Жанр: Классика
Иностранец
...перь так стыдно, что так сразу, но... я
чувствую, вы меня извините, когда я... Мои намерения совершенно другого рода, совершенно
другого!..
Голос был искренний и - показалось Ирине - грустный. Она сказала:
- Я совсем вас не знаю... и так странно... о чем нам говорить? Я решительно отклоняю,
это совершенно...
- Позвольте мне сказать. К вам я отношусь с глубоким уважением... и так и думал, что
вы так мне и скажете, что... прошу встретиться! Не был вам представлен, и... Но вы меня
поймете и извините. Только разрешите говорить с вами откровенно... я привык откровенно, и
всегда... Дело вот какое... Правда, дело это личное... к вам никакого отношения, хотя есть
одно... Уделите только две минутки, и я постараюсь вам ясно... хотя это трудно ясно в две
минутки... но вы поймете... Бывает...
"Должно быть, пьяный, - подумала Ирина, слушая путаную речь, прерывавшуюся
вздохами и хрипом, - повешу трубку?.."
- ...бывают такие состояния... душевные переживания, когда отходят эти...
условности... и когда все уже не имеет значения. И вот, такое у меня... Я... сколько вас
слушаю, как вы поете, и чувствую, что...
"Нет, сейчас повешу... невозможно... пьяный"...
- ...вы не можете не понять... чувства... когда у человека... Это не объяснение в
чувствах, а я про душевное состояние, вне вас. Хотя, конечно, не вне вас, но... Я не из тех,
каких здесь много, и ничего не добиваюсь. Я прямо: вам я посылал цветы, как посылал бы
дочери... от искреннего сердца, поверьте мне! И еще... но тут самое важное, о-чень важное...
для меня.
"Что за чушь! - подумала Ирина, раздражаясь, - несомненно, пьяный"...
Она сказала резко:
- Извините, я прекращаю этот странный разговор...
- Ни в каком случае!.. прошу вас!.. - воскликнул, прерываясь, голос, - вы ошиблись!
уверяю вас, что вы ошиблись, подумали, что я... Я потому так, что знаю вас, и потому...
"Надо было давно повесить"... - подумала Ирина, и все же не повесила:
- Как вы можете меня знать?
- Это трудно объяснить, но я вас знаю. Я умею разбираться в людях, и понимаю, что вы
не певица из кабарэ, и... но это теперь трудно, и...
- Для посещающих наше кабарэ, я только "певица из кабарэ", и прекращаю этот
странный разговор!.. - оборвала Ирина, задетая этим - "певица из кабарэ".
- Я вас оскорбил? но чем же, чем?!.. - воскликнул голос, и она почувствовала в нем
горечь.
- Нет, вы меня нисколько не оскорбили. За цветы благодарю... и верю, что это из чистых
побуждений, как и... та дикая история. Кажется, я не ошибаюсь, это вы тот иностранец...
который "боксом"?.. - спросила она насмешливо-певуче, и тут же рассердилась: "зачем я
это!.."
В трубке заскрежетало, задышало.
- Да, это я. Но почему вы говорите - "дикая история"? разве вас это оскорбило?
Правда, я реагировал поспешно, но... я не мог!.. Бывают обстоятельства, когда...
- Я понимаю, что вы не хотели оскорбить меня... и я... - она подыскивала слово, - и
меня, правду сказать это даже тронуло, этот ваш "жест"...
- Видите, вам передалось мое... - перебил голос, - мое... нет, не чувство, а... мое...
состояние. Иногда такой "жест" необходим. Я не выношу, когда в моем присутствии, и... И,
главное, почему так вышло? Одну минутку... Смотрел я тогда на вас, и вот, подумал, ясно себе
представил: а вдруг бы это?.. Ну, да ... я вдруг подумал: "а что, Эйби... если бы это была твоя
Мэри... девочка твоя!.." - в трубке закопошилось, захрустело, - "как бы ты поступил?" Ах,
сударыня... надо знать. Вы слушаете?
- Да слушаю... вы говорите - "надо знать". Говорите, говорите... - отозвалась Ирина.
- Да, надо знать все. Но сейчас трудно вам объяснить в двух словах. Это очень
сложная... сфера чувств. Передалось мне... чем-то, звуком вашего голоса, вашим... чувством...
