Жанр: Классика
Иностранец
... был необыкновенно жаркий, - знакомые шоферы привезли
Виктора в отельчик, почти без чувств и залитого кровью. Знакомый по Парижу русский доктор,
отдыхавший на океане, - Виктор знал его по войне и в добровольчестве, - определил
кровоизлияние в левом легком, где была пуля, и принял меры, одобренные и
французом-консультантом, позванным перепуганной Ириной. На диагнозе врачи столкнулись.
По мнению француза, было... - он назвал это длинным латинским термином, разумея
легочный процесс, вдруг обострившийся. Русский не согласился с этим, вставил в круглый свой
глаз монокль - признак глубокого раздумья - и заявил, что это... "или "проснулась" пулька,
что бывает... или, от давнего ушиба пулькой, в итоге многих предвходящих, образовалась
склеротическая анэвризма". Отсюда - и кровохарканье. Снимок рентгена обнаружил
анэвризму бронхиальной артерии, и оба врача сошлись: явного "процесса" нет, но необходимо
серьезное лечение. Больной быстро поправился, но кровохарьканье и "вялость сердца", как
выразился осторожно русский доктор, так потрясли Ирину, что она умолила мужа бросить
ужасное шоферство и чуть не силой увезла его в санаторий в Высоких Пиренеях, где горы
делают чудеса. Русский поморщился, когда Ирина сказала о горном санатории, но француз
одобрил. Русский настаивал: не выше 300 метров! Француз называл Ароза, Давос, где такие
успешно лечатся на высоте в 1500 и даже 1800 метров, - как же не знать такого! Русский
твердил упрямо: "пониже, не забывайте - анэвризма, сердце..." Где-нибудь возле По, но
только бежать от океана. Споры сбили Ирину с толку. Особенно подействовало, когда француз
сказал, прищурясь, - в отсутствии коллеги, разумеется, - "а, коллега во-енный доктор..." -
и она послушалась совета одной француженки, брат которой, раненый тоже в грудь, с таким же
кровохарканьем, поправился быстро в Пиренеях, в санатории "Эдельвейс". Там брали безумно
дорого, смотря по комнате - от двухсот пятидесяти до тысячи франков в день, не считая
"лабораторной части", но для русского комбатанта-офицера, у которого "такая нежная
жена", - Ирина побывала в санаторие и переговорила с самим директором, - чрезвычайно
внимательный директор сделал исключительную скидку: сто франков, в комнате на двоих,
плюс "пониженные лабораторные издержки". Конечно, и это было не по средствам, но Ирину
это не пугало: месяца на два хватит, а там - увидим. Мужу она сказала, что берут очень
дешево, тридцать пять франков в день, только просят держать в секрете. Русский доктор
поморщился и махнул рукой: силой не втащишь в рай. Он был превосходный диагност, но еще
и философ, и очень религиозный человек: "все в руце Божией". Потому и не стал настаивать.
Виктору он сказал:
- Помните твердо, Виктор Сергеевич, что "по вере и дается!" Это вывод и людей
большого духовного опыта. Помимо видимого лечения, важно еще другое, невидимое,
внутреннее... не уговаривающая система некоего Куэ... эта система - дешевые процентики с
чужого капитала... кому и помогает... а нужно внутреннее познание, приятие всем сердцем
непреложности и спасительности для нас тех путей, которыми Господь ведет нас. Когда это
приятие всем сердцем, тогда обретете то спокойствие, которое удивительно помогает видимому
лечению, до чудес. Все это выражается в одном замечательном стихе, который повторяйте
чаще: "Господь мя пасет - и никто же мя лишит".
Виктор пожал благочестивцу руку: он видал, как философ-доктор выносил раненых под
огнем. Французский доктор этого не слышал. Да если бы и слышал, пожал бы плечами, только.
Санаторий был небольшой, но исключительно комфортабельный, - для иностранцев
больше, - и оборудован по последнему слову гигиены. Пациентов два раза в день растирали
каким-то магическим экстрактом из пиренейских трав, - называлось это "питанием кожи
витаминами", - и поили густыми сливками с прибавлением капель сока горной сосны и еще
чего-то. Об этом волшебном средстве печаталось в газетах и проспектах, и портрет открывшего
это средство доктора - он же директор санатория - изображался самым наглядным образом.
