Жанр: Классика
Граф роберт парижский
...н.., доспехи.., все это сковывает тело и
душу человека, как морского краба - его панцирь.
Достаточно взглянуть на одного из нас, и ты будешь иметь представление обо
всех остальных.
- Позволь мне усомниться в этом, - сказал Агеласт, - и предположить, что в
лице Хирварда, сына Уолтеофа, я вижу человека необыкновенного, хотя сам он по
своей скромности, возможно, и не представляет, насколько редки его достоинства.
- Сына Уолтеофа? - повторил несколько изумленный варяг. - Ты знаешь имя
моего отца?
- Не удивляйся, - ответил философ. - Мне действительно известно то, что не
так уж трудно узнать.
Я получил эти сведения без больших усилий, но мне хотелось бы надеяться,
что труд, затраченный мною на это, убедит тебя в моем искреннем желании стать
твоим другом.
- Конечно, мне очень лестно, - сказал Хирвард, - что человек твоей
учености и сана не поленился выяснить происхождение одного из низших чинов
варяжской гвардии. Вряд ли даже мой начальник, сам главный телохранитель,
считает, что такие сведения стоит собирать и хранить в памяти.
- Не говоря уже о людях более вельможных, - сказал Агеласт. - Одного
такого человека, занимающего высокий пост, ты знаешь; он полагает, что имена его
самых верных воинов недостойны запоминания, в отличие от кличек охотничьих собак
или соколов, и рад был бы избавить себя от труда подзывать их иначе как свистом.
- Мне не пристало слушать такие слова, - прервал его варяг.
- Я не хотел задеть тебя, - сказал философ, - у меня и в мыслях не было
поколебать твое уважение к тому, на кого я намекнул, и все-таки меня удивляет,
что таких взглядов придерживаешься ты, человек столь выдающихся достоинств.
- Довольно об этом, господин, ибо слова эти не соответствуют ни твоему
возрасту, ни положению, - ответил англосакс. - Я подобен скалам моей родины:
меня не поколеблют дикие ветры, не размягчат теплые дожди, не тронут ни лесть,
ни угрозы.
- Вот эта-то неколебимость духа, непреклонное презрение ко всему, кроме
долга, и заставляют меня, словно какого-то нищего, добиваться дружбы с тобой, в
которой ты, подобно скряге, отказываешь мне.
- Ты уж не прогневайся, - сказал Хирвард, - но я сомневаюсь в этом. Что бы
ты ни узнал обо мне и как бы, по всей вероятности, эти истории ни были
преувеличены - ибо привилегия хвастать принадлежит не одним только грекам,
варяги тоже кое-что переняли от них, - все равно ты не мог услышать ничего
такого, что позволило бы тебе вести подобные речи иначе, чем в насмешку.
- Ты ошибаешься, сын мой, - ответил Агеласт. - Поверь, не такой я человек,
чтобы заниматься пустой болтовней о тебе с твоими приятелями за кружкой эля.
Ведь я могу коснуться этого разбитого изображения Анубиса, - при этих словах он
дотронулся до гигантского обломка статуи, рядом с которым стоял, - и дух,
который долго вещал его устами, подчинившись моему приказу, еще раз вдохнет
жизнь в трепещущий камень. Мы, посвященные, обладаем великой силой - стоит нам
ударить по этим разрушенным сводам, и эхо, дремлющее в них, начинает отвечать на
наши вопросы. Поверь, не для того я ищу твоей дружбы, чтобы выведать что-нибудь
о тебе самом или о других.
- Ты говоришь поистине удивительные вещи, - сказал англосакс, - но я
слышал, что немало душ было совращено с пути истинного такими многообещающими
словами. Мой дед Кенельм любил повторять, что прекрасные речи языческих
философов гораздо опаснее для христианской веры, чем угрозы языческих тиранов.
- Я знал его, - заметил Агеласт, - неважно, живого или бесплотного. Он
поклонялся Встану, но потом был обращен в христианство одним благородным монахом
и закончил свою жизнь священником в обители святого Августина.
- Это правда, - ответил Хирвард, - все это действительно так, и тем более
я должен помнить его наставления теперь, когда он мертв и его нет на этом свете.
Еще тогда, когда я плохо понимал смысл его слов, он наказывал мне остерегаться
учения, которое ведет по пагубному пути, ибо его проповедуют лжепророки,
пытающиеся доказать свою правоту небывалыми чудесами.