что вы можете все понять! Ну, как объяснить, например, что человек... простите, я должен
говорить невольно о себе... человек всем обладающий... в материальном смысле...
"К чему он это?.."
-...в массе дел, в кипении этом... деловом, когда ни минуты не остается для себя... и
вдруг, все бросил и оказался... в пустоте? Я чувствую, как странно вам слушать в телефон
такое, и от человека, совсем вам неизвестного. Действительно, со стороны, это очень странно, и
вы могли бы принять меня за не совсем нормального или, даже, за... пьяного или дурака.
Простите, что я так грубо... Правда, я, пожалуй, что и не совсем уравновешен. И сейчас мне
ясно, как неосторожно, нетактично я поступаю, что вдруг решился и позвонил вам, не имея на
это никакого права. Но был момент, когда мне это совсем не казалось странным и
нетактичным... И это, может быть, так и есть, так и нужно было... тогда мне это казалось
самым важным, безвыходно-необходимым. Я не наскучил вам? Благодарю. Но почему я
решился позвонить вам? Мое письмо вы оставили бы, пожалуй, без ответа... наверное бы
оставили, насколько я вас знаю. И в письме не скажешь... Случается такое в жизни, что никак
не передать в письме... в письме могло бы показаться, ну, бредом! Тут как раз такое, как бред...
такое... совпадение!
- Простите, - перебила Ирина нервно, - я не расслышала... вы сказали, мне
показалось, "совпадение"?..
- Да, совпадение. Но тут нельзя... это, как в письме... об этом надо лично. Надеюсь, вы
мне поверите, что это не пустой предлог, не выдумка. Тут я не могу даже коснуться этого... по
телефону... - голос упал до глухоты и стал невнятен. - А пока я должен... Позволите?
Благодарю вас, я так и знал. Видите... я вас слушал, много слушал, проверял себя... У меня и
сейчас звучит в душе мотив, тот напев... как вы поете, про снега. В программе напечатан
перевод. Я понимаю, это не то, конечно... но я все понял. Мне снега хорошо знакомы по
Канаде. Все снега, снега, и... как это выразить?..
Ирине показалось, что в трубке сухо щелкнуло, будто говоривший прищелкнул пальцами.
Она шатнулась, чуть не выронила трубку, забилось сердце: этот щелк, за этими словами - "как
это... выразить?.." - и этот голос, с напряжением, исканьем слова, напомнил ей отца, его
гримасу, глаз с прищуром, запах его духов и белые, сухие пальцы ... - "ну, как это... Ирок?.."
- бывало скажет, забудет слово.
-... как это?.. - опять прищелкнуло. - Да... и не перейти эти снега, не пройти через
них... к родному! Так я понял, верно? Ну, вот, я понял. И не услышать больше, никогда не
услышать.. родного голоса... ни-когда! Ваш голос ... я так запомнил!.. было легко запомнить...
милый голос!.. Вы простите, это не вольность, не лесть, не... комплимент... вы все поймете,
когда я... все!.. Что же вы теперь мне скажете? Не сейчас, я понимаю, я готов долго ждать, я не
смею и не могу вас... это в вашей воле. Когда вы захотите мне ответить, можете меня вызвать, я
дам номер...
- Погодите... - оборвала Ирина нервно, ища решения.
Она почувствовала в этом необычном разговоре что-то... не больное, не пошлое, -
что-то, идущее из сердца, к сердцу. Эти слова - "твоя Мэри, девочка твоя", - сказанные так
горько-нежно, остались в ее сердце.
- Вы слушаете?.. Я вам отвечу... сейчас...
В ней не определилось, чего-то не хватало.
- Ах, да, кстати... - сказала она не прежним холодным тоном, чуть свысока, а своим
голосом, домашним, точно говоривший был ей знаком, - вы послали мне белые цветы
недавно, орхидеи... и в них... - почему-то она не захотела сказать - "веночек", - незабудки,
и вырезано на плато "Свет во тьме". Мне сказали, что это вы. Меня это заинтересовало, - так
это нешаблонно. И удивило, - что это значит? Что вы хотели этим...
