Жанр: Классика
Пират
...й колдун! Хоть это и казалось невероятным, но я с самого начала никак не
мог отделаться от мысли, что тут замешана девушка! Ну, знаешь ли, это еще почище
влюбленного принца Вольсция, ха-ха-ха!
- Можешь смеяться сколько тебе угодно, - ответил Кливленд, - но это
правда. Есть на свете девушка, которая смогла полюбить меня, зная, что я пират.
И сознаюсь тебе, Джек, что, хотя порой я тоже начинал ненавидеть наше
разбойничье ремесло и себя самого за то, что занимаюсь им, не знаю, хватило бы у
меня духу порвать с прошлым, как я решил это сделать теперь, если бы не она.
- Ну, тогда разрази меня на этом самом месте! - воскликнул Банс. - С тобой
нечего и разговаривать: разве безумному что-либо докажешь? А любовь, капитан,
для того, кто занимается нашим делом, немногим лучше безумия. Твоя девушка,
должно быть, необыкновенное создание, раз умный человек рискует ради нее
отправиться на виселицу! Но послушай: может быть, она и сама немножко... того,
не в своем уме, так же как и ты, и уж не это ли привлекло вас друг к другу? Она,
должно быть, не то, что наши красотки, а девушка строгих правил и с добрым
именем?
- И в том, и в другом можешь не сомневаться, и, кроме того, -
прекраснейшее и прелестнейшее создание, какое когда-либо ступало по земле, -
ответил Кливленд.
- И она любит тебя, благородный капитан, зная, что ты глава тех
джентльменов удачи, которых в просторечии зовут пиратами?
- Да, я уверен в этом, - подтвердил Кливленд.
- Ну тогда, - заявил Банс, - или она на самом деле сумасшедшая, как я уже
говорил, или не знает, что такое пират.
- В этом последнем отношении ты прав, - согласился Кливленд. - Она была
воспитана в таком уединении и простоте, в таком совершенном незнании зла, что
считает нас чем-то вроде тех древних норманнов, что бороздили моря на своих
победоносных галерах, заходили в чужие гавани, основывали колонии, завоевывали
целые страны и назывались королями морей, или викингами.
- Да, оно звучит куда лучше, чем пират, хотя по сути дела, думаю, что это
одно и то же, - заметил Банс. - Но твоя красавица, должно быть, мужественная
девушка; почему бы тебе не взять ее с собой на корабль? Хотя, пожалуй, жаль было
бы ее разочаровывать!
- А ты думаешь, - возразил Кливленд, - что я настолько уже продался злым
силам, что способен воспользоваться ее восторженным заблуждением и бросить
ангела красоты и невинности в тот ад, что царит на нашем дьявольском шлюпе? Нет,
друг мой, будь даже все мои прежние преступления вдвое тяжелее и вдвое чернее,
подобное злодейство превзошло бы их все.
- Но тогда, капитан, - сказал его наперсник, - мне кажется, что с твоей
стороны было совершенным безумием вообще являться сюда. Ведь в один прекрасный
день все равно разнеслась бы весть, что знаменитый пират Кливленд со своим
славным шлюпом "Мщение" погиб вместе со всем экипажем у шетлендского Мейнленда.
Таким образом, ты прекрасно мог бы скрыться и от друзей, и от врагов, женился бы
на своей прелестной шетлендочке, сменил перевязь и офицерский шарф на рыболовные
сети, а тесак - на гарпун и отправился бы бороздить море в погоне уже не за
флоринами, а за китами.
- Таково и было мое намерение, - сказал капитан, - но один коробейник,
ужасный проныра, пройдоха и вор, принес в Шетлендию слух, что вы в Керкуолле, и
пришлось мне отправиться сюда выяснять, не тот ли вы консорт, о котором я
рассказывал своим новым друзьям еще задолго до того, как решил бросить эту
разбойничью жизнь.
- Да, - сказал Банс, - ты поступил правильно, ибо так же, как до тебя
дошла весть о нашем пребывании в Керкуолле, и до нас вскоре могли бы дойти
сведения, что ты в Шетлендии. Тогда одни из дружеских побуждений, другие из
ненависти, а третьи из страха, как бы ты не сыграл с нами такую же штуку, как
Гарри Глазби, обязательно нагрянули бы туда, чтобы снова заполучить тебя в свою
компанию.
