Жанр: Классика
Петр Первый
...кову, в баню. Парился часа три. В
Алексашкином надушенном белье, в шелковом его кафтане, - без шейного
платка - с открытой грудью, - сел, ужинать (велел, чтобы никого в малой
столовой не было, даже слуг), расспрашивал про разные пустячные дела,
посмеивался. И вдруг спросил про Катерину (с того разговора в карете о ней
помянул в первый раз).
- Жениться, Петр Алексеевич, с моим худым родишком да на пленной... Не
знаю... (Копал кочергой, сыпал искрами.) Сватают мне Арсеньеву Авдотью.
Род древний, из Золотой орды... Все-таки - подроет пироги-то мои.
Постоянно у меня во дворце иностранцы, - спрашивают первым делом, на ком
женат, какой мой титл? Наши-то - толстозадые, великородные - им и рады
нашептывать: он-де с улицы взят...
- Правильно, - сказал Петр. Вытерся салфеткой. Глаза у него блестели.
- Мне бы хоть графа какого получить - титл. - Алексашка бросил кочергу.
Загородил огонь медной сеткой, вернулся к столу. - Метель, ужас. Тебе, мин
херц, думать нечего - ехать домой.
- Я и не собираюсь.
Меньшиков взялся за рюмку, - задрожала в руке. Сидел, не поднимая глаз.
- Этот разговор не я начал, а ты его начал, - сказал Петр. - Поди ее
позови...
Алексашка побледнел. Сильным движением поднялся. Вышел.
Петр сидел, покачивая ногой. В доме было тихо, только выла метель на
больших чердаках. Петр слушал, подняв брови. Нога покачивалась, как
заводная. Снова шаги, - быстрые, сердитые. Алексашка, вернувшись, стал в
открытой двери, кусал губы:
- Сейчас - идет.
У Петра поджались уши, - услышал: в тишине дома, казалось, весело,
беспечно летели легкие женские ноги на пристукивающих каблучках.
- Входи, не бойся, - Алексашка пропустил в дверь Катерину. Она чуть
прищурилась, - из темноты коридора на свет свечей. Будто спрашивая, -
взглянула на Алексашку (была ему по плечо, черноволосая, с подвижными
бровями), тем же легким шагом, без робости, подошла к Петру, присела
низко, взяла, как вещь, его большую руку, лежавшую на столе, поцеловала.
Он почувствовал теплоту ее губ и холодок ровных белых зубов. Заложила руки
под белый передничек, - остановилась перед креслом Петра. Под ее юбками
ноги, так легко принесшие ее сюда, были слегка расставлены. Глядела в
глаза ясно, весело.
- Садись, Катерина.
Она ответила по-русски - ломано, но таким приятным голосом, - ему сразу
стало тепло от камина, уютно от завывания ветра, разжались уши, бросил
мотать ногой. Она ответила:
- Сяду, спасибо. - Сейчас же присела на кончик стула, все еще держа
руки на животе под передником.
- Вино пьешь?
- Пью, спасибо.
- Живешь не плохо в неволе-то?
- Не плохо, спасибо...
Алексашка хмуро подошел, налил всем троим вина:
- Что заладила одно: спасибо да спасибо. Расскажи чего-нибудь.
- Как я буду говорить, - они не простой человек.
Она выпростала руки из-под передничка, взяла рюмку, быстроглазо
улыбнулась Петру:
- Они сами знают - какой начать разговор...
Петр засмеялся. Давно так по-доброму не смеялся. Начал спрашивать
Катерину - откуда она, где жила, как попала "в плен? Отвечая, она глубже
уселась на стуле, положила голые локти на скатерть, - блестели ее темные
глаза, как шелк блестели ее черные кудри, падающие двумя прядями на легко
дышащую грудь. И казалось, - так же легко, как только что здесь по
лестницам, она пробежала через все невзгоды своей коротенькой жизни...
Алексашка все доливал в рюмки. Положил еще поленьев в камин.