- Выразить? Это объяснить и просто, и... непросто. Просто, это - от вас мне свет. Но
это, я подчеркиваю это, н е комплимент, не... это очень сложно. Когда вы узнаете все, тогда вы
все поймете, почему я так... Мне так легко с вами говорить. Вообще я не умею много говорить,
и отвык я говорить теперь. Я вырос в лесах, мало общителен, такой характер. А с вами
разговорил-ся, и мне легко. Простите, все о себе я... и сам себя ловлю на мысли: ну, какое дело
до тебя, до твоего? Я чувствую, что вы сами отличнно поняли, что вы - свет, и - светите. Не
принимайте это за лесть, слишком мне не до этого, поверьте. Но так я чувствую. Я весь свет
объехал, все бросил... а света так и не увидел. И вот, где уж никак не ожидал, и - свет. В этом
и главное, почему мне необходимо объясниться с вами... Простите, - не объясниться, а
высказаться...
- Но вы же все объяснили, и я себе не представляю, почему вы ищете встречи со мной?
Говорю вам совершенно откровенно, это для меня стеснительно, и... непонятно. Ну, прекрасно,
я очень рада... песня наша дошла до сердца иностранца, что-то в нем всколыхнула... Потому и
песни, чтобы до сердца доходило. Вот мы и объяснились. А дальше... очевидно, личное.
Согласитесь, что я не в праве... Еще я вам должна сказать, что мои отношения с внешним
ограничиваются моей семьей... помимо, конечно, выступлений в кабарэ, - и только.
- Да, я знаю. Я знаю, и уже сказал вам, что я вас знаю. Но я прошу вас сделать
исключение, и снизойти... Если бы вы все знали, вы снизошли бы. Вы чутко угадали, что -
личное. И я знал, что так вы и поймете... и в то же время я сознавал, что моя навязчивая
просьба покажется вам странной, неделикатной, даже двусмысленной. Ну, назовите меня
"странным", только скажите откровенно, считаете ли вы меня... как это... - в трубке опять
пощелкало, - ну, "веселым иностранцем", что ли, каких здесь много, или почтите меня
доверием, чего, конечно, я не заслужил?
- Во всяком случае, вас я не считаю "веселым иностранцем", - ответила Ирина, - но
"странным" - да.
- Благодарю за откровенность. Но что же остается? Значит, есть что-то, что заставляет
меня так... "странно" поступать. Бывает, когда привычное, нормальное, отступает перед
чувством... перед чувством вообще, не в личном смысле, и уступает "странному". Это как раз
мой случай. Если вы мне поверите, держу пари - вы скажете: так же поступила бы и я. Я
прошу у вас какой-нибудь час, в сомнительное положение вас не поставлю... если верите,
назначьте час и место, где вам угодно. Я понимаю, не здесь, конечно, где вас все знают.
Откажите... что делать, покорюсь.
Голос поник, и в трубке тяжело вздохнуло.
У будки ждали, видела в стекло Ирина. "О-ля-ля" вскидывала бровями, разевала рот, -
упрашивала потерпеть. Прерывали не раз со станции. Это Ирину волновало. Голос окликнул:
- Алло!.. вы у аппарата?
- Да, сейчас...
Надо было решить сейчас же. В крайние минуты Ирина находила выход, - не
рассуждением, а сердцем. Она зажмурилась и вопросила, глубоко в себе: ну, как же?..
- Хорошо. Завтра, в четыре часа, в Байоне... аркада, у театра. Если не задержит
что-нибудь важное, встретите меня в конце аркады, к проезду... где машины.
- Благодарю.
Ирина положила трубку. Кто-то из ожидавших ворчнул - "нельзя так долго висеть на
аппарате", - не из русских. "О-ля-ля" шепнула льстиво:
- Двадцать три минуты говорили... интересный ангажемент, мадам Катьюнтзефф?
- Нет, мадам Герэн, не ангажемент... - ответила Ирина, даря улыбкой.
Пошла и услыхала льстивый оклик:
- Ваш платочек, мадам Катьюнтзефф...
"О-ля-ля" протягивала ей платочек, который Ирина обронила.
- Что-нибудь очень интересное, мадам Катьюнтзефф?
- О-чень, мадам Герэн.
