардии князь Михайла
Михайлович Голицын, прославивший себя штурмом и взятием Шлиссельбурга, -
как и все, он пил не мало, бледнел и позвякивал шпорой под столом; сидел
вице-адмирал ожидаемого балтийского флота - Корнелий Крейс, морской
бродяга, с глубокими, суровыми морщинами на дубленом лице, с водянистым
взором, столь же странным, как холодная пучина морская; сидел
генерал-майор Чамберс, плотный, крепколицый, крючконосый, тоже - бродяга,
из тех, кто, поверя в счастье царя Петра, отдал ему все свое достояние -
шпагу, храбрость и солдатскую честь; сидел тихий Гаврила Иванович
Головкин, царский спальник, человек дальнего и хитрого ума, помощник
Меньшикова по строительству города и крепости.
Гости говорили уже все враз, шумно, - иной нарочно начинал кричать,
чтобы государь его услышал. В высокой комнате пахло сырой штукатуркой, на
белых стенах горели свечи в трехсвечниках с медными зерцалами, горело
много свечей и на пестрой скатерти, воткнутых в пустые штофы - среди
оловянных и глиняных блюд, на которых обильно лежало все, чем мог
попотчевать гостей генерал-губернатор: ветчина и языки, копченые колбасы,
гуси и зайцы, капуста, редька, соленые огурцы, - все привезенное
Александру Даниловичу в дар подрядчиком Негоморским.
Больше всего споров и крику было из-за выдачи провианта и фуража, - кто
у кого больше перетянул. Довольствие сюда шло из Новгорода, из главного
провиантского приказа, - летом на стругах по Волхову и Ладожскому озеру,
зимой по новопросеченной в дремучих лесах дороге, - на склады в
Шлиссельбург, под охрану его могучих крепостных стен; там, в амбарах,
сидели комиссарами земские целовальники из лучших людей и по требованию
отпускали товар в Питербурх для войска, стоявшего в земляном городе на
Выборгской стороне, для разных приказов, занимавшихся стройкой, для
земских мужиков-строителей, приходивших сюда в три смены - с апреля месяца
по сентябрь, - землекопов, лесорубов, плотников, каменщиков, кровельщиков.
Путь из Новгорода был труден, здешний край разорен войной, поблизости
достать нечего, запасов постоянно не хватало, и Брюс, и Чамберс, и Крейс,
и другие - помельче люди, рвали каждый себе, и сейчас за столом,
разгорячась, сводили счеты.
Петру Алексеевичу было подано горячее - лапша. Посланным в разные концы
солдатам удалось для этой лапши найти петуха на одном хуторке на берегу
Фонтанки, у рыбака-чухонца, содравшего ради такого случая пять алтын за
старую птицу. Поев, Петр Алексеевич положил на стол длинные руки с
большими кистями: на них после бани надулись жилы. Он говорил мало, слушал
внимательно, выпуклые глаза его были строгие, страшноватые; когда же, -
набивая трубку или по какой иной причине, - он опускал их - круглощекое
лицо-его с коротким носом, с улыбающимся небольшим ртом казалось
добродушным, - подходи смело, стучись чаркой о его чарку: "Твое здравие,
господин бомбардир!" И он, смотря, конечно, по человеку, одному и не
отвечал, другому кивал снизу вверх головой, - темные, тонкие завивающиеся
волосы его встряхивались. "Во имя Бахуса", - говорил баском и пил, как
научили его в Голландии штурмана и матрозы, - не прикасаясь губами к чарке
- через зубы прямо в глотку.
Петр Алексеевич был сегодня доволен и тем, что Данилыч поставил назло
шведам такой хороший дом, с Нептуном и морской девой на крыше, и тем, что
за столом сидят все свои люди и спорят и горячатся о большом деле, не
задумываясь, - сколь оно опасно и удастся ли оно, и в особенности радовало
сердце то, что здесь, где сходились далекие замыслы и трудные начинания,
все то, что для памяти он неразборчиво заносил в толстенькую записную
книжку, лежавшую в кармане вместе с изгрызенным кусочком карандаша,
трубкой и кисетом, - осе это стало въяве, - ветер рвет флаг на крепостном
бастионе, из топких берегов торчат сваи, повсюду ходят люди в трудах и
заботах, и уже стоит город "как город, еще невелик, но уже во всей
обыкновенности.
