Жанр: Классика
Гражданин уклейкин
... выполнено.
"В-во-от голова! - радостно думал Уклейкин и торжествующе поглядывал на
парикмахера. - Где Балкину твоему до него! Ведь это что!"
- Слово принадлежит профессору Окуневу.
Сейчас же вышел бледный, седенький старичок в очках, в пиджачке и с пачкой листочков
в руке. Поправил очки одним пальцем и поклонился.
Его встретили снизу легкими аплодисментами, немного поддержала и галерка. А старичок
подождал, когда все успокоится, медленно отпил из стакана, сверкнул очками, откашлялся и
начал:
- Граждане избиратели!
- Бр-раво! - крикнул кто-то с галерки.
- Тише!.. Шшшш...
От крика с галерки Уклейкину стало особенно весело, и он почему-то решил, что старичок
будет "за нас".
А старичок оказался ни за кого. Он заявил, что сам говорить не будет, а будут говорить
цифры. И Уклейкин недоумевал.
Речь свою старичок начал тихо, точно подкрадывался к чему-то, таинственно и мягко. И
чувствовалось, что он неспроста говорит, а тонко подсмеивается над кем-то, ядовитый такой
старичок, а лицо строгое, вдумчивое, словно он читает молитву. И чем дальше говорил
старичок, тем внушительнее и язвительнее становился его голос. Цифры, цифры и цифры...
Они сыпались с листочков и прыгали в притихшей зале, смеялись и впивались в живую
массу, а за ними валились новые - трескучим, жалящим роем. С жадностью впитывал их в
себя Уклейкин. А старичок скажет цифру, оглушит, заглянет кверху, сверкнет очками и опять
скажет новую цифру.
- Возьмем теперь... сахар! В Англии на душу в год потребляется... восемьдесят фунтов!
В Соединенных Штатах - шестьдесят! в мааленькой Дании - тридцать... а у нас...
двенадцать!
Молчание.
- И стоит он в Англии - восемь копеек, а у нас... шестнадцать!.. и выше!..
Это было совсем понятно и интересно. Потом старичок поговорил о чае, о хлебе, о
заработной плате. Потом о болезнях и смертности, потом о грамотности; потом обратился к
положению земледельцев. И сыпал цифрами... Перечислит все государства, остановится,
обведет глазами зал и скажет тихо-тихо и как бы печально-насмешливо:
- А у нас...
И Уклейкин догадывался, что "у нас". Начинали смеяться на галерке, и смеялись как-то
чудно, точно так тому и быть, что "у нас", и даже ничуть не страшно.
И когда старичок готов был дать сравнение и лишь выдерживал паузу, с галерки задорно
спрашивали:
- А у нас?..
Уклейкин совсем ободрился, поняв, что не ошибался, собственным умом дойдя до
сознания, что плохо у нас. И еще более ободрился, потому что совсем ясно было, что старичок
"за нас", - и решил выбрать его безусловно и запомнил фамилию: Окунев.
Старичка проводили оглушительными аплодисментами, а с галерки кричали:
- Спасибо!
Уклейкин тоже кричал и хлопал, весело поглядывал по сторонам и подмигивал, точно
хотел сказать: "Вот так старичок!.. Загну-ул!.."
Потом выступил господин с лихо зачесанным хохлом - адвокат. Говорил очень понятно,
пересыпая речь остротами и прибаутками, и искал галерку. Заявил, что говорит от имени
партии, которая жаждет и может устранить все те "а у нас", о чем говорил только что
достоуважаемый профессор. В сильных местах речи ерошил волосы, обещал сбавить налоги,
дать земли неимущим, рассказал остроумный анекдот о бюрократе и закончил удивительно
удачно:
- А уж всех этих господ, что ходят с кокардами, мы с вашей помощью поставим на
точку!..
Галерка была побеждена.
[ - Бр-раво! На точку их!.. Ай да Лександр Ликсеич!
- Бр-раво! - кричал Уклейкин. - На точку!..
- Сам не попади на точку... - сказал парикмахер.
- Я с тобой не разговариваю, - огрызнулся Уклейкин. - Браво!..