- Это чистейший предрассудок, - возразил Агеласт. - Твой дед был хороший и
достойный человек, но ограниченный, как и другие священники. Слепо следуя их
примеру, он довольствовался маленьким окошечком во вратах истины и видел мир
только сквозь это узкое отверстие. Видишь ли, Хирвард, твой дед, как и
большинство духовных лиц, был бы рад ограничить деятельность нашего разума
созерцанием той области нематериального мира, которая важна лишь для
нравственного совершенствования нашей души при этой жизни и спасения ее после
смерти.
Истина же заключается в том, что если человек мудр и смел, он имеет право
вступить в сношения с таинственными существами, наделенными сверхъестественной
властью, имеет право, раздвинув с их помощью назначенные ему пределы, преодолеть
трудности, кажущиеся ужасными и непосильными людям ограниченным и
невежественным.
- Ты говоришь о таких безрассудных вещах, - сказал Хирвард, - что, услышав
тебя, несмышленое дитя вытаращит глаза, а зрелый муж рассмеется.
- Напротив, - ответил философ, - я говорю о неодолимом желании, которое в
глубине сердца испытывает каждый человек, - о желании сообщаться с
могущественными духами, которые недоступны восприятию наших органов чувств.
Пойми, Хирвард, эта мечта не была бы столь страстной и всеобъемлющей, если бы мы
не знали, что если будем стремиться к ней упорно и обдуманно, то обязательно ее
достигнем.
Она живет и в твоем собственном сердце; в подтверждение того, что это так,
мне достаточно назвать одно-единственное имя. Мысли твои даже сейчас обращены к
существу далекому и уже, быть может, умершему. Довольно сказать "Берта" - и
чувства, которые ты в своем неведении считал навеки погребенными, начнут
бушевать в твоей груди, подобно призракам, восставшим из могил. Ты вздрогнул,
изменился в лице... По этим признакам я с радостью вижу, что стойкость и
неукротимое мужество, приписываемые тебе людьми, оставили твое средне открытым
для добрых и благородных чувств, закрыв в него доступ страху, нерешительности,
всему презренному племени низменных чувств. Я уже говорил, что уважаю тебя, и,
не колеблясь, готов это доказать. Если ты пожелаешь, я расскажу тебе об участи
той самой Берты, чей образ ты, вопреки самому себе, хранишь в душе среди дневных
трудов и ночного отдыха, во время боев и в дни мира, когда занимаешься вместе с
товарищами военными упражнениями или пытаешься проникнуть в греческую
премудрость, которой, если пожелаешь, я могу обучить тебя куда быстрее.
Пока Агеласт произносил эту речь, варяг настолько овладел собой, что смог
ответить ему, хотя голос его звучал нетвердо:
- Я не знаю, кто ты, не понимаю, чего от меня хочешь.., не имею
представления, откуда тебе удалось раздобыть сведения, столь важные для меня и
столь незначительные для других... Но я твердо знаю одно - намеренно или
случайно ты произнес имя, которое взволновало меня до самой глубины сердца; тем
не менее я христианин и варяг и не поколеблюсь в верности ни моему богу, ни
государю, которому служу. Поклоняясь лжебогам, сотворив себе кумиры, чтобы
добиться чего-нибудь для себя, мы тем самым изменяем истинным святыням. Ясно мне
также, что ты как бы невзначай пустил несколько стрел в особу императора, а для
верноподданного это серьезный проступок. Поэтому я не желаю иметь с тобой
никаких дел, что бы они ни несли мне - добро или зло.
Я наемный воин императора, и хотя не хвалюсь примерным исполнением
многочисленных правил, требующих в разных случаях по-разному выражать
почтительные чувства и покорность, все же я - его щит, а моя алебарда - его
телохранительница.
- Никто не ставит этого под сомнение, - сказал философ. - Но скажи, разве
ты также не являешься прямым подчиненным великого аколита Ахилла Татия?
- Нет. Согласно уставу нашей службы, он мой командир, - ответил варяг, - и
ко мне всегда проявлял доброту и благожелательность. Несмотря на свой чин, он,
можно сказать, держался со мною скорее как друг, чем как начальник. Однако он
такой же слуга моего господина, как и я; кроме того, я не придаю большого
значения разнице в нашем положении, поскольку оно зависит от одногоединственного
слова государя.
- Это сказано благородно, - заметил Агеласт, - и ты, бесспорно, имеешь
право стоять с высоко поднятой головой перед тем, кого превосходишь в мужестве и
в военном искусстве.