Петр Алексеевич, покусывал янтарь трубки, слушал" и не слушал, что ему
бубнил про гнилое сено сердитый Брюс, что кричал, силясь дотянуться
чаркой, пьяный Чамберс... Желанное, возлюбленное здесь было место. Хорошо,
конечно, на Азовском море, белесом и теплом, добытом с великими трудами,
хорошо на Белом море, колышущем студеные волны под нависшим туманом, но не
равняться им с морем Балтийским - широкой дорогой к дивным городам, к
богатым странам. Здесь и сердце бьется по-особенному, и у мыслей
распахиваются крылья, и сил прибывает вдвое...
Александр Данилович нет-нет да и поглядывал, как у мин херца все шире
раздувались ноздри, гуще валил дым из трубки.
- Да будет вам! - крикнул он вдруг гостям. - Заладили - овес, пшено,
овес, пшено! Господин бомбардир не за тем сюда ехал - слушать про овес,
пшено. Меньшиков всей щекой мигнул толстенькому, сладко улыбающемуся
человеку, в коротеньком, растопыренном кафтане. - Фельтен, налей ренского,
того самого, - и выжидающе повернулся к Петру Алексеевичу. Как всегда,
Меньшиков угадал, прочел, в потемневших глазах его, что - вот, вот -
настала минута, когда все, что давно бродило, клубилось, мучило,
прилаживалось и так и этак у него в голове - отчетливо и уже непоколебимо
становилось волей... И тут не спорь, не становись поперек его воли.
За столом замолчали. Только булькало вино, лиясь из пузатой бутылки в
чарки. Петр Алексеевич, не снимая рук со стола, откинулся на спинку
золоченого стула.
- Король Карл отважен, но не умен, весьма лишь высокомерен, - заговорил
он, с медленностью, - по-московски, - произнося слова. - В семисотом году
фортуну свою упустил. А мог быть с фортуной, мы бы здесь ренское не пили.
Конфузия под Нарвой пошла нам на великую пользу. От битья железо крепнет,
человек мужает. Научились мы многому, чему и не чаяли. Наши генералы,
вкупе с Борис Петровичем Шереметьевым, Аникитой Ивановичем Репниным,
показали всему миру, что шведы - не чудо и побить их можно и в чистом поле
и на стенах. Вы, дети сердца моего, добыли и устроили сие священное место.
Бог Нептун, колебатель пучин морских, лег на крыше дома сего вельможи, в
ожидании кораблей, над коими мы все трудились даже до мозолей. Но разумно
ли, утвердясь в Питербурхе, вечно отбиваться от шведов на Сестре-реке да
на Котлине острове? Ждать, когда Карл наскуча воевать с одними своими
мечтами да сновидениями, повернет из Европы на нас свои войска? Тогда нас
здесь, пожалуй, и бог Нептун не спасет. Здесь сердце наше, а встречать
Карла надо на дальних окраинах, в тяжелых крепостях. Надобно нам
отважиться - наступать самим. Как только пройдет лед - идти на Кексгольм,
брать его у шведов, чтобы Ладожеское озеро, как в древние времена, опять
стало нашим, флоту нашему ходить с севера без опасения. Надобно идти за
реку Нарову, брать Нарву на сей раз без конфузии. Готовиться к походу
тотчас, камрады. Промедление - смерти подобно.
5 Петр Алексеевич увидел сквозь табачный дым, сквозь частый переплет
окна, что месяц со срезанным бочком, все время мчавшийся сквозь
разорванные туманы, остановился и повис.
- Сиди, сиди, Данилыч, провожать не надо, схожу - подышу, вернусь.
Он встал из-за стола и вышел на крыльцо под Нептуна и грудастую деву с
золотым горшком Влетел в ноздри остро пахучий, мягкий ветер. Петр
Алексеевич сунул трубку в карман. От стены дома - из-за колонны -
отделился какой-то человек без шапки, в армяке, в лаптях, опустился на
колени и поднял над головой лист бумаги.
- Тебе чего? - спросил Петр Алексеевич. - Ты кто? Встань, - указа не
знаешь?
- Великий государь, - сказал человек тихим, проникающим голосом, - бьет
тебе челом детинишка скудный и бедный, беззаступный и должный, Андрюшка
Голиков... Погибаю, государь, смилуйся...
Петр Алексеевич сердито потянул носом, сердито взял грамоту, приказал
еще раз - встать:
- От работы бегаешь? Болен? Водку на сосновых шишках вам выдают, как я
велел?
- Здоров я, государь, от работы не бегаю, вожу камень и землю копаю,
бревна пилю... Государь, сила чудная во мне пропадает... Живописец есмь от
рода Голиковых - богомазов из Палехи. Могу парсуны писать, как бы живые
лица человечьи, не стареющие и не умирающие, но дух живет в них вечно...
Могу писать морские волны и корабли на них под парусами и в пушечном дыму,
- весьма искусно...
...Закладка в соц.сетях
