Жанр: Классика
Граф роберт парижский
...ша
порфирородная дочь. Я вспомнил, наша обожаемая и высокообразованная дочь, что
вчера ты пожелала узнать некоторые подробности о битве при Лаодикее с
отвергнутыми небом язычниками-арабами. Еще и по другим соображениям, которые
побуждают нас дополнить кое-какими сведениями наши собственные воспоминания,
поручили мы Ахиллу Татию, нашему доверенному главному телохранителю, привести
сюда одного из находящихся под его началом воинов, чья храбрость и присутствие
духа должны были помочь ему наилучшим образом запомнить все, что происходило
вокруг него в тот знаменательный и кровавый день. Я полагаю, что это и есть
нужный нам человек.
- Если мне будет дозволено говорить, не расставаясь с жизнью, - ответил
Татий, - ваше императорское величество и божественные императрица и царевна, чьи
имена для нас все равно что имена святых, перед вашими ясными очами сейчас
находится лучший из моих англо-датчан, или как там еще их называют. Он, позволю
себе сказать, варвар из варваров и, хотя по своему рождению и воспитанию не
заслуживает того, чтобы ступать по ковру в этом обиталище учености и
красноречия, все же настолько храбр, верен, предан и усерден, что...
- Достаточно, мой добрый телохранитель, - прервал его император. - Нам
довольно знать, что он хладнокровен и наблюдателен не теряет головы и
присутствия духа в рукопашном бою, как это бывало, по нашим наблюдениям, с тобой
и с некоторыми другими военачальниками, а порою, в случаях исключительных,
признаться, - и с нашей императорской особой. Такое различие в поведении
свидетельствует не о недостатке мужества, а что касается нас - оно говорит о
глубоком сознании того, насколько важна наша безопасность для общего блага и
сколь многочисленны обязанности, возложенные на нас. Однако, Татий, говори и не
медли, ибо я вижу, что наша драгоценная супруга и наша трижды благословенная
порфирородная дочь проявляют некоторое нетерпение.
- Хирвард так же спокоен и наблюдателен в бою, - ответил Татий, - как
другие во время танцев.
Ноздри его жадно вдыхают пыль сражений, и он может устоять один против
любых четырех воинов (не считая, конечно, варягов), которые показали себя
храбрейшими на службе твоего императорского величества.
- Главный телохранитель, - прервал его император, на лице и в голосе
которого появилось выражение неудовольствия, - вместо того чтобы приучать этих
бедных невежественных варваров к духу цивилизации и к законам нашей просвещенной
империи, ты своими хвастливыми речами разжигаешь в их необузданных душах пустую
гордыню, которая толкает их на драки с другими чужеземными воинами и даже на
ссоры друг с другом.
- Если мне дозволено будет молвить слово, чтобы смиренно испросить себе
прощение, - сказал главный телохранитель, - я хотел бы только объяснить, что не
далее чем час назад говорил этому бедному и невежественному англо-датчанину о
той отеческой заботе, с какой твое величество, император Греции, относится к
сохранению доброго согласия между различными отрядами, собранными под твоими
знаменами, как печешься ты о поддержании добрых отношений, особенно между
воинами разных национальностей, которые имеют счастье служить твоему величеству,
как стремишься оградить их от кровавых ссор, столь обычных среди франков и
других северных народов, вечно раздираемых гражданскими войнами.
Я думаю, что этот бедный малый подтвердит мои слова.
Он посмотрел в сторону Хирварда, который с серьезным видом склонил голову
в знак согласия с тем, что сказал его начальник. Видя, что его извинения, таким
образом, подтверждены, Ахилл продолжал оправдываться уже более уверенно:
- Произнесенные мною только что слова были необдуманны, ибо вместо того,
чтобы утверждать, что Хирвард может выступить против четырех слуг твоего
императорского величества, я должен был сказать, что он готов сразиться с
шестерыми самыми заклятыми врагами святейшего императора Греции, предоставив им
выбор времени оружия и места схватки.
- Вот это уже звучит лучше, - сказал император. - К сведению моей дорогой
дочери, взявшей на себя благочестивый труд записать все деяния, которые, с
господнего соизволения, были мной совершены для счастья империи, я искренне и
горячо хочу внушить ей, что хотя меч Алексея не спал в своих ножнах, тем не
менее я никогда не стремился умножить свою славу ценой пролития крови моих
подданных.