- Вот этого-то я и боялся, - ответил капитан, - и поэтому вынужден был
отклонить любезное предложение одного друга доставить меня сюда как раз в эти
дни. Кроме того, Джек, я вспомнил, как ты верно сказал, что скрепить печатью
помилование обойдется недешево. Мои же средства почти все уже растаяли, да и
неудивительно: ты ведь знаешь, я никогда не был скрягой, а потому...
- А потому ты явился за своей долей пиастров? - спросил его друг. - Ну что
же, это ты умно сделал, ибо раздел мы произвели честно: в данном случае Гофф,
надо отдать ему справедливость, действовал по всем правилам. Но только держи
свое намерение покинуть нас в самой большой тайне, а то боюсь, как бы он не
сыграл с тобой какой-нибудь скверной шутки! Ведь он, конечно, уверен, что твоя
доля достанется ему, и едва ли простит тебе свое разочарование, когда узнает,
что ты жив.
- Я не боюсь Гоффа, - сказал Кливленд, - и он это прекрасно знает. Хотел
бы я, чтобы меня так же мало тревожили последствия нашей прежней с ним дружбы,
как возможные последствия его ненависти! Но мне может повредить другое печальное
обстоятельство: во время несчастной ссоры в самое утро моего отъезда из
Шетлендии я ранил одного юношу, который в последние дни страшно досаждал мне!
- И он умер? - спросил Банс. - Здесь на подобные вещи смотрят куда
серьезнее, чем, к примеру сказать, на Большом Каймане или на Багамских островах,
где можно среди бела дня застрелить на улице двоих разом, а разговоров и
расспросов о них будет не больше, чем о паре диких голубей. Но здесь - совсем
другое дело, а потому надеюсь, что ты не отправил его на тот свет?
- Надеюсь, что нет, - ответил Кливленд, - хотя гнев мой часто бывал
роковым даже при меньших поводах к оскорблению. Говоря по правде, мне, несмотря
ни на что, жаль парнишку, особенно потому, что я вынужден был оставить его на
попечение одной сумасшедшей.
- На попечение сумасшедшей? - переспросил Банс. - Что ты хочешь этим
сказать?
- Слушай, - сказал Кливленд, - прежде всего ты должен знать, что он
помешал мне как раз в ту минуту, когда я под окном у Минны умолял ее согласиться
на свидание, чтобы перед отплытием сообщить ей свои намерения. А когда в такую
минуту тебя грубо прерывает какой-то треклятый мальчишка...
- О, он заслуживает смерти, - воскликнул Банс, - по всем законам любви и
чести!
- Оставь свои театральные замашки, Джек, и послушай меня серьезно хотя бы
еще минуту. Юноша, когда я велел ему убираться, счел нужным мне возразить. Я не
очень-то, как ты знаешь, терпелив и подтвердил свое приказание ударом, на
который он ответил тем же. Мы схватились с ним врукопашную, и тут мной овладело
страстное желание во что бы то ни стало избавиться от него, а это было возможно
только пустив в ход кинжал - ты знаешь, по старой привычке, я всегда ношу при
себе оружие. Едва я нанес удар, как тотчас раскаялся, но тут уж некогда было
думать о чем-либо, кроме бегства и собственного спасения: если бы я разбудил
весь дом, то мне пришел бы конец. Крутой старик, глава семьи, не пощадил бы
меня, будь я его родным братом. Я поспешно взвалил тело на спину, чтобы снести
его на берег моря и бросить в риву - как там называют глубокие пропасти, где не
так-то скоро сумели бы его обнаружить. Затем намеревался я прыгнуть в ожидавшую
меня шлюпку и отплыть в Керкуолл. Но пока я спешил со своей ношей к берегу,
несчастный юноша застонал, и я понял, что он только ранен, а не убит. К тому
времени я успел уже скрыться среди скал и, отнюдь не желая довершить своего
преступления, опустил молодого человека на землю и стал делать все, что было в