Слева - лежал на носилках молодой человек-скелет, а доктор, плотный, глубокомысленный, в
больших роговых очках, подносил безнадежному больному ложку волшебного экстракта с
таким видом решимости, точно вот-вот услышишь: "а вот вы сейчас увидите". И правда: справа
- бывший скелет, теперь жизнерадостный "альпиец", с горным мешком и альпенштоком,
взбирался на неприступный пик, повернув радостную рожу к целителю, стоящему далеко
внизу, на крыльце санатория, с торжествующе-поднятым пузырьком экстракта.
Пациенты весь день проводили на веранде, открытой на юг - к Испании, в особенных
креслах на шарнирах, купались в солнце и наслаждались волшебной панорамой вершин,
ледников и далей. Кормили превосходно, витаминно. Ежедневно в меню входило особенное
блюдо - полусырое мясо горной козы, с приправой из горьких трав.
Ирина была растрогана, когда толстяк-директор, похожий на добряка-банкира, - он же и
главный доктор, - почтительно ее заверил, что считает высокой честью для санатория отдать
симпатичному русскому герою все силы и средства учреждения. Взволнованная свиданьем с
мужем и этим "раем у облаков", - облаков, впрочем, не было, - она совала бумажки направо
и налево, всем, кто ни попадался ей на глаза, - сестрам и фельдшерам, массажистам и
горничным, уборщицам и мальчишкам, поварятам, привратнику, даже санаторному шоферу,
приподнявшему перед ней фуражку, - чтобы только заботились о Викторе. И когда уезжала -
плакала. Если бы можно было, она осталась бы с ним до полного излечения. Но теперь нужно
было работать и работать, вызывать бурные восторги и подношения.
Сидя в купэ вагона, она вдруг вспомнила, как кто-то из лежавших на веранде в плэде
сказал по-английски, как бы в мечтах: "прелестное виденье!" Такое слыхала она не раз, и это ее
не восхищало. Но теперь это ее растрогало, и сказавший это - не помнила, молодой ли, кто
он, - стал ей душевно близок. И вспомнила еще девушку-испанку, такую же черноглазую, как
Кармэн, - кажется Микаэла? - принесшую Виктору виноград. Она так хорошо смотрела,
совсем влюбленно, на русского молодца-красавца и так мило картавила - "о, ман-сиера
капитэна!" - и все краснела, - хотелось расцеловать ее. Виктор ее выделял из всех там,
называл - "чистое существо, красавка". Да и все такие чудесные и добрые.
Два раза за этот месяц она навестила мужа. Виктор чувствовал себя хорошо, прибавил
около двух кило, совсем от загара почернел, только стал очень раздражительный. Увидав ее, он
побледнел от волнения и задохнулся, - это было второе посещение. И решительно заявил, что
довольно дурачиться. Она взмолилась ему глазами, и он увидал в них страх. Он взглядом
ответил ей, что готов покориться ее воле, как покорялся всегда, - она поняла без слов, - но
надо же быть разумными. Вся эта бутафория и не по средствам, и совсем ему не нужна, и
невыносимо сознание, что она от него страдает, одна работает, а он належивает бока, как кот.
Она опять умоляюще взглянула. Кругом лежали, ошарашивали Ирину взглядами. Она была в
черном шелке, тонкая, гибко-легкая, как дымок. Светло-каштановые ее кудри играли на нежной
шее из-под широкой соломки с лентой. Надо было многое сказать ей, и они спустились в
уютный "салончик у каскада". В огромное круглое окно можно было там любоваться
водопадом, катившимся с ледников по глыбам.
- Боже, как здесь чудесно!..
Да, чудесно... для богачей-бездельников, передохнуть недельку, пофлиртовать с милыми
сестричками, - все они здесь ручные, - но для него отвратительно, невыносимо. Ну, зачем же
плакать?.. Он предпочел бы огненные ночи под Мелитополем, вечное - "что-то завтра?" -
лишь бы не расставаться с ней. Она прильнула к нему и умоляла, без слов, глазами... - ну,
немножечко потерпеть?! ну, для своей Мисюсь!.. Он снимал ее слезы поцелуем, он сдавался...