Теперь он уже совсем освоился, снял пальто и, сказав про себя: "А, шут их..." - свернул
и сунул под стул, распространяя едкие струйки горечи и пота.
Адвокат понравился особенно, и Уклейкин решил и его записать.
Потом выступил незнакомый человек в пальто и говорил такое, что жутко было слушать.
Кое-кто крикнул раздраженно:
- Вон его!
Но галерка заглушила и требовала продолжения:
- Просим!
Уклейкин нашел в словах много интересного, и самое интересное было то, что иногда и
он сам подумывал о подобном. Раза два председатель останавливал горячего оратора и за то
много потерял в глазах Уклейкина.
Утомление сказывалось сильнее; от непривычного напряжения начинала побаливать
голова. Хотелось курить.
"А, шут их..."
Незаметно свернул он "ножку", спрятал в кулак и пускал дым под стул.
- В трактире сидишь! - раздраженно сказал парикмахер. - Тут нельзя махорку...
- Табачок-то дорог, так и махорочку курим...
Но тут парикмахер всплеснул руками и крикнул:
- Балкин, бр-раво! Просим!..
- Не надо! Долой Балкина!
Галерка бушевала. Но председатель позвонил и сказал:
- Господа! Помните! Свобода слова! Кто желает возражать, сюда вот пожалуйте... Слово
принадлежит господину Балкину.
Балкин говорил смело, а так как он был товарищем прокурора, то сейчас же начал
обвинять и разносить. Он обрушился на все партии, связал их одной общей петлей и, подведя
их действия под целый ряд статей уголовного уложения, требовал "только одной
справедливости". Доказав подкупы и происки, отсутствие у предшествовавших ораторов
сознания великой ответственности перед народом, Балкин горячо звал "истинных граждан",
способных постоять "за дело божьего устроения".
- Прокурора выпрашивает!.. - крикнул кто-то сверху, и голос оратора потонул в смехе.
Но это был только один момент. Звучный голос твердо обещал "устойчивость закона",
"незыблемость прав", "непоколебимость заветов" и закончил клятвой утереть слезы
страждущим и болеть за обездоленных.
Это было совсем хорошо, и Уклейкин уже готов был одобрить, как вдруг парикмахер
встрепенулся, ожесточенно захлопал и крикнул:
- Мерси! мерси! мерси!
Галерея ответила смехом и грохотом. Стучали ногами. Вялый старичок слева от
Уклейкина проснулся, встал и, разводя руками, возмущался:
- Уличные сцены... это... это... безначалие... не пони-ма-ю...
- Долой! Вон!.. Закрой глотку!.. К черту черносотенцев!..
Звонок председателя яростно звал к порядку, но его трепетание было бессильно.
Уклейкин, видя, как неудержимо аплодирует парикмахер, стал кричать:
- Вон!
Балкин махал рукой и раскрывал рот, грозил пальцем на галерею, повертывался с
протестующим недоумением к председателю, тот пожимал плечами, не переставая звонить, но
ничто не помогало.
- Вон! Долой!..
Пришлось уйти.
- Выставили! - радостно, как бы про себя, сказал Уклейкин и сейчас же испугался,
вспомнив, что ведь Балкин-то - прокурор.
- Ты это что? Он за царя, а ты... Твоя как фамилия?
- Кто?.. Я?.. Я против царя?.. Вы не можете так допускать...
- Шш... шшш...
Уже разносили Балкииа. Один за другим выступали ораторы и объясняли. Схватывались
друг с другом, укоряли в незнании, потом снова подавали друг другу руки и снова
обрушивались на Балкина.
Но всех превзошел лохматый адвокат.
- Когда строят новое здание - а это-то и есть великая задача миллионов, - не берут из
прежнего старые... балки!!
Казалось, что рушились балкон и галерея... Даже электричество мигнуло - такой
широкой волной отозвалось собрание. А лохматый адвокат кидал новые искры, жег врагов
огнем насмешки, вытаскивал кошелек и требовал контроля над "кошелем народным" и в
заключение высказал надежду, что прошли золотые денечки, когда "каждая заштемпелеванная
муха могла с полным удовольствием заглядывать в мой карман".