моих силах, чтобы остановить кровь. Вдруг передо мной выросла фигура старой
женщины. То была особа, которую за время моего пребывания в Шетлендии я не раз
уже встречал и которую местные жители считают колдуньей, или, как говорят негры,
женщиной-оби. Она потребовала, чтобы я отдал ей раненого, а я так спешил, что
согласился на это, не раздумывая. Она хотела сказать что-то еще, но тут
послышался голос некоего старого чудака, близкого друга дома, который что-то пел
совсем недалеко от нас. Тогда старуха приложила палец к губам в знак сохранения
тайны, тихо свистнула, и на помощь к ней явился ужасный, изуродованный,
омерзительный карлик. Они унесли раненого в одну из пещер, которых в тех местах
великое множество, а я спустился в свою шлюпку и со всей возможной поспешностью
вышел в море. Если старая ведьма в самом деле, как говорят, может приказывать
владыке ветров, то она сыграла со мной в то утро прескверную штуку: даже те
вест-индские торнадо, что мы с тобой, помнишь, переживали вместе, не поднимали в
море такого дикого буйства, как шквал, умчавший меня далеко в сторону от прямого
курса. Если бы не шлюпочный компас, который, по счастью, оказался у меня с
собой, я никогда не добрался бы до Фэр-Айла, куда держал путь и где застал бриг,
доставивший меня в Керкуолл. Не знаю, желала ли мне старая колдунья добра или
зла, но сюда я в конце концов благополучно добрался и здесь теперь обретаюсь,
объятый сомнениями и окруженный грозящими мне со всех сторон неприятностями.
- Черт бы побрал этот Самборо-Хэд, или как там его еще! - воскликнул Банс.
- Одним словом, ту скалу, о которую ты разбил нашу красавицу "Мщение".
- Неправда, это не я разбил ее о скалу, - возразил Кливленд. - Сто раз
повторял я тебе, что если бы мои трусы не бросились в шлюпки, хоть я и
предупреждал их об опасности, говорил, что их неминуемо затопит, как это и
случилось на самом деле, едва они отдали фалинь, "Мщение" до сих пор бороздило
бы воды. Да, если бы они остались тогда верны мне и судну, то сохранили бы свои
жизни, а если бы я сошел с ними в шлюпку, то погубил бы свою, хотя неизвестно
еще, что было бы лучше!
- Ну, - заявил Банс, - теперь, когда я все узнал, я лучше сумею помочь
тебе и советом, и делом. Я-то останусь всегда верен тебе, Клемент, как клинок
верен рукояти, но я не в силах думать о том, что ты можешь нас покинуть. "Болит
мое сердце в разлуке с тобою", как поется в одной старой шотландской песне. Но
скажи, сегодня-то ты, во всяком случае, вернешься к нам на судно?
- У меня нет иного пристанища, - со вздохом произнес Кливленд.
Он еще раз окинул взором всю бухту, переводя подзорную трубу с одного
судна, скользившего по воде, на другое, в надежде, очевидно, обнаружить бриг
Магнуса Тройла, а затем молча начал спускаться с холма вслед за своим спутником.
* ГЛАВА XXXII
Я - как корабль, который в час отлива
Без ветра благосклонного не в силах
Противиться могучему теченью;
Я каждый день клянусь пороки бросить,
Но всякий раз соблазн, привычка, случай
Меня относят в океан. О небо,
Наполни слабый парус мой дыханьем
И помоги достигнуть тихой бухты!
"Равные непременно сойдутся"
Кливленд и друг его Банс некоторое время шли молча. Наконец Банс
возобновил прерванный разговор.
- Ты напрасно принял так близко к сердцу рану этого юноши: знавал я на
твоей совести дела куда более серьезные, о которых ты гораздо меньше
беспокоился.
- Да, но тут я пришел в ярость по слишком ничтожному поводу, Джек, -
возразил Кливленд. - Кроме того, этот юноша спас мне жизнь; правда, я отплатил
ему тем же, но все же нам не следовало доходить до открытого столкновения.