"Сказать?.." - билось в ней сокровенное, радостное, сладкая и мучительная "тайна", еще не
решенная в ней самой. "Сказать?.." Нет, тогда и минуты не останется без нее.
Пенился водопад по глыбам, - бежало время.
Здесь можно было бы отдохнуть чудесно, если бы не... Из персонала, лучшее - это
Микаэла, милая девочка-простушка, - "в ней что-то наше, степное-полевое, и чистое".
Великолепно кормят, воздух - само здоровье, но душевная атмосфера нестерпима. Послушать
только, чем они все живут!.. Спорт, возведенный в культ, биржа, бридж с утра до ночи, и
флирт. Что читают! Здесь свое синема, и надо видеть только, чего им нужно. И эти прокисшие
сливки континента и островов... с упоением, с похотливым зудом, что-то жуют об "опыте", о
"всеобщем взрыве", с легкой руки "Моску", - будет чертовски интересно! Что они знают о
России!.. - будто с луны свалились. Славный "генерал Кхарков" - для этих даже
недосягаемо. Где, у кого учились? И э-ти... будто бы оценили Чехова! э-ти, английские
молодцы, тут их порядочно, не знающие ни строчки Шелли, еще болтают о "кризисе
искусства!" Сравнивают чистейшего с... Оскар Уальдом! Нет, нервы тут не причем, надо
пожить с такими, тогда... Чуждые по всему, чужие. Но ужасней всего жить в одной комнате с
кретином. Наша солдатская казарма - святое место! Вот она, "скидочка", чорт бы ее побрал! С
ним поместили тулузского парня-лавочника, который его изводит грязными анекдотами,
походя жрет чеснок, говорит сестрам гнусности, и воздух в комнате!..
- Нет, ради Бога, возьми меня... я же совсем здоров.
- Но если это ну-жно... ми-лый!..
Он видел, как ее мучает, взял ее тоненькую руку, лапку, и помотал.
- Ну, хорошо, не надо, моя Мисюсь... ну, отмахнем все это... - сказал он заветным
тоном, каким говорил всегда, прогоняя ее тревоги.
Он целовал ей "лапки", пальчик за пальчиком. Все будет хорошо, он совершенно здоров,
стеснения в груди кончились, и можно опять за руль, а там, в Париже... Ну, останется еще
неделю, завтра тулузец уезжает. В библиотечке только авантюрные романы, и какая она
умница, привезла Тютчева и Эдгарда По... вот именно, английского. Перечитал вчера, который
уже раз, "Скучную историю", - какая же свобода, простота и мудрость. Какое счастье, что ты
русский, что у тебя - такие!..
- Рина, я не могу высказать тебе ... - говорил он восторженно, целуя ее руки, - до чего
остро я здесь почувствовал... не с теми, а вот здесь, перед этим гремучим водопадом, перед
этой бегучей сменой... как мы исключительно богаты, богаче всех...
- Как ты волнуешься сегодня, у тебя нет жара? - попробовала она губами у висков, -
сколько сегодня было?..
- Да нет, нормально. Правда, я как с шампанского... и плохо сплю, но это я от счастья,
что ты со мной... Так много передумал за эти дни... какие выводы! Да мой Карпенко духовно
глубже, богаче э-тих! Помнишь, как метко выразил он все наше? кто подсказал ему? Когда
говорили о России, о Европе?.. Не читал он ни Достоевского, ни Данилевского... истории не
знает, ни культуры, а... Я тогда записал этот "солдатский афоризм"... "Наша дорога длинная,
ваше благородие... по ней и дыханье у нас, до-лгое... значит, так уж допущение, чтобы
хватило, ваше благородие!" Ну, подумай, кто здесь так скажет! Вложено, есть. Что только
можно с такими сделать! Эх, дотянуть бы... Пересмотрел я свои "Записки", вспомнил своих
соратников, милых моих наводчиков, фейерверкеров, номерных... ка-кие были! Перерыл в
памяти... - до слез! А однобатарейцы, офицеры... какие души были, характеры! Теперь, в
пустыне, все искалечены... и - живы! Нищие, наюру, иные опустились... а как зацепит душу,
закваска бродит, требует ответов, мучает неразрешимым,вечным... нет, не погаснем! не гаснем,
нет... Осмеивали Чехова, и знаем все же, что Чехов прав! "Неба в алмазах" ждем и жаждем, и
дождемся... миссия такая наша. Богачи!..