- Я надеюсь, - сказала Анна Комнин, - что в моем скромном описании жизни
царственного владыки, которому я обязана своим рождением, я не забыла отметить
его любовь к миру, его заботу о жизни своих воинов, а также его отвращение к
кровавым обычаям еретиков-франков как одну из самых замечательных черт, ему
присущих.
С повелительным видом человека, требующего внимания у собравшихся,
царевна, слегка наклонив голову, обвела всех взглядом и, взяв у прелестной
Астарты свиток пергамента, на котором отличным почерком рабыни были записаны
мысли госпожи, приготовилась читать.
В эту минуту ее взгляд упал на варвара Хирварда, и она удостоила его
следующим приветствием:
- Доблестный варвар, которого, мне кажется, я смутно, словно во сне,
припоминаю, сейчас ты услышишь рассказ, который, если прибегнуть к сравнениям,
может быть уподоблен портрету Александра, написанному плохим художником,
укравшим кисть Апеллеса.
Но пусть иные сочтут этот рассказ недостойным избранной темы, однако он не
может не вызвать некоторой зависти у тех, кто непредубежденно ознакомится с его* Глава IV
Мы слышали "Такбир". Так называют
Арабы здесь воинственный свой клич,
Которым у небес победы просят,
Когда в разгаре битва и враги
Кричат: "Вперед! Нам уготован рай! "
"Осада Дамаска"
В голосе северного воина, хотя и приглушенном уважением к императору и
желанием сделать приятное своему начальнику, прозвучало тем не менее больше
грубоватой искренности, чем привыкло слышать эхо императорского дворца. Царевна
Анна Комнин подумала, что ей придется выслушать мнение сурового судьи, но в то
же время она почувствовала по его почтительной манере держаться, что уважение
варяга более искренно, а его одобрение, если она сумеет заслужить таковое, более
лестно, нежели позолоченные восторги всех придворных ее отца. С чувством
некоторого удивления она внимательно смотрела на Хирварда, который, как мы уже
описывали, был молод и красив, и испытывала при этом естественное желание
понравиться, легко возникающее по отношению к привлекательному представителю
другого пола. Он держался свободно и смело, но без тени шутовства или
неучтивости. Звание варвара освобождало его и от принятых форм цивилизованной
жизни и от правил неискренней вежливости. Однако его храбрость и благородная
уверенность в себе вызывали к нему больший интерес, чем если бы он вел себя с
обдуманной угодливостью или трепетным благоговением.
Короче говоря, Анна Комнин, несмотря на свое высокое положение и
порфирородность (которую она ценила превыше всего), готовясь продолжить чтение
своей истории, больше стремилась получить похвалу этого неотесанного воина, чем
всех остальных своих слушателей. Их она достаточно хорошо знала и не жаждала
услышать неумеренные восторги, в которых заранее была уверена дочь греческого
императора, пожелавшая приобщить избранных придворных к своим литературным
упражнениям. Но сейчас перед ней стоял иной судья, чье одобрение, если она его
получит, будет иметь подлинную цену, поскольку завоевать подобное одобрение
можно было, только затронув разум или сердце этого судьи.
Быть может, именно под влиянием этих чувств царевна несколько дольше, чем
обычно, отыскивала в свитке тот отрывок, который она собиралась прочитать. Не
осталось незамеченным и то, что начала она чтение неуверенно, даже смущенно, и
это удивило вельможных слушателей, которые привыкли видеть ее невозмутимо
спокойной перед более сведущей, как они считали, и даже более строгой
аудиторией.
Все эти обстоятельства не оставили равнодушным и варяга. Анне Комнин в то
время уже перевалило за двадцать пять, а как известно, в этом возрасте гречанки
начинают терять красоту. Сколько лет прошло с тех пор, как она перешагнула эту
роковую черту, не знал никто, кроме нескольких доверенных прислужниц ее
порфирного покоя. Поговаривали, что года два, и эту молву подтверждало ее
обращение к философии и литературе, ибо такие занятия, видимо, не очень
привлекают молоденьких девушек. Ей могло быть лет двадцать семь.