По-полуночному выла вьюга. Петр потянулся, сморщив короткий нос, -
поглядел на Катерину:
- Ну, что же - спать, что ли? Я пойду... Катюша, возьми свечу, посвети
мне...
Угрюмый мужик, Федька Умойся Грязью, со свежим пунцовым клеймом на лбу,
раздвинув на высоких козлах босые ноги, скованные цепью, перехватывал
длинную рукоять дубовой кувалды, бил с оттяжкой по торцу сваи... Мужик был
здоров. Другие, - кто опустил тачку, кто стоял по пояс в воде, задрав
бороду, кто сбросил с плеча бревно, - глядели, как свая с каждым ударом
уходит в топкий берег.
Вбивали первую сваю для набережного крепления маленького острова
Яннисаари, - по-фински - Заячий остров. Три недели тому назад русские
войска взяли на аккорд, - верстах в двух выше по Неве, - земляную крепость
Ниеншанц. Шведы, оставив невские берега, ушли на Сестру-реку. Шведский
флот из боязни мелей темнел парусами за солнечной зыбью вдали залива. Два
небольших корабля отважились войти в устье Невы - до острова Хиврисаари,
где в лесной засеке скрывалась батарея капитана Васильева, - но их
облепили галеры и взяли на абордаж.
Кровавыми усилиями проход из Ладоги в открытое море был открыт. С
востока потянулись бесчисленные обозы, толпы рабочих и колодников. (Петр
писал Ромодановскому: "...в людях зело нужда есть, вели по всем городам,
приказам и ратушам собрать воров, - слать их сюда".) Тысячи рабочих людей,
пришедших за тысячи верст, перевозились на плотах и челнах на правый берег
Невы, на остров Койбусаари, где на берегу стояли шалаши и землянки, дымили
костры, стучали топоры, визжали пилы. Сюда, на край земли, шли и шли
рабочие люди без возврата. Перед Койбусаари - на Неве - на болотистом
острове Яннисаари, в сбережение дорого добытого устья всех торговых дорог
русской земли, - начали строить крепость в шесть бастионов. ("...Строить
их шести начальникам: первый бастион строит бомбардир Петр Алексеев,
второй - Меньшиков, третий - князь Трубецкой, четвертый - князь-папа
Зотов...") После закладки, - на большом шумстве в землянке у Петра, при
заздравных стаканах и пушечной пальбе, крепость придумано было назвать
Питербурх.
Открытое море отсюда было - подать рукой. Ветер. покрывал его веселой
зыбью. На западе, за парусами шведских кораблей, стояли высокие морские
облака, - будто дымы другого мира. Смотрели на эти нерусские облака, на
водные просторы, на страшные пожары вечерней зари лишь дозорные солдаты на
пустынном Котлин-острове. Не хватало хлеба. Из разоренной Ингрии, где
начиналась чума, не было подвоза. Ели корни и толкли древесную кору. Петр
писал князю-кесарю, прося слать еще людей, - "зело здесь болеют, а многие
и померли". Шли и шли обозы, рабочие, колодники...
Федька Умойся Грязью, бросая волосы на воспаленный мокрый лоб, бил и
бил дубовой кувалдой в сваи...
КНИГА ТРЕТЬЯ
1 Скучно стало в Москве. В обеденную пору - в июльский зной - одни
бездомные собаки бродили по кривым улицам, опустив хвосты, принюхивая
всякую дрянь, которую люди выбрасывали за ненадобностью за ворота. Не было
прежней толкотни и крика на площадях, когда у иного почтенного человека
полы оторвут, зазывая к палаткам, или вывернут карманы, раньше чем он
что-нибудь купит на таком вертячем месте Бывало, еще до зари ото всех ело
бод, - арбатских, сухаревских и замоскворецких, - везли полные телеги
красного, скобяного и кожевенного товара, - горшки, чашки, плошки,
кренделя, решета с ягодой и всякие овощи, несли шесты с лаптями, лотки с
пирогами, торопясь, становили телеги и палатки на площадях. Опустели
стрелецкие слободы, дворы на них позападали, поросли глухой крапивой.