- Непобедимый Лександр Ликсеич! Бр-раво!!
- Заседание кончено. Следующее послезавтра, в восемь часов.
- Придем!.. Спасибо!.. Старичка!.. Всех!..
- К черту Балкина!..
У подъезда толпилась полиция. С мирным гулом расходился народ.
- Ишь все киятры, все киятры играют...
- Это не киятры... Тут нащет... Вот выбирать-то будут...
- А-а... А то всё киятры представляли...
Уже вступая в свой переулок, Уклейкин услышал, как в стороне Золотой улицы
перекатывается песня. Он остановился и прислушался.
Впе-ред... впе-ред... впе-ред!..
И потянулось что-то в груди, какие-то стягивавшие и душившие путы. Он вздохнул
широко, вбирая морозный воздух. И поглядел на небо.
Голубовато-светлое от месяца, с большим расплывающимся кольцом, оно темнело к
краям.
"Чисто день... - подумал Уклейкин. - Хорошо-о".
И вздохнул.
В тишине комнатки, сидя перед лампочкой, Уклейкин ощутил тоскливое одиночество.
Оно подобралось на смену яркого, шумного зала, толпы, освещенного месяцем неба и снега,
выползло из желтого попискивающего огонька лампочки, из грязных стен и тишины.
Скучная тишина глядела из углов. Глядела и молчала. На кровати разметалась Матрена, и
ее белая, полная нога неподвижно, как мертвая, торчала из-под одеяла вместе с краем розовой
рубахи. Беззвучно спал Мишка на лавке, показывая грязные пятки и стриженый затылок.
Переливающийся монотонный храп жильца вливался в тишину, нагоняя сон.
"И с чего это устал я так?.. - думал Уклейкин, прислушиваясь к писку лампочки. - И не
работал вечер, а устал..."
Он взял луковку, макнул в солонку и стал грызть.
А глаза смотрели в угол, через угол, куда-то. Так он сидел и хрустел луковкой. Не
замечая, он несколько раз с силой вздохнул. Потом стал хлебать квас, сочно пережевывал хлеб
и смотрел в угол. Ходики простучали и напомнили, что пора спать.
Он прошелся по мастерской, чтобы обойтись, сбросить с себя что-то непривычное,
связывающее. Но сбросить не удавалось. В голове была тяжесть, громадный ком спутанных
мыслей. Кто-то вдвинул их туда, и они катаются там и путаются.
Вспомнился Балкин и как его прогнали. Прогнали и пристава. Да, все как-то чудно было,
шиворот-навыворот. Кричали сверху: "Вон!" - и полиция скрылась. А когда говорил тот, в
пальтишке, неизвестно кто, одобряли. Да, там было все по-другому и никто никого не боялся. А
вот что завтра будет?.. Что сделает прокурор, пристав?..
Завтра опять на липку, бегать по заказчикам. Позовет Балкин, и придется стоять на кухне,
ждать и кланяться. Чудно... А если парикмахер позовет?..
Да, там все было сообща, дружно, оттого и не страшно было. В засилие вошли.
Проснулась Матрена и увидала огонь.
- Карасин-то чего жжешь!.. Митрий!.. Тебе говорят!..
- А?..
- А-а!.. Чего глаза-то пучишь?.. А-ах... на стирку итить скоро...
"Ах ты... Скрипучи-то и не починил..."
- Чинить стану...
Он подвязал грязный фартук и, не переставая думать, стал работать. И под стук молоточка
проходили в памяти обрывки речей, лица, выкрики. А вдвинутый в голову клубок так и не мог
распутаться.
Что теперь будет?.. Обязательно новая жизнь откроется. Зачем же и собрание было, если
ничего не будет? И под стук молоточка он прикидывал в уме, как все будет.
Уже дешевеет сахар, чай, керосин, хлеб, говядина. Потом... Ну, тогда многое будет,
чтобы всем было хорошо.
"Уж на точку поставят..."