Надеюсь только, что ему помогла эта старуха: наверное уж, она сведуща во всяких
колдовских зельях.
- И колдовских чарах, - прибавил его друг, - которыми тебя и опутала, раз
ты до сих пор все еще думаешь о таких пустяках. То, что тебе вскружила голову
молодая девушка, еще понятно - ведь это случалось со многими порядочными людьми,
но то, что ты не можешь выкинуть из башки кривляний старой ведьмы, так это уж
такая глупость, за которую никакой друг не похвалит. Можешь говорить мне о своей
Минне, - так, кажется, ты ее назвал - сколько душе угодно, но не терзай своего
верного оруженосца рассказами о старой колдунье. А вот мы опять подошли к
балаганам и палаткам, что устанавливают эти добрые люди; ну что же, посмотрим,
не найдется ли тут чего-нибудь занимательного или забавного. Будь это в веселой
Англии, мы непременно встретили бы труппу, а то и две странствующих актеров, не
меньшее число шпагоглотателей, фокусников и зверинцев, но у этого степенного
народа нет ничего, что не пахло бы сделкой или товаром, здесь не услышишь даже
перебранки веселого болтуна Панча с его благоверной Джоан.
Пока Банс разглагольствовал таким образом, взгляд Кливленда был привлечен
несколькими весьма нарядными кафтанами и камзолами, вывешенными вместе с другим
платьем у одного из балаганов, гораздо лучше отделанного и богаче украшенного,
чем другие. У входа виднелась небольшая вывеска, выполненная на холсте, с
длинным перечнем разнообразных товаров, которые предлагал вниманию покупателей
владелец лавочки Брайс Снейлсфут, и сообщались разумные цены, по которым он
готов был их уступить. Для вящего развлечения публики на обратной стороне
вывески красовалась эмблематическая картина, изображавшая наших прародителей
Адама и Еву в одежде из листьев со следующей надписью:
В раю, обмануты змеей,
Прикрылись грешники листвой.
А где у нас листву найти,
Когда деревьев нет почти?
Но много шерсти есть и льна
Для полотна и для сукна.
И краше, чем сукно и лен,
Товар заморский привезен
В день урожая*, паренек,
Зайди с подружкой в мой ларек:
Брайс Снейлсфут предоставить рад
Для каждой парочки наряд.
(*) В прежние времена на ярмарке святого Оллы в Керкуолле существовал
обычай, согласно которому молодые парни и девушки из простонародья образовывали
пары на все время, пока длилась ярмарка, и в течение этого срока назывались
братьями и сестрами урожая. Нетрудно понять, что крайняя близость, возникавшая в
силу этого обычая, легко вела к злоупотреблениям, тем более что, как говорят,
связанные с ними нескромные последствия не считались особенно зазорными. (Прим.
автора.)
Кливленд погрузился в чтение этих замечательных виршей, напоминавших ему
Клода Холкро, перу которого, как всеми признанного поэта - лауреата острова,
готового служить своим талантом и большим и малым, они, очевидно, и
принадлежали. Почтенный хозяин палатки, приметивший тем временем нашего
капитана, принялся дрожащей рукой поспешно убирать некоторые из предметов
одежды, которые он вывесил для того, чтобы одновременно и проветрить их, и
привлечь внимание зрителей, ибо торг должен был начаться лишь на следующий день.
- Честное слово, капитан, - шепнул Банс Кливленду, - этот парень, должно
быть, побывал уже в твоих лапах и так хорошо помнит твои острые когти, что
боится попасться в них снова. Посмотри, как быстро принялся он убирать с глаз
долой свои товары, лишь только заметил нас.
- Его товары! - воскликнул Кливленд, внимательнее взглянув на хозяина и на
вещи. - Клянусь небом, ведь это же мое платье, которое после гибели "Мщения" я
оставил в сундуке в Ярлсхофе! Эй, ты, Брайс Снейлсфут, вор, собака, негодяй, что
это значит? Мало тебе драть втридорога за то, что досталось тебе чуть ли не
даром, так ты еще присваиваешь себе мой сундук со всем моим гардеробом?