Много народу работало теперь на новозаведенных мануфактурах вместе с
колодниками и кабальными. Полотно и сукно оттуда шло прямо в
Преображенский приказ. Во всех московских кузницах ковали шпаги, копья,
стремена и шпоры. Конопляной веревочки нельзя было купить на Москве, - вся
конопля взята в казну.
И колокольного звона прежнего уже не было - от светла до светла, - во
многих церквах большие колокола сняты и отвезены на Литейный двор,
перелиты в пушки. Пономарь от Старого Пимена, когда пропахшие табачищем
драгуны сволокли у него с колокольни великий колокол, напился пьян и хотел
повеситься на перекладине, а потом, лежа связанный на сундуке, в
исступлении ума закричал, что славна была Москва малиновым звоном, а
теперь на Москве станет томно.
Прежде у каждого боярского двора, у ворот, зубоскалили наглые дворовые
холопы в шапках, сбитых на ухо, играли в свайку, метали деньгу или просто
- не давали проходу ни конному, ни пешему, - хохот, баловство, хватанье
руками. Нынче ворота закрыты наглухо, на широком дворе - тихо, людишки
взяты на войну, боярские сыновья и зятья либо в полках унтер-офицерами,
либо усланы за море, недоросли отданы в школы - учиться навигации,
математике и фортификации, сам боярин сидит без дела у раскрытого
окошечка, - рад, что хоть на малое время царь Петр, за отъездом, не
неволит его курить табак, скоблить бороду или в белых чулках по колено, в
парике из бабьих волос - до пупа - вертеть и дергать ногами.
Не весело, томно думается боярину у окошечка... "Все равно маво Мишку
математике не научишь, поставлена Москва без математики, жили, слава богу,
пятьсот лет без математики - лучше нынешнего; от этой войны само собой
ждать нечего, кроме конечного разорения, сколько ни таскай по Москве в
золоченых телегах богопротивных Нептунов и Венерок во имя преславной
виктории на Неве... Как пить дать, швед побьет наше войско, и еще татары,
давно этого дожидаясь, выйдут ордой из Крыма, полезут через Оку... О,
хо-хо!"
Боярин тянулся толстым пальцем к тарелке с малиной, - осы, проклятые,
облепили всю тарелку и подоконник! Лениво перебирая четки из маслиновых
косточек - с Афона, - боярин глядел на двор. Запустение! Который год за
царскими затеями да забавами и подумать некогда о своем-то... Клети
покривились, на погребах дерновые крыши просели, повсюду бурьян
безобразный... "И куры, гляди-ко, какие-то голенастые, и утка мелкая
нынче, горбатые поросята идут гуськом за свиньей - грязные да тощие. О,
хо-хо!.." Умом боярин понимал, что надо бы крикнуть скотницу и птичницу да
тут же их под окошком и похлестать лозой, вздев юбки. В такой зной кричать
да сердиться - себе дороже.
Боярин перевел глаза повыше - за тын, за липы, покрытые бело-желтым
цветом и гудящими пчелами. Не так далеко виднелась обветшавшая кремлевская
стена, на которой между зубцами росли кусты. И смех и грех, -
доцарствовался Петр Алексеевич! Крепостной ров от самых Троицких ворот,
где лежали кучи мусора, заболотился совсем, курица перейдет, и вонища же
от него!.. И речка Неглинная обмелела, с правой стороны по ней - Лоскутный
базар, где прямо с рук торгуют всяким краденым, а по левому берегу под
стеной сидят с удочками мальчишки в запачканных рубашках, и никто их
оттуда не гонит...
В рядах на Красной площади купцы запирают лавки, собрались идти
обедать, все равно торговлишка тихая, вешают на дверях пудовые замки. И
пономарь прикрыл двери, затряс козлиной бородой на нищих, тоже пошел
потихоньку домой - хлебать квас с луком, с вяленой рыбой, потом -
посапывать носом в холодок под бузину. И нищие, убогие, всякие уроды
сползли с паперти, побрели под полуденным зноем - кто куда...