И не видать было раньше хороших-то людей, а на собрании-то и оказались...
И чем больше вспоминал Уклейкин про собрание, тем яснее отлагался в душе след чего-то
большого и радостного. Мишутка завозился, и одеяло упало на пол. Уклейкин встал и закрыл, а
когда закрывал, Мишутка проснулся. И, должно быть, еще до сна была у него какая-то мысль,
потому что он сейчас же вытащил из-под подушки синий пакетик и сказал:
- Папанька, я тебе пряничка сберег...
- А-а... Ну, спи, брат Мишутка... ладно...
- Мне Пал Сидорыч целый пятачок дал!..
- А-а... Ишь ты...
- Он две бутылки пива купил...
- Ну, ладно, ладно... спи...
Но Мишутка не сказал, что ему наказали купить пряники непременно у Яшкина, куда
пришлось бежать через весь город. Не сказал и о том, как долго не отпирали ему дверь.
"Вот душевный-то человек... - думал Уклейкин, засовывая пакетик Мишутке под
голова. - Прямо образованный человек!"
И не было никакого подозрения, потому что в голове все еще продолжал шевелиться и
путаться клуб мыслей и образов, а на сердце было светло.
Он окончил починку и пошел помыть руки - и спать.
А утром Синица хлопал Уклейкина по плечу и спрашивал:
- Ну как? понравилось?
- Ну вот... Еще бы... Тоись такое было!..
- Завтра опять пойдешь?..
- Обязательно.
- Теперь тебе раз от разу понятней будет.
- Это ты правильно... Только вот никак столковаться не могут... Каждый все
по-своему... Но видать, что все по-новому хотят...
А наборщик хлопал Уклейкина по плечу и ободрял:
- Перемелется, брат, - мука будет!
На выборах спорили две партии, и Уклейкин уже знал, за кого подавать голос. Уж
конечно, не за Балкина и не за городского голову.
Городской голова, во-первых, ни слова не сказал на собраниях, а сидел в первом ряду в
бобровой шинели внакидку и только потирал лысину; во-вторых - человек богатый и вообще
"прохвост, черносотенец и шпана".
Балкин хоть и резко говорил, но тоже черносотенец и выслуживается в прокуроры, как
смеялись на галерке. Нужно было выбирать верных людей, а такие были. Кто-то их подобрал и
напечатал на бумажках.
Во-первых - председатель собраний, следователь, прогнавший пристава, человек
решительный, и голос у него как труба. Во-вторых - лохматый адвокат, милейший и
понимающий парень, обещавший всех поставить на точку.
"Уж этот от всех отгрызется, - рассуждал Уклейкин. - Ежли попадет, пару нагонит".
Третьим стоял конторщик, парень разбитной, хорошо объяснявший о труде и про налоги.
Был еще адвокат, так себе. Тот больше говорил про евреев и поляков, про какую-то
"анатомию", вообще что-то непонятное. Лучше бы, если бы записали Васильева, паренька в
драповом пальтишке, складно говорившего про землю. Ну уж раз пропечатали, менять не стоит,
тем более что и лохматый адвокат тоже может про землю сказать: на галерке рассуждали, что
он может на все пойти и никому не удаст.
Уклейкин жалел, что не записали старичка, но успокоился, когда ему объяснили, что
старичок обязательно пройдет где-то в другом городе.
К народному дому, где происходили выборы, Уклейкин пришел рано, к восьми утра, хотя
в объявлении рекомендовалось ему явиться между четырьмя и шестью часами, в порядке
нумеров. Но было трудно сидеть дома и ждать в такое горячее время. Везде разговоры, афиши,
да и день праздничный.
Билет с кандидатами, тщательно завернутый в газету, был запрятан в боковой карман
пиджака. Эта маленькая бумажка, лежавшая возле сердца, подымала дух и будила надежды.
Вот он, Уклейкин, простой сапожник, а, оказывается, нужен для общего дела, и эта бумажка
пойдет из его кармана куда-то туда. Пробуждался азарт: чья возьмет.