Она любовалась, какой он оживленный и красивый, душой красивый, чудесный, светлый.
Испаночка подала им ягурт и виноград. Не сказала певуче, как прошлый раз, -
"ман-сиера капитэна", и глаза у ней были красные. Что с ней?
- Завтра уезжает, бедная. Получила письмо, утонул брат, и еще двое из семьи... Пришла
ко мне с письмом... прямо, трагедия. Все песенки мне пела, раньше, и пришла... ну, как
ребенок, - "что мне делать... ман-сиера капитэна?"... Тетка ей написала и приложила
последнее письмо брата к молодой жене, она беременной осталась... там и приписка Микаэле.
Я перевел со словариком и записал, этот "человеческий документ", дам тебе, на досуге
прочтешь дорогой. Очень интересное письмо... можно бы написать рассказ. Чехов бы написал!
и Мопассан... по-разному бы только вышло.
Он рассказал ей, что случилось. Брат Микаэлы женился, совсем недавно, по любви. Отец
жены дал им в приданное единое свое богатство, шхуну, и сказал: "кормите меня с
племянни-ком". У невестки был юноша-племянник, от брата, убитого жандармами,
контрабандиста. Шхуна называлась "Ми Уника", - "Единственная моя". Действительно, была
единственной у старика. Подошло и зятю, - "единственная", тоже. Все трое вышли в море,
повезли руду, и - сгинули. У Аркашона выбросило труп старика; шхуну, с пробитым боком,
выкинуло у Осгора. И всё...
- Вечное человеческое, страдание. Да, "единственная моя"... мы это знаем, все...
Ирина плакала.
- Ну, вот... расстроил... ну, милая...
Сидели долго, связанные болью и любовью. Водопад бешено валился сменой.
Уезжая, Ирина говорила с доктором. Анализы были благоприятны, сердце приходит в
норму, просвечивание необходимо повторить надо следить за "телом" и принять меры
своевременно... надо установить, кончились ли "вибрации". Если они будут продолжаться,
если "тело" имеет наклонность к перемещению, - доктор разумел пульку, - то придется
прибегнуть к... - Ирина испугалась и не расслышала. О возвращении вниз нечего пока и
думать, но месяца через три-четыре будет видно, но главное - ни-каких волнений.
Ирина помертвела, почувствовав в словах "и думать нечего", сказанных даже грозно,
предостерегающе-жуткий смысл.
- Но что же делать, до-ктор? - спросила она с мольбой.
- Прежде всего не плакать... - ответил галантно доктор, любуясь ею, - и положиться
на учреждение, которое прилагает все...
В бюро ей подали счет "за лабораторную часть", на живописном бланке с магическим
экстрактом, на девятьсот франков с чем-то. Ирина растерялась, такой суммы с ней не было, но
ей очень предупредительно сказали, что это и не к спеху.
Директор сам проводил до холла с розовыми колонками и живописным панно - с горной
козой над пропастью, почтительно простился, придерживая ее руку, и опять заверил, что
приятные результаты не замедлят. И вдруг восторженно отозвался о ее милых песенках. Ну,
да... он слышал ее на днях в русском оригинальном кабарэ - "Крэмлэн д-Ор" и был
участником потрясающего ее успеха.
- Все обожают вас, называют единодушно - "птижоли росиньоль дю Нор"... сколько у
вас поклонников, и каких! - сказал он сладко, открыто любуясь ею, шаря по ней глазами, -
это она заметила, - и склонился изысканно и низко, до огненной красноты в лице. - Отныне
стало больше еще одним.
Это ей не понравилось, - такое страшное, с пустяками! - но она постаралась
улыбнуться налившейся его лысине и сказала молящим взглядом:
- Доктор... умоляю вас, позаботьтесь о моем муже!