- Я всегда рада, когда моим жильцам везет. Столько вы испытали грустного, мадам
Катьюнтзефф... о-ля-ля! На два словечка, мадам Катьюнтзефф... Это уж против правил, но я
так вас уважаю и...
И под секретом сообщила, что справлялись о мосье и мадам Катьюнтзефф. От
комиссариата часто наводят об эмигрантах справки, боятся, не большевики ли. Но на этот раз
агент был частный, - возможно, что и от нотариуса, или от адвоката... это бывает, в случае,
например, наследства. Мадам не ждет наследства? Ну, так обо всем справлялся... как живут,
сколько платят за апартаменты, каких лет, давно ли, даже - какой характер у мадам... ну, обо
всем решительно.
- Я его наводила, осторожно... от кого, мосье? может быть открывается наследство?
Сказала, что у мадам в России остались несметные богатства, золотые земли, шахты, заводы...
первые были богачи... мне мадам Белокурофф много рассказала про вас, мадам, у ней тоже
были золотые земли, вся Сибирь! Но они все плуты такие, не скажут прямо. Только и сказал:
это большой секрет... возможно, что и наследство. Разумеется, я дала о вас с мосье самые
лучшие аттестации... сказала, что мадам великая артистка, а характер... ну, прямо, ангельский
характер! Не правда ли, мадам Катьюнтзефф? А мосье Катьюнтзефф - русский комбаттан,
очень тяжело был ранен, в самую грудь, и сейчас в санатории, в Пиренеях. Жаль, я не знала,
какой это санаторий, вы мне не говорили... Самые аристократы, и самого. высшего
воспитания... не правда ли, мадам Катьюнтзефф? Но теперь... о-ля-ля!.. большевики все у них
ограбили, и положение их... нелегкое, мосье шофером, а мадам поет с эстрады... и наследство
бы им очень пригодилось... не правда ли, мадам Катьюнтзефф? Если бы вам выпало
наследство... о, как бы я была за вас счастлива, мадам Катьюнтзефф!
Не сказала только, что за справки получила необычно много - двадцать франков!
Ирина поблагодарила добрую мадам Герэн. Эти справки ее встревожили. Кто же это мог
справляться... "частный"? какое кому дело до?.. Да уж не он ли? - подумала она об
иностранце, и вспомнила, как он не раз подчеркивал, что ее знает... так твердо: "я вас знаю".
Но что ему за дело? Этого не доставало, точно из авантюрного романа, сы-щик... совсем
по-американски.
Это и встревожило ее, и оскорбило.
Угол комнаты, где висела папина иконка св. кн. Александра Невского, - Ирина с ней не
расставалась, - и портрет отца, в венчике из терновника, - давний мамин, с маленькой
Ириной на руках, "домашний", висел над ее постелью, в крепе, - был заставлен усыхавшими
цветами. Над сомье Виктора смотрел казацки-остро скуластый генерал Корнилов и,
умно-близоруко - Чехов. Висели еще памятки боев: побитый цейс, темляк и покоробленная
полевая сумка - целлулоза в коже, с "трехверсткой". Ниже, под гирляндой увядших орхидей,
мутно-серебряно глазело круглое плято американца, неприятно напоминая "историю".
Возвратясь к себе, Ирина увидала этот глаз, за ней следивший. Ее кольнуло: как-то
сплеталось это с согласием, которое она дала американцу. Эта "штука", как говорили знающие,
стоила по крайней мере тысяч десять, судя по фирме - Рю де ла Пэ! - "в трудную минуту, -
говорили, - можно и загнать, тыщонки за две". Ирина сняла плято и спрятала. Кололи мысли:
неужели это... и "сказочные" миллионы могли тут значить?.. Но это как-то связывало волю,
неуловимо подавляло. Она раздумалась: а если бы не этот, а другой, обыкновенный...