Во всяком случае, Анна Комнин если не теперь, то совсем еще недавно была
подлинной красавицей, и, надо полагать, у нее хватило бы обаяния, чтобы покорить
северного варвара, забудь он вдруг о разумной осторожности и о непреодолимом
расстоянии, разделявшем их. Впрочем, и это соображение вряд ли спасло бы
Хирварда, смелого, бесстрашного и свободнорожденного, от чар этой
обворожительной женщины, ибо в те времена неожиданных переворотов было немало
случаев, когда удачливые военачальники делили ложе с порфирородными царевнами,
которым они, возможно, сами помогали стать вдовами, чтобы расчистить путь для
собственных притязаний. Но не говоря уже о некоторых привязанностях, о которых
читатель узнает позже, Хирвард, хотя и был польщен необычным вниманием,
уделенным ему царевной, все же видел в ней только дочь своего императора и
повелителя и супругу знатного вельможи. Смотреть на нее иными глазами ему
одинаково запрещали и долг и разум.
Только после одной или двух неудачных попыток Анна Комнин начала свое
чтение; сначала ее голос звучал неуверенно, но сила и звучность возвращались к
нему по мере того, как она читала нижеследующий отрывок из хорошо известного
раздела своей истории царствования Алексея Комнина, не воспроизведенный, к
несчастью, византийскими историками. Именно так и должен быть воспринят этот
отрывок читателями - знатоками античной литературы: автор надеется заслужить
благодарность ученого мира за восстановление столь любопытного фрагмента,
который в противном случае, вероятно, все еще пребывал бы в полном забвении.
ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ ЛАОДИКЕИ
Впервые публикуемый в переводе с греческого отрывок из написанной царевной
Анной Комнин истории царствования ее отца
"Солнце удалилось на свое ложе в океане, словно ему было стыдно смотреть
на то, что бессмертная армия нашего божественного императора Алексея окружена
дикими ордами нечестивых варваров, которые, как было описано в предыдущей главе,
заняли ряд горных проходов на пути римлян и в тылу у них и коварно укрепились
там накануне ночью. И хотя в нашем триумфальном марше мы уже далеко
продвинулись, однако теперь возникло серьезное опасение - смогут ли наши
победоносные отряды проникнуть в глубь вражеской страны или хотя бы благополучно
отступить к собственным своим пределам.
Обширные познания императора в военном деле - они превосходят познания
большинства ныне здравствующих государей - помогли ему накануне вечером с
удивительной точностью и прозорливостью определить позицию врага. Для этого
ответственного дела он выбрал отряд легко вооруженных варваров, родом из
сирийской пустыни, сохранивших и в чужой стране свои военные нравы и обычаи.
Поскольку мой долг - писать под диктовку истины, ибо только ей должно
подчиняться перо историка, я не могу не сказать, что эти варвары - такие же
язычники, как и наши враги; однако они верны римскому знамени и, как мне
кажется, являются преданными слугами императора, которому они и добыли нужные
сведения о расположении войск его грозного противника Ездегерда.
Но эти сведения они доставили значительно позже того часа, когда император
обычно отправляется почивать.
Пренебрегая подобным нарушением своего священного отдыха, наш августейший
отец, отложивший церемонию раздевания - настолько напряженным был момент, -
держал совет со своими опытнейшими военачальниками, людьми столь мудрыми, что
они могли бы спасти от гибели рушащуюся вселенную; до глубокой ночи обсуждали
они, что следует предпринять в этих тяжелых обстоятельствах. Дело требовало
столь срочного решения, что все обычные порядки, установленные при дворе, были
отменены; например, я слышала от очевидцев, что императорская постель была
устроена в том же помещении, где собрался совет, а священный светильник,
именуемый светильником совета, который зажигают всякий раз, когда император сам
возглавляет совещание своих приближенных, в эту ночь - событие неслыханное в
нашей истории - был заправлен не благовонным, а простым маслом! "
Тут прекрасная чтица приняла изящную позу, изображающую трепетный ужас, а
слушатели выразили свое сочувствие по поводу такого невероятного случая
соответствующими жестами; не вдаваясь в подробности, скажем только, что возглас
Ахилла Татия был как нельзя более патетическим, а стон Агеласта-Слона напоминал
глухой рев дикого зверя. Хирварда все это мало трогало, разве только слегка
удивило поведение присутствующих. Царевна, выждав достаточно времени, чтобы все
могли выразить свои чувства, продолжала чтение:
"В этих печальных обстоятельствах, когда даже самые нерушимые и священные
традиции императорского двора отступили перед необходимостью безотлагательно
решить, что следует делать завтра, мнения советников разошлись соответственно
характерам и привычкам последних - явление, кстати сказать, довольно обычное
даже среди добродетельнейших и мудрейших мужей, если им приходится принимать
столь трудное и важное решение.