Он снова ее заверил, что будет применено все решительно, чем только располагает
медицына, у них теперь самый совершенный метод пневмо... - Ирина не поняла, в
расстройстве, - и отныне он будет ежедневно сам сообщать ей по телефону.
На подъезде она увидела Микаэлу, с платком у глаз, о чем-то просившую шофера,
вспомнила, что она завтра уезжает, что она "самое лучшее, что здесь есть", нежно ее утешила и
сунула двадцать франков - "за ее чуткую заботу о ман-сиере капитэне". Микаэла взглянула на
нее по-детски, бархатно-черными глазами, в блеске горючих слез, и прошептала всхлипами -
"мадам... мадам...".
- Ну, милая... ну, Господь поможет... - сказала ей Ирина, сливая ее боль со своей.
"Боже мой, сколько горя... - думала она, остро чувствуя свою боль, спотыкаясь на
гравии площадки, - ах, на автокар не опоздать бы". Обернулась, не видно ли веранды. Виктор
махал платком. Она грустно послала поцелуй и покивала грустно, торопилась: автокар
призывал гудком к отъезду. Из главного салона, где теперь пили сливки, грамофон наигрывал
под танцы истомно-пряно - "Не счесть алмазов в каменных пещерах"...Её перепугало это -
"будет применено все решительно, чем только располагает медицына", и она опять плакала
дорогой.
В Баньер дэ Бигорн она пересела в поезд. Как легко было ехать туда, и как томительно
возвращаться в одинокую комнатку отеля. Тарб, пересадка в По, Ортер... потом этот еще...
Пейреорад, Байона, Биарриц... как длинно! И все же, ехать легче, чем там, одной. Она достала
свежий платок из сумочки, увидала знакомый, милый почерк. Да, то письмо, испаночка...
Она читала:
"Здравствуй, моя толстуха-женка... ну, как ты там? Шли хорошо, твой старик молодцом,
выпили с ним здесь джину. И Педрошка здорово по парусам. И все у нас горит. Взяли на Бордо
каната и 5 тонн сушеных фруктов, калифорнийских, полны. Из Бордо будет тебе гостинец, уж
сыщу, "лионский". Чортов карбит бесит старика, он привык к маслу, огни опознавательные
намедни сгасли, не карбит, а чертово г..... Чуть нас купец не срезал, входимши в порт. Старик
здорово накостылял мне: выдумал карбит, нет вернее масла! Жульнический карбит, приеду,
покажу подлецу Мигуэльке, чего он мне отсыпал. Небось скучаешь. Ну, погоди, я тебя
развеселю"... Дальше стояла песенка:
Ах, мой милый, чернорылый,
Хочешь спелый апельсин?
Молодайка, отгадай-ка,
Дочка будет - или сын?
Ирина задохнулась: билось сердце. Вот уже две недели мучило ее сокровенное, -
радостное и страшное, - тайна, еще неясная ей самой. Господи, неужели - это? Ни на минуту
не забывалось в ней. Сколько усилий стоило н е сказать. И теперь ей казалось страшным, что
она так и не сказала. Ему - не сказала. Но как же это могло?.. Это тогда, в августе, встретил ее
на берегу, в чудесном, розовом, "весеннем"... и не узнал. Розовый отель на берегу, "Пти
Пэн"... кутили...
Молодайка, отгадай-ка,
Дочка будет - или сын?
Читала дальше:
"Ми Уника" наша, будто живая чайка, прыгает на волне - ух-ты, так сигает, как ты,
помнишь, как я за тобой гонялся, маис-то помнишь? Как не помнить тебе, заполучила здорово,
теперь с нагрузкой, такая же брюхатая, как шхунка, за фрахт здорово получим. Старик твой
хоть и здорово сосет джин, а мы с ним, как за святым Петром, море знает, как ты свои
горшки-плошки. Карбит только не задался, да купим новый. Завтра на Бордо, там заберем
галантери, парусины, чего найдем... старик знает, чего знает, так обернем, что
карабинеры-черти ...... а тебе добуду таких духов, из самого Парижа! Говорят, такие есть духи,
что монахи на стенку лезут... надушишься, до самого Мадрида донесет... будет дело! И
Микаэлке купим, туфли парижские, пятки оттопает, ногу бы только не сломала, каблучки
во-какие! В Бордо проканителимся дней десять, как раз и пибаль прихватим, начнет ловиться,
ночи-то потемней пойдут. До пибали в Мадриде много охотников, лучше закуски нет.