согласилась? Не знала. Вспомнилось - "Свет во тьме"... и сказанное искренно, с
волнением, - "а что, Эйби... если бы это была Мэри... девочка твоя?.." Нет, это тут не причем:
если бы и обыкновенный, всякий, - все равно... свободней только. Папа, бывало, говорил,
чтобы "душа жила". Мучило еще, другое - тайна. Тайн у ней не было от мужа, а теперь... И в
этом она невиновата, и - Виктор чуткий. А вдруг... уловка? Бывало разное. Часто ей посылали
письма, или нащупывали взглядом: как?.. Письма она рвала, не сообщая Виктору. Бывали
явные нахалы, - эти отступали перед взглядом. Бывали пробы через посредников. Был
случай... "сделки". Некий "эндюстриэль", даже фамилию проставил, - нотариуса только
нехватало! - писал: "в вас я встретил как раз то самое, что надо: созвучный sex-appeal. Мои
условия: кокетливая вилла в Канн, все на ходу, Peugeot 40 Cv. последняя модель, 20 т. фр. в
месяц, гарантия minimum 6 мес., возможно и продление, по соглашению. Если подходит,
благоволите сообщить немедленно". Решительная подпись и точный адрес.
В дверь постучали:
- Можно?..
Не дожидаясь, можно ли, стремительно вошла - только на одну минутку! - Саша
Белокурова и сразу затомила болтовней, духами, "египетской".
- Муженёк как?.. Ну, слава Богу. Вот счастливица, все-то тебя любят, а я... Можешь себе
представить, дурак-то, из ле-Буки, Акинфов, прожженный казачишка... предложение вдруг
сделал! - "Ступайте за меня замуж, Ляксандра Ивановна, буду вас го-лубить, а вы мне песни
играть". Вот до чего, милая моя, спустились. Вот уж прожженый-то... и в Ле-Буке ганьит на
заводе тыщи полторы, и у нас балалайчит лихо, и домишко сам себе слепил! А намедни,
ужинаю с русским американцем, глаз у него косой... он и голландец будто... да какой он шут,
американец, просто жулик, надрал золотого лыка за войну, - вдруг мне и говорит: "вы так
похожи на Венеру Миловскую"...
- Милосскую.
- Я и говорю - Милонскую, а как же? "Главное, - говорит, - вы натуральная, а не
какая-то ли-ния!" И вдруг, можешь себе представить... - "езжайте со мной в Россию-матушку,
там и "закснем"! Плеснула ему в рожу, утерся только. Уж извините, не продаю себя. Ух,
тощища... Маме вчера послала через Земгор, братишку-Мишутку в красную забрали... уж ноги
у мамы опухают, на сердце жалуется, должно быть так и не увижу... только и осталось,
мамулечка...
Она утерла слезы рукавом, по-бабьи.
- Да не могу не плакать... реву и реву все дни. Думают, веселая я... а я... будто никакая,
случайная. И никто не любит, смеются... "семипудовая гусыня"!.. Наши казачишки-подлецы, я
знаю. А чем я виновата, что так дует? И тоска грызет, а все толстею. Только и радости, что к
тебе прибежишь, душу отведешь. И тебе со мной, знаю, скушно... минутку посижу только, дым
я в окошко, ничего. Привыкла к этим - пьяным, англичаны выучили, легче как-то. Вот ты...
счастливая какая, а куксишься. И муж хороший какой, как любит, да и все... И что за секрет в
тебе! Денек не повидаю, так и рвусь... милочка-красавка. Смотрю вот... и нет в тебе, словно,
правильной красоты, класиченской... а самая красота, для сердца! Глазки персидские, с
разрезом... "дипломат" все так говорит, дурак-то наш в черкеске, ну - бирюза живая! А
бровки... - вот я чему завидую, твоим бровкам!.. разлетные совсем, как крылышки, будто
летишь, как взглянешь... все личико сияет... ах, красавка!
- Будет, уж захвалили, Александра Ивановна, - сказала Ирина утомленно, - а как у вас
с Парижем?
- Да что с Парижем... а все-таки думаю поехать. Ресторан громкий, всегда полно, а тут
вся шушера скоро начнет смываться, и с моря скушно... а там у меня "сердешный", на Рено,
поручик мой голубчик. Пишет все, под две уж тыщи ганьит! Возьму да и закреплюсь навеки.
Кончено с моей карьерой, уж тридцать годочков скоро. Бывало, первой хористкой была в
Большом... А в Сибири, Юдифь я пела... в семнадцатом, в Иркутске!.. Уж вот выигрышная-то
партия!.. Рост у меня, фигура статная, ручищи натерли краской, тут золотые бляхи... за волосы
ухватишь олофернову башку... - вспрыгнула она на сомье и оглушила: - "Во-от голова
Олофе-эрна-а! в-вот он, могущий воитель!.."