Я не стану приводить здесь имена и мнения тех, чьи советы были выслушаны и
отвергнуты, уважая тайну и свободу высказываний, которые так соблюдаются в
совете императора. Достаточно сказать, что одни хотели без промедления атаковать
врага, продолжая двигаться в том же направлении, что и раньше.
Другие считали, что безопаснее и легче, пробившись назад, вернуться тем же
путем, каким мы пришли сюда; не следует также скрывать, что были и такие люди -
их преданность не подвергается сомнению, - которые предлагали третий выход,
более безопасный, чем первые два, но совершенно неприемлемый для нашего
благородного императора. Они советовали послать доверенного раба вместе с
министром императорского двора в шатер Ездегерда, чтобы выяснить у него, на
каких условиях этот варвар разрешит нашему победоносному отцу, не подвергаясь
опасности, отступить во главе своей доблестной армии. Услышав такой совет, наш
августейший отец воскликнул: "Святая София! " - а эти слова, как известно,
обычно предшествуют проклятию, которое он иногда позволяет себе произнести - и
уже готов был осудить бесчестность подобного совета и трусость того, кто его
подал, но, вспомнив о превратностях человеческой судьбы и несчастьях, постигших
некоторых из его славных предшественников, вынужденных сдаться неверным в том
самом месте, где он сейчас находился, его императорское величество подавил
благородные чувства и ограничился изложением своих мыслей по этому поводу.
Он заявил военным советникам, что даже перед лицом смертельной опасности
постарается не идти на столь постыдные переговоры. Таким образом, могущественный
государь без колебаний отверг совет, позорный для его оружия и могущий
поколебать боевой дух войск, хотя в глубине души император решил, если другого
выхода не будет, согласиться на такое вполне безопасное, хотя - в более
благоприятных условиях - не очень почетное отступление.
В эту печальную минуту, когда, казалось, говорить было уже не о чем,
явился прославленный Ахилл Татий с обнадеживающим сообщением - он во главе
нескольких своих воинов обнаружил на левом фланге расположения наших войск
горный проход, через который, сделав, конечно, значительный крюк, мы могли бы
пробраться и, двигаясь ускоренным маршем, достичь города Лаодикеи, соединиться с
нашими резервами и до известной степени оказаться в безопасности.
Как только этот проблеск надежды озарил встревоженный дух императора, наш
милостивый родитель стал немедленно отдавать приказы, которые должны были
обеспечить полный успех этому делу. Его императорское величество не пожелал,
чтобы храбрая варяжская гвардия, которую он считал цветом своей армии, на этот
раз первой встретила противника. Он не посчитался с любовью к сражениям, всегда
отличавшей благородных чужеземцев, и приказал, чтобы сирийские отряды, уже
упомянутые нами, по возможности без шума продвинулись к свободному от врага
проходу и заняли его. Великий гений нашей империи указал, что поскольку сирийцы
всем своим обликом, оружием и языком схожи с нашими врагами, их подвижные отряды
смогут беспрепятственно занять упомянутое ущелье и, таким образом, обеспечат
отступление всей армии, в авангарде которой пойдут варяги, охраняющие священную
особу императора. За ними последуют прославленные отряды Бессмертных - то есть
основная часть армии, - которые составят ее центр и арьергард. Ахилл Татий,
верный аколит нашего царственного владыки, хотя и был глубоко опечален тем, что
ему вместе с его гвардией не разрешили возглавить арьергард, где возможность
столкновения с врагом казалась в то время наиболее вероятной, тем не менее
охотно согласился с предложением императора, обеспечивающим наилучшим образом
безопасность государя и всей армии.
Приказы императора были немедленно разосланы и самым точным образом
выполнены, ибо они указывали путь к спасению, на которое не надеялись даже самые
старые и опытные воины. В те ночные часы, когда, по выражению божественного
Гомера, спят и боги и люди, стало ясно, что бдительность и предусмотрительность
одного человека сохранят от гибели всю римскую армию. Первые лучи рассвета
тронули вершины скал, образующих ущелье, и сразу засверкали на солнце стальные
шлемы и копья сирийцев, которыми командовал Монастрас, вместе со всем своим
племенем связавший свою судьбу с судьбами империи. Государь во главе верных
варягов двигался по ущелью, стремясь выйти на дорогу к Лаодикее и избежать
столкновения с варварами.