Прожарим в масле, спрессуем, крепкая же замазка будет. Кило 30-40 заберем.
В Мадриде можно спустить по 20 пезет, а то и по 30, а по берегу скупим по 10, ну по 12,
денежки верные, вот они! Говорят, лучше русской кавьяр, кто ел. Попробуем... Ты и не
нюхивала пибали, а это ребятенки-угорьки, чисто иголочки, насквозь видно, будто стеклянные,
старик все знает, дошлый. Ну, а пока целую тебя взасос и во весь мах. Завтра идем на Бордо,
только бумаги выправим, отштемпелюемся. Лупил твоего старика, зачем ты мне такую
Мануэльку подсунул, с первого разу на мель села, а он мне - "ты ее посадил, не умеешь
лавировать, надо бы верхний парусок закрепить, а ты...." Ну, другой раз суме-ем... на якоре
покачаешься..."
Этот "человеческий документ" растрогал Ирину нежностью, которая в нем светилась. И
сжалось сердце, как вспомнила, что уж и нет никого из них. Томительно-тревожно, в
равномерном выстукиваньи колес звучало -
Молодайка, отгадай-ка,
Дочка будет - или сын?
...Бу-дет-бу-дет-бу-дет-будет... Боже мой, что же будет?.. Ей представлялось страшное.
Пылким воображением она надумала всяких ужасов. Белый балахон Виктора, залитый алой
кровью, оставался в ее глазах. Она вспомнила "Таганаш", и теперь Виктор ее хрипел, озираясь
померкшими глазами: "дышать... дайте..." Так это было страшно, что она не могла сдержаться,
охнула и закрыла лицо платком. Сидевшая рядом с ней пожилая монахиня, в синей юбке и с
белокрыльем на голове, участливо спросила:
- У мадам горе?
Ирина схватила ее руку и, приникнув к ее плечу, вздрагивала в немом рыданьи, - нервы
совсем разбились. Монахиня сидела неподвижно, молча, не тревожа расспросами. Рабочий, в
плисовых штанах, вымазанных известкой, скручивал сигаретку, раздумывал, оглядывая
элегантный наряд Ирины, шелковое плечо ее, на котором переливались-дрожали складочки.
- Ничего... придет и хорошая погода... - сказал он к окну раздумчиво, будто с самим
собой.
Ирина пришла в себя, помахала в лицо платочком, осмотрелась.
- Извините, матушка... - сказала она монахине, смущенно, - я так расстроена...
- Господь с вами. Хотите капель успокоительных, есть со мной?
Ирина поблагодарила, отказалась. Рабочий сказал - это ничего. Ирина смущенно
улыбнулась, и тот улыбнулся ей. Ей стало легче, и она поведала им доверчиво, какое у ней горе.
- Это, мадам не горе, - сказал рабочий, оглядывая лакированные ее туфли и шелковые
чулки, телесные. - Если бы помер, тогда горе. Да и молодая вы, недурны собой, и денежки,
может, есть... другого себе найдете. Горе... это другое дело, поправить когда нельзя. У меня
вот отец, сошел с ума... и все сбережения в печке сжег! семьдесят тысяч в билетах было!.. Вот
это горе, уж поправить никак нельзя... и номера не записаны, я справлялся, к нотариусу ходил,
а он говорит, конечно... ничего поделать нельзя! Главное, если бы номера были записаны, на
актовой бумаге... а то никак нельзя. Вот это го-ре.
Плюнул на сигаретку и задавил. Ирина стала смотреть в окошко. Монахиня молчала.
Сходя на пересадке, Ирина подала ей десятифранковую бумажку, на общину, -
помолиться о болящем Викторе. Монахиня ласково кивнула и погладила по плечу. И стало
совсем легко, тяжесть с души упала: сняла ее молчаливой лаской неведомая монахиня.