- Прости меня, - возразил бритт, - если я отклоню эту похвалу, на которую
не имею права. Император избирает себе тех военачальников, которые умеют служить
ему так, как он того желает. И здесь, вероятно, я не оправдал бы его доверия. Я
уже сказал тебе, что для меня превыше всего долг, повиновение и служба
императору, поэтому, думается мне, нам нет нужды продолжать наш разговор.
- Удивительный человек! - воскликнул Агеласт. - Неужели нет ничего, что
могло бы затронуть тебя? Имена твоего императора и твоего начальника не
повергают тебя в трепет, и даже имя той, которую ты любишь...
- Я обдумал твои слова, - прервал его варяг. - Ты нашел способ затронуть
струны моего сердца, но не поколебал моих убеждений. Я не стану беседовать с
тобой о вещах, которые не представляют для тебя интереса. Говорят, служители
черной магии вызывают духов, произнося вслух имя господа бога; можно ли
удивляться, что для осуществления своих греховных замыслов они поминают и
чистейшее из его созданий?
Я не пойду на такую уловку, ибо она позорит и умерших и живых. Не думай,
что я пропустил мимо ушей твои странные речи, но какова бы ни была твоя цель,
старый человек, знай, что мое сердце навеки укреплено против людских и
дьявольских соблазнов.
С этими словами воин повернулся и, слегка кивнув философу, покинул
разрушенный храм.
После его ухода Агеласт, оставшись в одиночестве, видимо погрузился в
глубокое раздумье, которое неожиданно прервал появившийся среди развалин Ахилл
Татий. Начальник варягов внимательно вгляделся в лицо философа и заговорил лишь
после того, как сделал про себя какие-то выводы.
- Ну как, мудрый Агеласт, ты по-прежнему веришь в возможность того, о чем
мы недавно беседовали?
- Да, - торжественно и твердо ответил Агеласт.
- Однако, - заметил Ахилл Татий, - тебе не удалось привлечь на нашу
сторону этого прозелита, чье хладнокровие и мужество принесли бы нам в нужный
час больше пользы, чем помощь тысячи бес-. чувственных рабов.
- Ты прав, мне это не удалось, - согласился Агеласт.
- И тебе не стыдно признаваться в этом? - сказал императорский
военачальник. - Ты, мудрейший из тех, кто все еще притязает на обладание
греческой премудростью, могущественнейший, из тех, кто твердит, что владеет
искусством с помощью слов, знаков, имен, амулетов и заклинаний выходить за
пределы, начертанные человеку, ты потерпел поражение, не сумев убедить его,
подобно тому как ребенка не в силах переспорить домашний учитель! Чего же ты
стоишь, если в споре не смог подтвердить те качества, которые так охотно
присваиваешь себе?
- Успокойся! - сказал грек. - Действительно, я еще ничего не добился от
этого упрямого и неколебимого человека, но пойми, Ахилл Татий, я ничего и не
проиграл. Мы с ним оба в том же положении, в каком были вчера, но все-таки я
получил преимущество, ибо упомянул нечто столь интересное для него, что теперь
он не найдет себе покоя до тех пор, пока вновь не обратится ко мне за подробными
сведениями.
А теперь отложим разговоры об этом необыкновенном человеке, но поверь мне,
что хотя лесть, жадность и тщеславие не смогли привлечь его на нашу сторону, тем
не менее у меня в руках такая приманка, которая сделает его не менее
безоговорочно нашим, чем того, кто связан с нами таинственным и нерушимым
договором. Расскажи мне лучше, как идут дела в империи? Все ли еще этот поток
латинских воинов, неожиданно нахлынувший на нас, стремится к берегам Босфора? И
все ли еще Алексей мнит, что ему удастся ослабить и разобщить армии, которые он
не надеется побороть?
- Получены новые сведения, совсем свежие, - ответил Ахилл Татий. - Боэмунд
под чужим именем и с шестью или восемью всадниками прибыл в город.
Если вспомнить, как часто он сражался с императором, то надо признать, что
предприятие это было довольно опасным. Но разве франки когда-нибудь отступали
перед опасностью? Граф, как сразу же понял император, приехал разведать, что он
сумеет выиграть, оказавшись первым, на кого изольется щедрость государя, и
предложив ему свою помощь в качестве посредника между ним и Готфридом
Бульонским, а также другими вельможами, участвующими в походе.
- Если Боэмунд будет и дальше вести такую политику, - заметил философ, -
то получит полную поддержку императора.