Брайс Снейлсфут сам, пожалуй, не очень был бы склонен заметить своего
друга, капитана Кливленда, но теперь, после столь резкого выпада со стороны
последнего, невольно был вынужден обратить на него внимание. Прежде, однако, он
успел шепнуть мальчугану, своему помощнику, который, как мы уже упоминали, всюду
сопровождал его:
- Беги в городскую ратушу, ярто, и скажи там и провосту и бэйли, чтобы
поживей прислали сюда пару-другую стражников, - похоже, что им предстоит тут
жаркая работа.
Подкрепив данный мальчишке наказ таким подзатыльником, что юный посланец
кубарем вылетел из палатки и побежал со всей скоростью, на какую были способны
его ноги, Брайс Снейлсфут повернулся к своему старому знакомцу и с той
витиеватой и напыщенной манерой выражаться, которая в Шотландии называется
умением красно говорить, воскликнул:
- Праведное небо! Кого я вижу! Уважаемый капитан Кливленд! Уж как-то мы о
вас сокрушались, а вы и объявились, чтобы снова обратить наши сердца к радости!
Сколько мои бедные щеки выстрадали из-за вас! - Тут он вытер глаза. - Но зато
какое блаженство осенило меня теперь, когда небо вновь вернуло вас в объятия
ваших опечаленных друзей!
- Опечаленных друзей, мерзавец! - закричал Кливленд. - Я заставлю тебя
опечалиться по-настоящему, если ты сейчас же не скажешь, где украл все мои вещи!
- Украл! - воскликнул Брайс, воздевая очи к небу. - О Господи помилуй,
бедный джентльмен, видно, потерял рассудок после той страшной бури, что была
недавно.
- А ты, бесстыдный мошенник, - продолжал Кливленд, поднимая трость, бывшую
у него в руке, - ты что, думаешь одурачить меня своей наглостью? Но если ты
хочешь сохранить голову целой, а кости - в целой шкуре, так говори, черт возьми,
- даю тебе еще одну минуту, - где ты украл мое платье?
Брайс Снейлсфут еще раз повторил свое восклицание: "Украл! О Господи
помилуй! " - а сам тем временем, видя, что капитан готов немедленно приступить к
экзекуции, тревожно оглянулся на город, не идет ли к нему на помощь
замешкавшееся подкрепление гражданских сил.
- Ну, отвечай! - повторил капитан с поднятой тростью в руке. - Иначе я
изобью тебя так, что ты превратишься в мешок с костями, а весь твой скарб
выброшу на свалку!
Но тут мейстер Банс, смотревший на эту сцену как на весьма забавную шутку
и особенно потешавшийся гневом Кливленда, остановил его поднятую для удара руку,
однако вовсе не для того, чтобы избавить мошенника от грозящей ему расправы, а
желая только продлить столь занимательное словопрение.
- Подожди, друг мой! - воскликнул он. - Дай же этому честному человеку
сначала высказаться; правда, у него самая жульническая физиономия, какую мне
когда-либо приводилось видеть, а красноречие столь цветисто, что как пустит он
его в ход, так обязательно отрежет на пару дюймов короче! Да к тому же подумай о
том, что вы с ним, по существу, люди одной профессии: он набивает свою мошну с
аршином в руке, а ты - с мечом; но я не хочу, чтобы ты сразу же зарубил его,
давай сначала погоняем его хорошенько.
- Да ты с ума сошел! - воскликнул Кливленд, стараясь оттолкнуть своего
друга. - Пусти меня! Клянусь небом, вот я сейчас ему покажу!
- Держите его крепче, - взмолился коробейник, - держите его крепче, мой
милый, добрый, веселый джентльмен!
- Ну тогда говори, негодяй, оправдывайся, - закричал на него Банс, -
шевели языком, или, клянусь честью, я снова напущу его на тебя!
- Он говорит, что я украл эти вещи, - забормотал Брайс, который, будучи
окончательно прижат к стене, понял, что ему не избежать объяснения, - но как мог
я украсть их, когда я самым честнейшим и законнейшим образом их купил?
- Купил! Ах ты низкий жулик! - закричал Кливленд. - У кого же это
осмелился ты купить мое платье или кто имел наглость продать его тебе?