Ирина улыбнулась. Голос у Саши Белокуровой был очень сильный, фигура "героини",
нос только подгулял - курносил, глаза - огромные, пустые, чуть с глупинкой, но добрые. Кто
она, откуда, как "запела"... - не знали точно. И сама не знала: "так как-то... тенор услыхал, на
огороде, под Девичьим". Рассказывали, что сама Фелия Литвин пророчила ей славу, и подарила
портрет с сердечной надписью. Коронным ее было - "В селе Новом Ванька жил, Ванька
Таньку полюбил". Нравилась иностранцам - "настоящей славянской красотой", и они охотно
приглашали ее поужинать. Но была очень строга к себе, и единственная ее любовь -
"поручик", которого никто не видел. Часто ходила в церковь, молилась на коленях, со слезами.
Могла отдать последнюю копейку, кто ни попроси. Ее любили.
- Разок бы хоть сказала - "ты, Санечка"... Мама, бывало, приголубит, только... -
"бедные са-ночки мои... и куда-то они пока-тят"... - все так, бывало. Вон куда докатили
"са-ночки"!.. А я, если уж полюблю кого, никак не могу уж вы-кать. Я ведь необразованная,
знаю свой ранг, а образованных страсть люблю. Поручик мой голубчик, вот какой
образованный, как с Рено своего придет, все в книжку, Бога отыскивает. Давно меня зовет -
приезжайте, Александра Ивановна, наполните мою жизнь духовным содержанием... Вот и ты
тоже говоришь - почему не еду? Да боюсь, ску-шно будет. Я веселых люблю, а он будто в
монахи собирается. А чего Бога отыскивать? разве Он в книжках, Бог-то! Пойди в церковь,
затаись в уголочке, вот и Бог, сразу почувствуешь. Как я ребеночка хочу... пятерых бы,
кажется, сродила, стала бы обшивать-обмывать, питать... а муж бы радовался... чай бы пила -
сидела, на даче бы с парусиной, и цветочков бы насажали, жасминцу-бы... и огород
непременно завела бы, папаша огороды в Москве снимал, спаржа была какая, прятались даже в
ней... Акинфов вон говорит - "все заведем, Ляксандра Ивановна, и спаржа будет, и тераску
пристрою вам, будете чай кушать с мармеладцем, и арбузы какие будут... Первая балалайка
наша! Казаки - они прожженные, все умеют. Да... что слышала сейчас, Геранька твоя меня
поймала, заолялякала... - из "... - Отеля" тебе звонили? на телефоне чуть ли не полчаса
висела... это не "носорог" звонил, а? Ну, ни одной душе не скажу, как умру... по глазкам вижу,
что "носорог"... ну, вот ей-Богу, не скажу... Да, нет, ты мне все-таки сказки, я тебе присоветую,
они прилипчивые, а ты отгрызаться не умеешь...
Ирина старалась улыбнуться.
- Вот и не угадали... Это мне директор санатория звонил, где муж.
- Неправда, по глазкам вижу... как же он из "... - Отеля"? там миллионеры только...
- Ну, я не знаю... может быть вызвали к больному, это известный доктор. Ну, и... очень
обстоятельно сообщил, что... опять делали рентгенизацию... все хорошо, но советует
подержать еще, для окончательного... На-днях поеду туда, тогда решим...
- А я-то подумала, что этот.
Постучала горничная: просили к телефону, из санатория. Ирина побледнела, заметалась.
Доктор звонил обычно часов в восемь, с мужем говорила она утром.
- Родная моя, лица на тебе нет... - обняла ее Саша Белокурова, - увидишь, все будет
хорошо, дай, перекрещу...
Вышли вместе. Саша Белокурова сказала, что подождет:
- Нет, нет, я не могу тебя оставить, такую... ты и меня разволновала. Ну, ступай,
Господь с тобой, все будет хорошо.
Звонил директор санатория. Ирина переполошилась:
- Что с мужем?.. Ради Бога...