Ахилл Татий продолжал:
- Императорский двор узнал о прибытии графа якобы совершенно случайно, и
Боэмунду был оказан такой ласковый и пышный прием, какого еще не удостаивался ни
один франк. Не было сказано ни слова о старинной вражде или о былых войнах,
Боэмунду не напомнили, как он в прошлом захватил Антиохию и вторгся в пределы
империи. Наоборот, все вокруг благословляли небо, пославшее на помощь императору
верного союзника в минуту грозной опасности.
- А что сказал Боэмунд? - поинтересовался философ.
- Ничего или почти ничего, - ответил начальник варяжской гвардии, - до тех
пор, пока, как я узнал от дворцового раба Нарсеса, ему не преподнесли большую
сумму золотом. После этого ему пообещали даровать обширные владения и другие
привилегии при условии, что в нынешних обстоятельствах он будет верным другом
империи и ее повелителя. Щедрость императора по отношению к этому жадному
варвару простерлась так далеко, что ему как бы случайно дали заглянуть в
комнату, полную шелковых тканей, самоцветов, золота, серебра и прочих
драгоценностей. Когда алчный франк не смог скрыть свое восхищение, его заверили,
что содержимое сокровищницы принадлежит ему, если он видит в нем свидетельство
теплых и искренних чувств, которые питает император к своим друзьям, после чего
все это добро было отнесено в палатку нормандского вождя. Надо думать, что
теперь Боэмунд душой и телом принадлежит императору, ибо сами франки удивляются
тому, что человек такой безграничной храбрости и непомерного честолюбия в то же
время так подвластен жадности - пороку низменному и противоестественному, на их
взгляд.
- Да, Боэмунд будет до смерти верен императору, вернее - до тех пор, пока
чей-нибудь еще более богатый дар не сотрет воспоминания об императорской
щедрости. Алексей, гордый тем, что ему удалось сладить с таким видным
военачальником, надеется, без сомнения, с помощью его советов добиться от
большинства крестоносцев и даже от самого Готфрида Бульонского присяги на
верность. Но если бы не священные цели их войны, на это не согласился бы
ничтожнейший из рыцарей, даже если бы ему посулили целую провинцию. Ну что ж,
подождем.
Ближайшие дни покажут, что мы должны предпринять. Раскрыть себя раньше
времени - значит погибнуть.
- Значит, сегодня ночью встречи не будет? - спросил аколит.
- Нет, - ответил философ, - если только нас не вызовут на это дурацкое
представление или чтение, и тогда мы встретимся - игрушки в руках глупой
женщины, испорченной дочери слабоумного родителя.
Татий распрощался с философом, и они, словно опасаясь, что их могут
увидеть вместе, покинули уединенное место свидания разными путями. Вскоре после
этого Хирвард был вызван к своему начальнику, который сказал ему, что, вопреки
прежним его словам, сегодня вечером варяг ему не потребуется.
Ахилл помолчал и добавил:
- Я вижу, с губ твоих рвутся слова, но тем не менее ты их удерживаешь.
- Вот что я хочу сказать, - решился воин. - У меня была встреча с
человеком по имени Агеласт, и он на самом деле настолько другой, чем казался,
когда мы последний раз с ним говорили, что я не могу не рассказать тебе о том,
что обнаружил. Он вовсе не жалкий шут, который, чтобы рассмешить общество, не
пожалеет ни себя, ни других. Нет, он человек глубокого и дальновидного ума; по
каким-то причинам ему нужно привлечь друзей и сплотить их вокруг себя. Твоя
собственная мудрость подскажет тебе, как надо поступать, чтобы не даться ему в
обман.
- Ты неискушенный простак, мой бедный Хирвард, - ответил Ахилл Татий с
наигранной добродушной снисходительностью. - Такие люди, как Агеласт, часто
облекают самые свои злые шутки в самую серьезную форму. Они будут уверять, что
обладают неограниченной властью над стихиями и духами, и для этого раздобудут
сведения об именах и событиях, известных только людям, над которыми они
собираются подшутить; а потом на всякого, кто поверит им, низвергнется, говоря
словами божественного Гомера, поток неудержимого смеха. Я не раз присутствовал
при том, как Агеласт, избрав своей жертвой кого-нибудь из присутствующих -
неопытного и необразованного человека, - для развлечения всех остальных делал
вид, что может привести отсутствующих, приблизить далеких и даже вызвать
мертвецов из могил.