- Да не кто иной, как эта достойная особа, миссис Суерта,
домоправительница в Ярлсхофе; она, видите ли, продала их, как ваша
душеприказчица, - сказал разносчик, - и уж так-то о вас сокрушалась!
- А я думаю, так старалась набить себе в утешение карман, - поправил его
Кливленд. - Но как смела она продать вещи, оставленные ей на сохранение?
- Да ведь бедная женщина хотела устроить все как можно лучше, - ответил
разносчик, в чаянии продлить препирательства до прибытия подмоги, - и если вы
соблаговолите только выслушать меня, так я расскажу вам все и о сундуке, и о
том, что в нем содержалось.
- Ну ладно, говори, - согласился капитан, - но смотри у меня не увиливай,
и если ты раз в жизни хоть насколько-нибудь покажешь себя честным, так и быть, я
не трону тебя.
- Вот видите ли, благородный капитан, - начал коробейник, а сам
пробормотал про себя: "Черт бы побрал Пэйта Петерсона с его хромой ногой!
Наверняка вся задержка из-за этого никчемного калеки! "
- Дело в том, что вся страна, - продолжал он далее вслух, - вся страна,
понимаете ли, была в страшной тревоге, - да, в страшной тревоге! - верьте не
верьте, а все были просто ужасно встревожены. Дело в том, что нигде не могли
найти вашу милость, а вас, капитан, любили и стар и млад, да... А тут ваша
милость вдруг совершенно исчезли... ни слуху ни духу... пропал человек...
провалился... умер!
- А вот ты сейчас ценой собственной жизни узнаешь, что я жив, негодяй! -
прервал его взбешенный Кливленд.
- Терпение, капельку терпения, капитан, вы не даете мне двух слов сказать,
- ответил коробейник, - а только случилось еще, что этот парнишка, Мордонт
Мертон...
- А! - прервал его Кливленд. - Что же с ним?
- Да о нем тоже ни слуху ни духу, - ответил коробейник, - исчез
совершенно, начисто! Пропал молодец! Свалился, думают, с какого-нибудь утеса в
море, он ведь был отчаянный! Я вел с ним кое-какие делишки, обменивал ему всякие
меха да перья на порох, дробь и все такое прочее. А тут вдруг он куда-то исчез,
ну прямо начисто пропал, растаял, словно дым над трубкой какой-нибудь старой
ведьмы.
- Но какое все это имеет касательство до платьев капитана, милейший? -
спросил Банс. - Придется, пожалуй, мне самому проучить тебя, если ты сейчас же
не выложишь всего начистоту!
- Терпение, капельку терпения, - повторил Брайс, простирая к нему руку, -
вы все узнаете в свое время. Так вот, двое пропали без вести, как я вам уже
сказал, а тут еще в Боро-Уестре началась тревога из-за странного недуга миссис
Минны...
- Молчи! Не смей вмешивать ее в свое шутовство, слышишь? - прервал его
Кливленд негромко, но таким внушительным и исполненным такой страстности тоном,
что привел бы в трепет не одного Снейлсфута. - Посмей только говорить о ней без
глубочайшего почтения, и я отрежу тебе уши и заставлю тебя тут же проглотить их!
- Хи-хи-хи! - робко захихикал коробейник. - Премиленькая шуточка! Вашей
милости угодно забавляться. Ну, коли уж нельзя говорить о Боро-Уестре, так
расскажу вам про этого чудака из Ярлсхофа - старого Мертона, отца Мордонта.
Люди-то думали, что он так же прочно сидит на месте, как сам Самборо-Хэд, да
только ничего не поделаешь, а и он так же пропал, как и другие, о которых я уже
говорил. А еще приключилось, что Магнус Тройл - упоминаю о нем с превеликим моим
уважением - сел на коня и поскакал куда-то, а веселый мейстер Клод Холкро отплыл
на своей шлюпке, хотя парусом-то он управляет хуже самого непутевого парня в
Шетлендии, ибо голова его набита одними стихами да рифмами. А с ним вместе на
шлюпке отправился управляющий - тот самый шотландец, что вечно болтает в канавах
и осушке и других таких же бесполезных делах, на которых не наживешься; так,
видите ли, этот управляющий тоже потянулся вслед за остальными. И вот таким
манером и выходит, что одна половина нашего шетлендского Мейнленда пропала, а
другая мечется туда-сюда в поисках пропавших, - прямо страшные времена настали!