Те, другие, которые за Балкина и вообще против него, Уклейкина, тоже расклеили
афишки, суют свои бумажки и упрашивают, а он идет против них, против Балкина и городского
головы, против всех. И никто ничего ему сделать не может.
Чья возьмет? Ну, это ясно. Конечно, те, с кем он, Уклейкин.
- Давай, давай... годится, - говорил Уклейкин, собирая в карман бумажки "тех". -
Обязательно за вас... А сам думал: "Меньше останется".
- Вот, годи, как накладем... Вдрызг полетите!..
- Кто?.. Мы? - кричал шорник с Золотой улицы. - Да нас тут самая сила! Берите,
православные!..
- Старайся, брат, старайся... - язвил Уклейкин. - Дом выстроишь...
- У нас есть... Вот которые беспортошные...
- И вдруг напаяют!.. Как бы домик-то не убег...
Образовались группы. Спорили. На площади, в стороне от полиции, шло состязание.
Уклейкин старался за своих.
- Мы за рабочий народ, за права... за слободу! - кричал он. - У кого брюхо толстое да
дома в три етажа, таких нам не надо!
- Духу у вас нет настоящего... русского! - укорял шорник.
- Вот поглядим, какой у вас дух, как выпустим! Ишь катит!.. В бобёрах!..
К подъезду подкатил толстый кучер, и городской голова вошел в дом.
- Скушный... - не унимался Уклейкин. - Ну, мы его выберем... Ну, давай, что ль,
бумажку-то... Ну вот, мальчонке мому на кораблики...
- У, обормот... В морду тебе!
- Дай, на... Раньше это меня всякий мог в морду-то слазить, а теперь погоди... Теперь
избирательное право! Что?.. Теперь тайное право... На-ка вот, узнай, за кого я!.. На-ка!.. В
кармане вот у меня. Может - я тебя написал? а?.. Больно борода у тебя хороша... А может,
голову написал? Дом мне его ндравится...
- Ха-ха-ха... Bo-острый, шут...
- Кто это?
- Сапожник Уклейкин разговорился... Ну-ка!
- Смотри, как бы рот-то не завязали! - грозил шорник.
- Завязок таких нет... Были, да семнадцатого числа все вышли...
- Сыщутся. Ты народ-то не мути!
- Чай, не вода... Да не плачь, не впишу...
- Ха-ха-ха... Зубаст сапожник!..
- Будешь зубаст, как мяконькова-то не дают...
- Пускать начали... Ну, господи благослови...
- Ваша повестка? - спросил околоточный в нитяных перчатках. - Та-ак...
Пожалуйте...
"Ага, - подумал Уклейкин. - Вот уж и "пожалуйте"... А бывало..."
В зале театра, где еще так недавно было шумно и занятно, теперь царила жуткая,
выжидающая тишина. Стоял стол под зеленым сукном, за столом члены комиссии с серьезными
лицами. Горели лампы под зелеными колпаками. Перед столом высокий деревянный ящик,
перевязанный бечевками, с яркими пятнами сургучных печатей.
У ящика, в кресле, плотная фигура городского головы в бобровой шубе внакидку.
Разлитая в темном театре выжидающая тишина, тусклые зеленые пятна ламп, молчаливая
комиссия и сам голова у ящика - придавали собранию вид подозрительного, тайного
заседания. Уклейкин почувствовал жуть и подвигался к столу, стараясь не стучать сапогами.
Страшно важное вершилось в тиши.
- Уклейкин, Димитрий Васильевич... - прочел голова повестку.
И, как эхо, в пустом театре отозвалось:
- Уклейкин, Дмитрий Васильевич... Есть... No 4261.
- Так. No 4261... Позвольте...
Уклейкин хотел опустить сам, но этого ему не дозволили, и на его глазах заветный листок
окунулся в ящик.
- Больше ничего-с... - сказал городской голова.
Точно гора с плеч свалилась. Какое-то большое, важное дело сделано, и теперь не
повернешь. Нечто похожее испытывал он, когда, бывало, отходил от причастия. И хотелось
перекреститься.