В самом деле, пора бы собирать обедать, а то истома совсем одолела,
такая скучища. Боярин всмотрелся, вытянул шею и губы, даже приподнялся с
табурета и прикрыл ладонью сверху глаза свои, - по кирпичному мосту, что
перекинут от Троицких ворот через Неглинную на Лоскутный базар, ехала,
отсвечивая солнцем, стеклянная карета четверней - цугом серых коней, с
малиновым гайдуком на выносной. Это царевна Наталья, любимая сестра царя
Петра, с таким же беспокойным нравом, как у брата, вышла в поход. Куда же
она поехала-то, батюшки? Боярин, сердито отмахиваясь платком от ос,
высунулся в окошечко.
- Гришутка, - закричал он небольшому пареньку в длинной холщовой
рубашке с красными подмышками, мочившему босые ноги в луже около колодца,
- беги что есть духу, вот я тебя!.. Увидишь на Тверской золотую карету -
беги за ней, не отставая, вернешься - скажешь, куда она поехала...
2 Четверня серых лошадей, с красными султанами под ушами, с медными
бляхами и бубенцами на сбруе, тяжелым скоком пронесла карету по широкому
лугу и остановилась у старого Измайловского дворца. Его поставил еще царь
Алексей Михайлович, любивший всякие затеи у себя в сельце Измайлове, где
до сих пор с коровьим стадом паслись ручные лосихи, в ямах сидели медведи,
на птичьем дворе ходили павлины, забиравшиеся летом спать на деревья. Не
перечесть, сколько на бревенчатом, потемневшем от времени дворце было
пестрых и луженых крыш над светлицами, переходами и крыльцами: и крутых, с
гребешком, как у ерша, и бочкой, и кокошником. Над ними в полуденной
тишине резали воздух злые стрижи. Все окошечки во дворце заперты На
крыльце дремал на одной ноге старый петух, - когда подъехала карета, он
спохватился, вскрикнул, побежал, и, как на пожар, подо всеми крылечками
закричали куры Тогда из подклети открылась низенькая дверца, и высунулся
сторож, тоже старый. Увидав карету, он, не торопясь, стал на колени и
поклонился лбом в землю.
Царевна Наталья, высунув голову из кареты, спросила нетерпеливо:
- Где боярышни, дедушка?
Дед поднялся, выставил сивую бороду, вытянул губы:
- Здравствуй, матушка, здравствуй, красавица царевна Наталья
Алексеевна, - и ласково глядел на нее из-под бровей, застилавших ему
глаза, - ах ты, богоданная, ах ты, любезная... Где боярышни, спрашиваешь?
А боярышни не знаю где, не видал.
Наталья выпрыгнула из кареты, стащила с головы тяжелый, жемчужный,
рогатый венец, с плеч сбросила парчовый летник, - надевала она
старомосковское платье только для выезда, - ближняя боярыня, Василиса
Мясная, подхватила вещи в карету. Наталья, высокая, худощавая, быстрая, в
легком голландском платье, пошла по лугу к роще. Там - в прохладе -
зажмурилась, - до того был силен и сладок дух цветущей липы.
- Ау! - крикнула Наталья. Невдалеке, в той стороне, где за ветвями
нестерпимо в воде блестело солнце, откликнулся ленивый женский голос. На
берегу пруда, близ воды, у песочка, у мостков, стоял пестрый шатер, в тени
его на подушках, изнывая, лежали четыре молодые женщины. Они торопливо
поднялись навстречу Наталье, разморенные, с развитыми косами. Та, что
постарше, низенькая, длинноносая, Анисья Толстая, первая подбежала к ней и
всплеснулась, вертя проворными глазами:
- Свет наш, Натальюшка, государыня-царевна, ах, ах, туалет заграничный!
Ах, ах, божество!