Капитан Кливленд сдержал свой гнев и выслушал эту тираду достойного
негоцианта хотя и с нетерпением, но не без надежды услышать что-либо относящееся
к нему лично. Зато теперь его спутник, в свою очередь, потерял терпение.
- А платье, - закричал он, - платье, платье, платье! - сопровождая каждое
восклицание взмахом трости, да так ловко, что она свистала у самого уха
коробейника, не задевая его.
Брайс, уклоняясь от каждого из этих ударов, вопил:
- Нет, сэр, мой добрый сэр, уважаемый сэр, это платье... Почтенная дама
так сокрушалась о своем старом господине, и о молодом господине, и о досточтимом
капитане Кливленде, и по поводу горя в семье досточтимого фоуда, и по поводу
самого досточтимого фоуда, и из-за управляющего, и из-за Клода Холкро, и по
поводу всех прочих поводов и отношений, что мы с ней смешали нашу печаль и наши
слезы, как говорится в Писании, и прибегли к утешению в виде бутылки, да еще
позвали на совет ранслара нашего поселка по имени Нийл Роналдсон, весьма
достойного человека, это всем в округе известно...
Но тут трость просвистела так близко над его головой, что слегка задела
его ухо. Коробейник отпрянул, и истина - или то, что он хотел выдать за истину,
- выскочила у него без дальнейших околичностей, подобно тому как пробка после
долгого бесполезного шипения и сипения вылетает наконец из бутылки отменного
пива.
- Да что еще, черт возьми, вам от меня нужно? Ну, старуха и продала мне
сундук с платьем: оно мое, я его купил и на этом буду стоять до конца дней
своих.
- Иными словами, - сказал Кливленд, - жадная старая ведьма имела
бесстыдство продать вещи, которые ей не принадлежали, а ты, честный Брайс
Снейлсфут, имел дерзость купить их?
- Ах, дорогой мой капитан, - ответил "честный" торговец, - но что же нам с
ней, бедным, было делать? Сами-то вы, хозяин вещей, пропали, а мейстер Мордонт,
что взялся их беречь, тоже пропал, а платье-то лежало в сыром месте и могло
попортиться от моли, или плесени, или...
- Так, значит, старая воровка продала, а ты купил мои вещи, чтобы спасти
их от порчи? - спросил Кливленд.
- Да, как видите, - ответил коробейник. - Мне думается, благородный
капитан, что, пожалуй, так оно и было.
- Ну тогда слушай, ты, наглый мошенник, - сказал Кливленд, - я не хочу
пачкать руки о твою шкуру или поднимать шум в этом месте...
- Да на это, пожалуй, у вас у самих есть уважительные причины, капитан, да
оно и понятно, - лукаво заметил коробейник.
- Я переломаю тебе все кости, если ты скажешь еще хоть слово! - перебил
его Кливленд. - Но послушай, я предлагаю тебе выгодные условия: верни мне черную
кожаную записную книжку с замком и кошелек с золотыми монетами, да кое-что из
нужной мне одежды, а остальное, черт с тобой, оставь у себя!
- Золотые монеты! - воскликнул разносчик нарочито повышенным тоном,
долженствовавшим выражать крайнюю степень изумления. - Но что могу я знать о
золотых монетах? Кружевные манжеты - вот это было бы по моей части! А если там и
был кошелек с монетами, так смею вас уверить, Суерта хранит его где-нибудь под
спудом для вашей чести - ведь золото, как вам известно, не портится от сырости.
- Верни мне тогда мою записную книжку и вещи, наглый вор, - закричал
Кливленд, - или я без лишних слов выбью тебе мозги из башки!
Лукавый коробейник оглянулся и увидел, что помощь в лице ш
...Закладка в соц.сетях