Ирина не написала мужу о самом важном. Она боялась, что и то, что пришлось написать
ему, может его встревожить. Тайн у ней не было от него, но теперь, когда нужен полный ему
покой, сообщать о встрече с иностранцем, о волнующем разговоре с ним, - решительно было
невозможно.
Кончив письмо, она долго сидела и думала о "странном" человеке. Ей было его жалко, и
было тревожно на душе. Но что же дальше... что она может сделать, и чем помочь? Она не
знала.
После "истории" в "Крэмлэн д-Ор", - это было на пятый день, - Ирину позвали к
телефону: просили "артистку Снэшко", звонили из первоклассного отеля. Горничная сказала
название отеля подобострастным тоном: в этом отеле останавливались короли и принцы,
магараджи и самые важные особы, даже не все министры. Никогда из этого отеля не
звонили, - никто не помнил. Когда встревоженная Ирина сошла к телефонной будке,
поджидавшая ее хозяйка мадам Герэн, по прозванию "О-ля-ля", - всегда она сокрушалась о
чем-нибудь, - таинственно зашептала, закинув рыжие брови под самые кудряшки, от чего ее
кислое лицо стало еще кислей, - "мада-ам Катьюнтзефф... вас вызывают из... из..... -
отеля!.." - с таким оглушенным видом, точно это звонил сам господин президент республики,
или, по меньшей мере, министр финансов. Ирину она считала дамой высшего общества и была
искренно опечалена, не найдя в ее карт д-идантитэ ни "прэнсэсс", ни "контэсс", ни даже "дэ".
Но рассказывала соседям, что убитый большевиками отец мадам Катьюнтзефф занимал очень
высокий пост в России, имел "золотые земли" и все "мины", и когда уйдут "эти большевики",
мадам Катъюнтзефф будет самой богатой во всем свете. Она сама отворила Ирине дверцу
будки и, таинственно пошептав, - "вас, мадам, никто не потревожит", закрыла осторожно и
отошла на цыпочках.
Ирина была взволнована: ей вдруг представилось, что с Виктором случилось что-то
ужасное, и ее вызывает директор санатория.
- Алло... - упавшим голосом сказала она в трубку, как в черную страшную дыру, и
услыхала, как тукается сердце.
В трубке тревожно зашуршало, задышало.
- Алло?.. - нервно окликнула Ирина, глотая воздух, - у аппарата Снежко... кто меня
спрашивает... это откуда, из санатория?.. господин директор?..
И вспомнила, что это из важного отеля, и сейчас же себя поправила, пугаясь, что директор
мог сам приехать и позвонить.
- О, Боже мой... алло-о!.. я слушаю...
- Гм... - тяжело задышало в трубке, - вы... говорите по-английски?
Говорил глуховатый голос, одышливый, с ужасным произношением, - у директора был
жирный и мягкий голос, кокетливый. У ней отлегло от сердца, и сразу озарило, что это - тот.
- Да, говорю, - сказала Ирина по-английски, - кто говорит... что вам угодно?
- Э... говорит Эйб Паркер, из Торонто... - в трубке опять заскрежетало, - Алло! вы
слушаете?
- Да... я не понимаю, что... откуда - из Торонто?..
В волнении ей представилось, что говорят из какого-то Торонто, - что-то далекое.
- Говорит Эйб Паркер из отеля в Биаррице... - ответил голос мягче, слышалась в нем
улыбка, - а Торонто... это мой город, откуда я. Прошу прощения... позвонил обеспокоить
вас... но я сейчас объяснюсь. Видите... я хотел бы... вернее, мне очень важно... просить вас,
где-нибудь с вами встретиться...
Ирина хотела повесить трубку: подобное не раз бывало. Она сказала раздраженно-резко:
- Вы ошиблись. Я не встречаюсь с незнакомыми людьми, прошу оставить меня в...
Голос возбужденно перебил:
- Это совсем не то!.. уверяю вас, это... вы поймете, когда я объясню. Я отлично понимаю
и прошу извинить, но... это так трудно все объяснить по телефону. Одну минутку... прошу
вас... я сейчас, как это?.. я сознаю неловкость, и мне те
...Закладка в соц.сетях