Две другие, - сестры Александра Даниловича Меньшикова, недавно взятые
приказом Петра из отцовского дома в измайловский дворец под присмотр
Анисьи Толстой для обучения политесу и грамоте, - юные девы Марфа и Анна,
обе пышные, еще мало обтесанные, приразинули припухшие рты и распахнули
ресницы, прозрачно глядя на царевну. Платье на ней было голландское, -
красная, тонкой шерсти широкая юбка с тройной золотой каймой по подолу и
невиданная узкая душегрейка, - шея, плечи - голые, руки по локоть - голые.
Наталья и сама понимала, что только с богиней можно сравнить ее, ну - с
Дианой, кругловатое лицо ее, с приподнятым коротким, как у брата, носом,
маленькие ушки, ротик, - все было ясное, юное, надменное.
- Туалет вчера мне привезли, прислала из Гааги Санька, Александра
Ивановна Волкова... Красивой - телу вольно... Конечно - не для большого
выхода, а для рощи, для луга, для забав.
Наталья поворачивалась, давая себя разглядеть хорошенько. Четвертая
молодая женщина стояла поодаль, скромно сложив напереди опущенные руки,
улыбаясь свежим, как вишня, лукавым ртом, и глаза у нее были вишневые,
легко вспыхивающие, женские. Круглые щеки - румяны от зноя, темные
кудрявые волосы - тоже влажные. Наталья, поворачиваясь под ахи и всплески
рук, несколько раз взглянула на нее, строптиво выпятила нижнюю губу, - еще
не понимала сама: любезна или неприятна ей эта мариенбургская полонянка,
взятая в солдатском кафтане из-под телеги в шатер к фельдмаршалу
Шереметьеву, выторгованная у него Меньшиковым и покорно - однажды ночью, у
горящего очага, за стаканом вина, - отданная им Петру Алексеевичу.
Наталья была девственница, не в пример своим единокровным сестрам,
родным сестрам заточенной в монастыре правительницы Софьи, царевнам Катьке
и Машке, над которыми потешалась вся Москва. Нраву Натальи был пылкий и
непримиримый Катьку и Машку она не раз ругивала потаскушками и коровами,
разгорячась, и била их по щекам. Старые Теремные обычаи, жаркие скоромные
шепоты разных бабок-задворенок она изгнала у себя из дворца. Она и брату,
Петру Алексеевичу, выговаривала, когда он одно время, навсегда отослав от
себя бесстыжую фаворитку Анну Монс, стал уж очень неразборчив и прост с
женщинами. Вначале Наталья думала, что и эта - солдатская полонянка -
также ему лишь на полчаса: встряхнется и забудет. Нет, Петр Алексеевич не
забыл того вечера у Меньшикова, когда бушевал ветер и Екатерина, взяв
свечу, посветила царю в спальне. Для меньшиковской экономки велено было
купить небольшой домишко на Арбате, куда Александр Данилович сам отвез ее
постелю, узлы и коробья, а через небольшое время оттуда ее перевезли в
Измайловский дворец под присмотр Анисьи Толстой.
Здесь Катерина жила без печали, всегда веселая, простодушная, свежая,
хоть и валялась в свое время под солдатской телегой. Петр Алексеевич часто
ей присылал с оказией коротенькие смешливые письма, - то со Свири, где он
начал строить флот для Балтийского моря, то из нового города Питербурга,
то из Воронежа. Он скучал по ней. Она, разбирая по складам его записочки,
только пуще расцветала. У Натальи растравлялось любопытство: чем она
все-таки его приворожила?
- Хочешь, сошью тебе такой же туалет к приезду государя? - сказала
Наталья, строго глядя на Катерину. Та присела, смутясь, выговорила:
- Хочу очень... Спасибо...
- Робеет она тебя, свет Натальюшка, - зашептала Анисья Толстая, - не
пепели ее взором, будь с ней послабже... Я ей - и так и сяк - про твою
доброту, она знай свое; "Царевна безгрешная, я - грешная, ее, говорит,
доброту ничем не заслужила... Что меня, говорит, государь полюбил - мне и
то удивительно, как гром с ясного неба, опомниться не могу..." Да и эти
две мои дурищи все к ней лезут с расспросами, - что с ней было да как? Я
им настрого про это и думать и говорить заказала. Вот вам, говорю,
греческие боги да амуры, про их похождения и думайте и говорите... Нет и
нет, въелась в них эта деревенщина - щебетать про все пошлое... С утра до
ночи им одно повторяю: были вы рабынями, стали богинями.