Великолепное это было зрелище - темная масса северных воинов, которые шли
впереди, медленно и упорно, подобно могучей реке, пробираясь по горному ущелью,
огибая скалы и пропасти или преодолевая невысокие подъемы, в то время как
небольшие отряды лучников и копейщиков, вооруженных по-восточному, рассыпались
по крутым склонам, словно легкая пена вдоль берегов потока. Окруженный воинамигвардейцами,
горделиво выступал боевой конь его императорского величества,
гневно бьющий землю копытом, словно негодуя на то, что нет на нем его
царственной ноши. Восемь сильных африканских рабов несли на носилках императора
Алексея, который возлежал, сберегая силы на тот случай, если враги настигнут
армию.
Доблестный Ахилл Татий ехал рядом, дабы ни одна из тех блистательных идей,
благодаря которым наш августейший повелитель не раз решал судьбу сражения, не
пропала втуне и была бы немедленно передана тем, кто должен был претворять ее в
жизнь. Следует добавить, что были там и носилки императрицы Ирины, которую мы
можем сравнить с луной, озаряющей вселенную, и еще несколько носилок, а среди
них - принадлежащие сочинительнице этого описания, недостойной упоминания, если
бы она не была дочерью знаменитых и священных особ, которым посвящен сей
рассказ. В таком порядке императорская армия преодолевала опасные горные
проходы, где она могла подвергнуться нападению варваров. Мы счастливо миновали
их, не встретив сопротивления. Когда мы подошли к выходу из ущелья, откуда
начинался спуск к городу Лаодикее, прозорливость императора подсказала ему, что
пора остановить воинов авангарда, которые, несмотря на тяжелое вооружение,
двигались очень быстро; эта остановка была необходима и для того, чтобы воины
передохнули и освежили силы, и для того, чтобы подтянулся арьергард, так как в
войсковых колоннах за время торопливого марша образовались разрывы.
Место, выбранное для стоянки, было восхитительно - цепь невысоких холмов
постепенно переходила в долину, раскинувшуюся между ущельем, которое мы
занимали, и Лаодикеей. Город был от нас примерно на расстоянии ста стадий, и
наиболее пылкие воины даже утверждали, что уже различают башни и островерхие
крыши, сверкающие под косыми лучами солнца, еще невысоко стоявшего над
горизонтом. Горный поток, вытекавший из расселины в огромной скале, словно по
ней ударил жезлом пророк Моисей, катил свои воды по отлогому склону, питая
влагой травы и даже большие деревья, и лишь в милях четырех или пяти от этого
места терялся - по крайней.мере в засушливые месяцы - среди песчаных наносов и
камней, чтобы в период дождей наброситься на них с особенной яростью и силой.
Было отрадно видеть, как заботится император об удобствах своих спутников
и охраны. Трубы время от времени оповещали то один отряд варяжской гвардии, то
другой, что воины могут положить оружие, дабы принять пищу, которую им
приносили, утолить жажду чистой водой из потока, обильно струившегося с холма,
или просто дать отдых своим могучим телам и растянуться на траве. Императору,
его супруге, царевнам и придворным дамам завтрак был подан у источника, где брал
начало ручеек, который воины, исполненные благоговейных чувств, не осквернили
своими грубыми прикосновениями, чтобы им могло воспользоваться семейство, столь
выразительно именуемое порфирородным.
Здесь присутствовал и наш возлюбленный супруг; он был среди тех, кто
первым обнаружил одно из бедствий, постигших нас в этот день. Хотя вся трапеза
благодаря усилиям слуг императорской кухни даже в таких страшных обстоятельствах
мало чем отличалась от пищи, обычно подаваемой в императорском дворце, однако,
когда государь потребовал вина, то - о ужас! - оказалось, что не только
исчерпана или где-то оставлена священная влага, предназначенная для уст
императора, но, говоря языком Горация, невозможно раздобыть худшее из сабинских
вин. И его императорское величество с радостью принял предложение неотесанного
варяга, протянувшего ему свою долю ячменного отвара, который эти варвары
предпочитают соку виноградной лозы. Да, император не отказался от этой жалкой
дани".