Остерегайся, Хирвард, как бы его искусство не повредило доброму имени
одного из моих храбрейших варягов.
- Можешь не опасаться, - ответил Хирвард, - так как я вовсе не собираюсь
часто встречаться с этим человеком. Если он шутит по поводу одной истории,
которую упомянул при мне, я не постесняюсь и пущу в ход силу, чтобы научить его
относиться к этому с должным уважением. А если он не шутя считает себя мастером
всякой магии, то я, как и мой дед Кенельм, верю, что мы наносим величайшее
оскорбление умершим, когда позволяем произносить их имена вещуну или нечестивому
чародею.
Поэтому я не собираюсь снова встречаться с этим Агеластом, кем бы он ни
был - колдуном или мошенником.
- Ты не понял меня, - поспешно сказал главный телохранитель, - и не
правильно истолковал мои слова. Если только он снизойдет до беседы с тобой, тебе
будет чему поучиться у такого человека. Ты только держись подальше от всех
тайных наук - ведь он говорит о них, только чтобы выставить тебя на посмеяние.
С этими словами, которые сам Ахилл Татий вряд ли сумел бы примирить между
собой, начальник и подчиненный расстались.
* Глава IX
Меж скал, где в пене рушится волна,
Искусный зодчий насыпь воздвигает,
Деля шальной поток на рукава,
С тем чтобы после в руслах каменистых
Ослабить силу вод, их бег замедлить
И в направленье заданном пустить,
С которого их не собьет ничто.
Так зодчий достигает нужной цели.
"Зодчий"
Если бы во время этого беспорядочного нашествия европейских армий Алексей
открыто проявил недоброжелательность или сделал любой другой неверный шаг, он,
безусловно, раздул бы в пожар многочисленные очаги недовольства, тлевшие среди
крестоносцев. Неминуема была бы катастрофа и в том случае, если бы он с самого
начала оставил всякую мысль о сопротивлении и, спасая только себя, отдал
западным полчищам все, что они захотели бы взять.
Император избрал нечто среднее: принимая во внимание слабость Греческой
империи, это был единственный правильный путь, ибо он обеспечивал Алексею
одновременно и безопасность и влияние как на франкских пришельцев, так и на его
собственных подданных. Средства, которыми он пользовался, были очень
разнообразны; нередко они были запятнаны лицемерием или низостью, но причину
этого надо скорее искать в требованиях политики, чем в его личных свойствах.
Таким образом, действия императора напоминали повадки змеи, которая ползет в
траве и старается незаметно ужалить того, к кому она не смеет приблизиться гордо
и благородно, как лев.
Однако мы не собираемся писать историю крестовых походов, и того, что мы
уже рассказали о мерах предосторожности, принятых императором при первой вести о
приближении Готфрида Бульонского и его сподвижников, достаточно для пояснения
нашего рассказа.
Прошло около четырех недель, отмеченных ссорами и примирениями между
крестоносцами и подданными греческого императора. Как и требовала политика
Алексея, кое-кого из пришельцев от случая к случаю принимали при дворе с большим
почетом, а к их вождям выказывали уважение и милость, но в то же время на войска
франков, пробиравшиеся далекими или кружными путями к столице, нападали,
безжалостно истребляя их, легковооруженные отряды воинов, которых несведущие
чужеземцы принимали за турок, скифов или других неверных; впрочем, так оно порой
и было, но эти неверные состояли на службе греческого государя. Случалось, что,
пока самые могущественные из вождей крестового похода пировали вместе с
императором и его приближенными, угощаясь роскошнейшими блюдами и утоляя жажду
ледяными винами, их воины, задержавшиеся в пути, получали намеренно испорченные
продукты, муку с примесями, тухлую воду, после чего они начинали болеть и во
множестве умирали, так и не ступив на святую землю, ради освобождения которой
отказались от мирной жизни, достатка и родины. Эти недружелюбные действия не
оставались незамеченными. Многие вожди крестового похода твердили, что император
не держит своих обещаний, и рассматривали потери, несомые их армиями, как
следствие сознательной враждебности греков; не один раз союзники доходили до
такой ненависти друг к другу, что война между ними казалась неизбежной.