От зноя растрещались кузнечики в скошенной траве так, что в ушах было
сухо. Далеко, на той стороне пруда, черный сосновый бор, казалось,
источался вершинами в мареве. Стрекозы сидели на осоке, паучки стояли на
бледной воде. Наталья вошла под тень шатра, сбросила душегрейку, окрутила
темно-русые косы вокруг головы, расстегнула, уронила юбку, вышла из нее,
спустила тонкую рубашку и, совсем как на печатанных голландских листах,
которые время от времени вместе с книгами присылались из Дворцового
приказа, - не стыдясь наготы, - пошла на мостки.
- Купаться всем! - крикнула Наталья, оборачиваясь к шатру и все еще
подкручивая косы. Марфа и Анна жеманились, раздеваясь, покуда Анисья
Толстая не прикрикнула на них: "Чего приседаете, толстомясые, никто ваши
прелести не похитит". Катерина тоже смущалась, замечая, что царевна
пристально разглядывает ее. Наталья как будто и брезговала и любовалась
ею. Когда Катерина, опустив кудрявую голову, осторожно пошла по скошенной
траве, и зной озолотил ее, круглоплечую, тугобедрую, на литую здоровьем и
силой, Наталье подумалось, что братец, строя на севере корабли, конечно,
должен скучать по этой женщине, ему, наверно, видится сквозь табачный дым,
как вот она - красивыми руками поднесет младенца к высокой груди...
Наталья выдохнула полную грудь воз духа и, закрыв глаза, бросилась в
холодную воду... В этом месте со дна били ключи...
Катерина степенно слезла бочком с мостков, окунаясь все смелее, от
радости рассмеялась, и тут только Наталья окончательно поняла, что,
кажется, готова любить ее. Она подплыла и положила ей руки на смуглые
плечи.
- Красивая ты, Катерина, я рада, что братец тебя любит.
- Спасибо, государыня...
- Можешь звать меня Наташей...
Она поцеловала Катерину в холодноватую, круглую, мокрую щеку, заглянула
в ее вишневые глаза.
- Будь умна. Катерина, буду тебе другом...
Марфа и Анна, окуная то одну, то другую ногу, все еще боялись и
повизгивали на мостках, - Анисья Толстая, рассердясь, силой спихнула обеих
пышных дев в воду. Все паучки разбежались, все стрекозы, сорвавшись с
осоки, летали, толклись над купающимися богинями.
3 В тени шатра, закрутив мокрые волосы, Наталья пила только что
принесенные с погреба ягодные водички, грушевые медки и кисленькие кваски.
Кладя в рот маленький кусочек сахарного пряника, говорила:
- Обидно видеть наше невежество. Слава богу - мы других народов не
глупее, девы наши статны и красивы, как никакие другие, - это все
иностранцы говорят, - способны к учению и политесу. Братец который год
бьется, - силой тащит людей из теремов, из затхлости... Упираются, да не
девки, - отцы с матерями. Братец, уезжая на войну, уж как меня просил.
"Наташа, не давай, пожалуйста, им покоя - старозаветным-то бородачам...
Досаждай им, если добром не хотят... Засосет нас это болото..." Я бьюсь, я
- одна. Спасибо царице Прасковье, в последнее время она мне помогает, -
хоть и трудно ей старину ломать - все-таки завела для дочерей новые
порядки: по воскресеньям у нее после обедни бывают во французском платье,
пьют кофей, слушают музыкальный ящик и говорят о мирском... А вот у меня в
Кремле осенью будет новинка, так новинка.
- Что же за новинка будет у тебя, свет наш? - спросила Анисья Толстая,
вытирая сладкие губы.