- Вставь сюда, - сказал вдруг император, не то очнувшийся от глубокой
задумчивости, не то пробудившийся от легкого сна, - вставь сюда следующие слова:
так знойно было это утро, так поспешно отступление от многочисленного врага,
идущего по пятам, а императору так хотелось пить, что ни разу в жизни ни один
напиток не казался ему столь восхитительным.
Повинуясь своему царственному отцу, Анна Комнин передала рукопись
прекрасной рабыне-переписчице и, продиктовав ей это добавление, велела отметить,
что оно сделано по высочайшему приказу самого императора. Затем она продолжала
чтение:
"Я тут написала кое-что о любимом напитке верных императорскому величеству
варягов, но, поскольку наш драгоценный родитель удостоил похвалы этот эль, как
они называют его, - потому, очевидно, что он исцеляет все недуги, или, на их
языке, элементы, - эта тема становится слишком возвышенной, чтобы ее обсуждал
кто-нибудь из простых смертных.
Могу только добавить, что все мы прекрасно провели время; дамы и рабы
старались усладить императорский слух пением; воины в самых живописных позах
длинной линией расположились в, лощине, некоторые бродили вдоль ручья, другие
посменно сторожили оружие своих товарищей, а тем временем отставшие войска, в
частности Бессмертные (Бессмертные, принадлежавшие к константинопольской армии,
были избранным отрядом, названным так в подражание Древним персам. Согласно
Дюканжу, они были сформированы впервые Михаилом Дукой. (Прим, автора.)) под
командованием протоспафария подходили отряд за отрядом и присоединялись к армии.
Уставшим воинам разрешили отдохнуть, после чего их послали вперед по дороге на
Лаодикею, а командиру было приказано, как только он установит связь с городом,
потребовать подкреплений и продовольствия, не забыв о священном вине для
императорских уст. Итак, римские отряды Бессмертных и другие двинулись вперед,
ибо император пожелал, чтобы варяги, составлявшие до сих пор авангард, теперь
прикрывали тыл армии, дабы легковооруженные сирийские войска могли, не
подвергаясь опасности, уйти из все еще занимаемого ими ущелья, которое мы так
благополучно миновали. И тут мы услышали ужасный вопль "Лля! " - так называют
арабы свой военный клич, хотя что это значит, мне непонятно". Быть может, ктонибудь
из собравшихся здесь просветит мое невежество?
- Если мне будет дозволено говорить, не расставаясь с жизнью, то я отвечу,
- произнес Ахилл Татий, гордый своими познаниями в иноземных языках. - Эти слова
звучат так: Алла иль алла Мухаммед расул алла (Нет бога, кроме аллаха, и
Мухаммед - пророк его (араб.).), или что-то в этом роде; это символ их веры, и с
ним они всегда идут в бой. Я много раз слышал его.
- Я тоже слышал, - сказал император, - и мне - впрочем, ручаюсь, что и
тебе - иной раз хотелось оказаться где угодно, только не там, где раздается этот
клич.
Окружающие с живым интересом ждали, что ответит Ахилл Татий. Однако он был
слишком искушенным царедворцем, чтобы тут же не найтись.
- Мой долг, - сказал он, - требует от меня, чтобы, как и подобает твоему
верному телохранителю, я всегда был возле твоего императорского величества, где
бы ты в эту минуту ни пожелал оказаться.
Агеласт и Зосима обменялись взглядами, а царевна Анна Комнин продолжала
чтение:
"Причину этих ужасающих воплей, доносившихся из ущелья, вскоре сообщили
нам двенадцать всадников, на которых была возложена обязанность доставлять
сведения.
Они доложили нам, что язычники, чье войско было разбросано вокруг позиции,
которую мы занимали накануне, не могли объединить свои силы до тех пор, пока
сирийские отряды, прикрывавшие отступление нашей армии, не оставили своего
сторожевого поста.
Когда, спустившись с холмов, сирийцы оказались в горном проходе, то,
несмотря на скалистую местность, их яростно атаковал Ездегерд во главе большого
отряда своих приверженцев, которых с немалыми усилиями ему все же удалось
собрать и бросить на арьергард армии императора. И хотя коннице было весьма
неудобно действовать в ущелье, вождь неверных энергичными понуканиями заставил
своих воинов двинуться вперед с решимостью, чу
...Закладка в соц.сетях