Тем не менее Алексей, хотя ему и приходилось прибегать ко всевозможным
уловкам, довольно твердо вел свою линию и любыми способами старался сохранить
хорошие отношения с влиятельными вождями крестоносцев. Когда франков истребляли
в - стычках, он говорил, что они нападают первыми; когда их вели неверной
дорогой, объяснял это случайностью или непослушанием; когда они гибли от
порченых продуктов, возмущался их неумеренной склонностью к недозрелым плодам и
недобродившему вину. Короче говоря, какие бы несчастья ни обрушивались на
незадачливых пилигримов, у императора всегда были наготове объяснения - он
доказывал, что все это естественные последствия их жестокости, своевольного
поведения или вредоносной опрометчивости.
Предводители крестоносцев, отлично понимавшие, как они сильны, не стали
бы, пожалуй, покорно сносить обиды от такого слабого противника, если бы у них
не создалось весьма преувеличенного представления о сокровищах Восточной
империи, которые Алексей, казалось, готов был разделить с ними со щедростью,
столь же непривычной для них, сколь удивительной была для их воинов щедрость
природы Востока.
Когда возникали какие-нибудь трения, труднее всего было справиться с
французской знатью, но тут императору помогло происшествие - Алексей вполне мог
увидеть в нем руку провидения, - в результате которого высокомерный граф
Вермандуа оказался в положении просителя там, где рассчитывал диктовать свою
волю. Едва он отплыл из Италии, на его флот неожиданно обрушилась свирепая буря
и прибила его к греческому побережью. Многие суда потерпели крушение, а отряды
крестоносцев, достигшие берега, были так потрепаны, что им пришлось сдаться в
плен военачальникам Алексея. Таким образом, граф Вермандуа, державшийся столь
надменно при отплытии, прибыл к константинопольскому двору не как владетельный
государь, а как пленник. Император немедленно освободил всех воинов и оделил их
подарками.
Благодарный за внимание, которое неустанно оказывал ему Алексей, движимый
признательностью точно так же, как и корыстью, граф Гуго был склонен
присоединиться к мнению тех, кто по другим причинам хотел сохранения мира между
крестоносцами и Греческой империей. Прославленный Готфрид, Раймонд Тулузский и
некоторые другие, у которых благочестие было не только вспышкой фанатизма,
руководствовались более высокими соображениями. Эти государи представляли себе,
каким позором будет покрыт крестовый поход, если первым их подвигом окажется
война против Греческой империи, справедливо считающейся оплотом христианства. А
так как империя эта слаба и в то же время богата, внушает алчное желание грабить
и одновременно не в силах обороняться, то тем более они обязаны во имя своих
интересов и своего долга христианских воинов встать на защиту христианского
государства, чье существование столь важно для общего дела, даже если это
государство не способно отстоять себя. В ответ на заявления императора о своих
дружеских чувствах эти прямодушные люди старались проявить не меньшее
дружелюбие, а за его доброту воздать с такой лихвой, чтобы он убедился в
честности и благородстве их намерений и ради собственных интересов воздержался
от враждебных действий, которые могли бы заставить их изменить свое отношение к
нему.
Это благоприятное расположение большинства крестоносцев к Алексею,
вызванное многими разнообразными и сложными причинами, привело к тому, что вожди
крестового похода согласились на меру, которую в иных обстоятельствах, по всей
вероятности, отвергли бы, как не заслуженную греками и позорную для них самих.
Речь идет о знаменитом решении, гласящем, что, прежде чем переправиться через
Босфор и начать наступление на Палестину, которую все они поклялись отвоевать,
каждый вождь крестового похода в отдельности признает греческого императора,
исконного властелина этих земель, своим ленным владыкой и сюзереном.
Император Алексей с несказанной радостью узнал о таком намерении
крестоносцев, к которому надеялся склонить их скорее путем подкупа, чем
убеждениями, хотя можно было привести немало разумных доводов в пользу того, что
провинции, отвоеванные у турок и сарацин, должны вновь стать частью Греческой
империи, ибо они были отторгнуты от нее без всяких оснований, путем прямого
насилия.
Хотя Алексей боялся и даже почти не надеялся, что ему удастся справиться с
необузданным и разноголосым скопищем высокомерных вождей, совершенно независимых
друг от друга, тем не менее он без проволочек и колебаний ухватился за решение
Готфрида и его соратников признать императора сюзереном всех, кто отправляется
воевать в Палестину, и верховным властителем земель, которые будут завоеваны во
время этого похода. Он решил обставить эту церемонию так торжественно, чтобы
своей пышностью и роскошью она произвела глубокое впечатление на всех
присутствующих и надолго сохранилась у них в памяти.
Для совершения обряда была избрана од
...Закладка в соц.сетях