- Новинка будет изрядная... Тиатр... Не совсем, конечно, как при
французском дворе... Там, в Версале, во всем свете преславные актеры, и
танцоры, и живописцы, и музыканты... А здесь - я одна, я и трагедии
перекладывай с французского на русский, я и сочиняй - чего недостает, я и
с комедиантами возись...
Когда Наталья выговорила "тиатр", обе девы Меньшиковы, и Анисья
Толстая, и Катерина, слушавшая ее, впившись темным взором, переглянулись,
всплеснули руками...
- Для начала, чтобы не очень напугать, будет представлено "Пещное
действо", с пением виршей... А к новому году, когда государь приедет на
праздники и из Питербурга съедутся, представим "Нравоучительное действо о
распутном сластолюбце Дон-Жуане, или как его земля поглотила..." Уж я велю
в тиатре бывать всем, упираться начнут - драгунов буду посылать за
публикой... Жалко, нет в Москве Александры Ивановны Волковой, - она бы
очень помогла... Вот она, к примеру, из черной мужицкой семьи, отец ее
лычком подпоясывался, сама грамоте начала учиться, когда уж замуж вышла...
Говорит бойко на трех языках, сочиняет вирши, сейчас она в Гааге при нашем
после Андрее Артамоновиче Матвееве. Кавалеры из-за нее на шпагах бьются, и
есть убитые... И она собирается в Париж, ко двору Людовика Четырнадцатого
- блистать... Понятна вам ученья польза?
Анисья Толстая тут же ткнула жесткой щепотью под бок Марфу и Анну.
- Дождались вопроса? А вот приедет государь, да - случится ему -
подведет к тебе или к тебе галантного кавалера, а сам будет слушать, как
ты станешь срамиться...
- Оставь их, Анисья, жарко, - сказала Наталья, - ну, прощайте. Мне еще
в Немецкую слободу нужно заехать. Опять жалобы на сестриц. Боюсь, до
государя дойдет. Хочу с ними поговорить крутенько.
4 Царевны Екатерина и Марья уже давно, - по заключении Софьи в
Новодевичий монастырь, - выселены были из Кремля - с глаз долой - на
Покровку. Дворцовый приказ выдавал им кормление и всякое удовольствие,
платил жалованье их певчим, конюхам и всем дворовым людям, но денег на
руки царевнам не давал, во-первых, было незачем, к тому же и опасно, зная
их дурость.
Катьке было под сорок, Машка на год моложе. Вся Москва знала, что они
на Покровке бесятся с жиру. Встают поздно, полдня нечесанные сидят у
окошечек да зевают до слез. А как смеркнется - к ним в горницу приходят
певчие с домрами и дудками; царевны, нарумянившись, как яблоки, подведя
сажей брови, разнаряженные, слушают песни, пьют сладкие наливки и скачут,
пляшут до поздней ночи так, что старый бревенчатый дом весь трясется. С
певчими будто бы царевны живут, и рожают от них ребят, и отдают тех ребят
в город Кимры на воспитание.
Певчие эти до того избаловались, - в будни ходят в малиновых шелковых
рубашках, в куньих высоких шапках и в сафьяновых сапогах, постоянно
вымогают у царевен деньги и пропивают их в кружале у Покровских ворот.
Царевны, чтобы достать денег, посылают на Лоскутный базар бабу-кимрянку,
Домну Вахрамееву, которая живет у них в чулане, под лестницей, и баба
продает всякое их ношеное платье; но этих денег им мало, и царевна
Екатерина мечтает найти клады, для этого она велит Домне Вахрамеевой
видеть сны про клады. Домна такие сны видит, и царевна надеется быть с
деньгами.
Наталья давно собиралась поговорить с сестрами крутенько, но было
недосуг, - либо проливной дождь с громом, либо что-нибудь другое мешало.
Вчера ей рассказали про их новые похождения: царевны повадились ездить в
Немецкую слободу. Отправились в открыто
...Закладка в соц.сетях