...Ну зачем же так... надумывать всяких ужасов! Позвонил раньше обычного? Просто так
случилось... а, какие нервы! Все прекрасно. Определенно выяснилось, что "тело"
инкапсюлировалось, и с этой стороны всякие опасения отпали. И вообще, нет показаний
ожидать осложнений, если строго держаться предписаний. Сейчас, по телефону, он не может во
всех подробностях... масса работы, все дергают, а он хотел бы лично переговорить обо всем
детально, и главное - относительно дальнейшего лечения мосье Ка... Какая же трудная
фамилия! Двадцать второго она будет... превосходно... но... -
- Завтра я как раз в Биаррице, у моих больных, милая мадам Ка... Простите, никак не
могу выговорить! Без фамилии... прекрасно. И рассчитываю вас повидать и дать вам
обстоятельный отчет... наш консультационный акт о положении вашего супруга. Ну вот, опять
вы нервничаете... а, какая вы нехорошая!.. Уверяю же вас, ровно ничего серьезного.
Успокойтесь, и дайте мне объяснить вам... О, какой же... пылкий темперамент! вы, как...
мимоза, "ноли ме тангере"! Надо, дорогая, и вас лечить... Уверяю вас наш вывод
исключительно благоприятный...
- Да?!.. - воскликнула Ирина, - как я рада, милый доктор... Боже мой, как я вам
горячо признательна!.. Я не нахожу слов, чем я могла бы выразить мою безмерную
признательность...
- Ну, вот... что вы, милочка!.. это же наш долг... Для меня высшая награда - когда я
вижу, что мои пациенты воскресают. Мне будет... поверьте, это не слова... если вы совершенно
успокоитесь. И вы успокоитесь, узнав мой вывод, документально подкрепленный. Значит, так.
Завтра я в Биаррице, у моих пациентов, задержусь, останусь завтракать, и был бы о-чень
счастлив... около так часу... меня бы это очень облегчило, если бы вы соблаговолили со мной
позавтракать... "У Рыбака"! Знаете, уютный старинный ресторан, угол рю...? Там превосходно
кормят... и я сумел бы вам изложить... И так, буду вас поджидать...
Ирина не знала, что ответить. Завтра?.. Завтра в Байоне, в четыре!.. Неприятно отозвалось
в ней - "уютный ресторан", и странно развязный тон директора. Не думая, она сказала:
- Завтра, к сожалению, я не могу...
- Да?.. так-таки и не можете?.. - чувствовался в тоне холодок, - как жаль, однако...
Но, не будем сожалеть, я покоряюсь и переношу на послезавтра... идет?
Тон директора опять переменился, стал развязным. Ирина чувствовала, что директор ищет
встречи. Вспомнила его глаза с маслинкой, как он ее ошаривал, его рукопожатия, "с оттяжкой",
его слащавость, пошловагость его манер... Но как же уклониться, не обидев? Подумала о
"скидке", о затруднениях...
- Итак, условимся... - говорил уже приятельски директор, будто близкий, -
послезавтра, около так часу, я буду поджидать вас, дорогая, "У Рыбака"... Разумеется, вы
знаете этот "приют", где все бывают... старинный баскский оберж когда-то... всегда я в
глубине там, мэтр д-отель вас проведет ко мне. Ваше вино какое?.. Я люблю заранее, чтобы
аранжировать все ком-иль-фо... ну-с, дорогая?..
Тон становился все развязнее. Ирина возмущалась, но мысль о муже... -
- Право, господин директор, я затрудняюсь... мне, право, не до завтраков...
- А, бросьте все ваши опасения, ми-лая... мадам! Поверьте же специалисту, что...
"Будет "поджидать"... "проведет ко мне"... нет, что за наглость!.."
- Извините, но я никак не могу...
- Но почему же?.. почему же, дорогая?.. - настаивал директор.
"Дурак, и наглый", - думала Ирина. Эти - "дорогая", "милочка" - и как он смеет!.. -
были ей оскорбительны, противны. Она сказала резко:
- Нет, я не могу... Ну, просто, потому, что... одна я не бываю в ресторанах!
- Но вы же не будете одна!
- Я буду в санаторие, и мы переговорим... так мне удобней.
- Вот как... так вы мне доверяете... - голос остыл, замялся. - Ну, что делать... до
свиданья... - в тоне почувствовалось раздражение
Закладка в соц.сетях