Он шел к выходу, а навстречу заглядывающей вперед вереницей тянулись еще и еще,
знакомые и незнакомые. Вот и сам председатель собраний, Стрелков.
Уклейкин осклабился радостно, и тот вежливо приподнял шляпу.
Сказать ему разве, что за него? Но удержался, вспомнив, что выборы тайные. Эта тайна
особенно нравилась ему. Никто ничего не знает, ждет, - и вдруг - пожалуйте!
"Нет, голова-то! "Вы" говорит. Может, думает, что за него подал. Держи карман! И по
отчеству... Митрий Васильевич... Эх, Матрены нет!.. Прониклась бы... А то все равно не
поверит..."
- Чего толчешься тут? Проходи... нечего тут! - крикнул околоточный, когда Уклейкин
остановился на ступеньках крыльца.
Ему хотелось, чтобы его все видели, что и он был в комиссии и подавал, и потому он
стоял на ступеньках.
Окрик резнул Уклейкина. Он даже явственно почувствовал, как рука околоточного
коснулась его плеча. Острое, злое чувство дрогнуло в нем, он хотел ответить, но только
вызывающе взглянул в безусое лицо, перевел глаза на перчатки и кобуру и отошел в сторонку,
ворча под нос:
- Нечего толкаться... Я записку подавал... По-ли-ци-я!..
Он стоял в сторонке и все еще вызывающе глядел на околоточного, дожидаясь, когда тот
встретится с ним глазами. Но околоточный ни разу не поглядел в его сторону: избиратели шли
густой массой и предъявляли повестки.
"Господи!.. Все идут, идут... Си-ила..." - думал Уклейкин, оглядывая подходивших с
сосредоточенными, застывшими лицами, точно таившими что-то от всех, - то, что известно им
одним.
И было грустно сознавать, что все кончилось, что от него ничего больше не требуется. Не
будет больше собраний, опять все по-старому пойдет.
Он уже чувствовал потребность того нового, что пронизало серенькую жизнь его яркой
полосой.
И не хотелось уходить от народного дома. Он вздохнул и вмешался в толпу, где все еще
горячо спорили о "ваших" и "наших".
- Поговорил я с подчаском! - сказал Уклейкин жене. - Ошпарил его здорово.
Ему хотелось верить, что это так и было, что он "поговорил".
- Кончил, что ль, таскаться-то?
- Куда я таскался? куда? Как ты так можешь говорить, а?.. Я в трактир хожу?.. а?.. в
трактир?.. Баба несуразная!.. А?.. Таскаться?!
В нем сразу поднялось все острое и больное, что последнее время умирало. Слово
"таскаться" оскорбило его. То, что он делал все эти дни, было так необыкновенно, ново. Оно
его захватило, держало в состоянии сладостного напряжения, отодвинуло далеко-далеко все
похожее, скучное, к чему он привык и о чем не хотелось теперь и думать. И вдруг -
"таскаться"! Словно сон светлый снился ему, - так все не похоже было на жизнь, на его
мертвую жизнь. И грубая рука толкает его и будит. Ведь скоро все новое пойдет и уже идет, а
тут Матрена не желает ни с чем считаться. Не может проникнуться тем, что стало жить и
теплиться в нем. Что это такое, он не знал, но переживал и берег. Что-то должно случиться
скоро. Нечто похожее испытывал он раньше, когда кто-нибудь звал его на именины и он, сидя
на липке, раздумывал, как он вечером пойдет и будет угощаться. Или когда наказывали прийти
к новому богатому заказчику и он высчитывал, сколько следует запросить.
Но то, что он переживал теперь, было неизмеримо лучше, только непонятнее.
И потому он крикнул на Матрену, и крикнул не со злобой, а скорее с тоской. Должно
быть, это был особенный выкрик, потому что Матрена как-то особенно оглянула тощую его
фигуру и сказала уступчиво:
- Ну-у... Время тратишь-то... Вон починка второй день валяется.
- Знаю! - с сердцем сказал Уклейкин, сел на липку и начал работать, выставив острые
плечи.
Матрена видела его осунувшееся, зеленоватое лицо, ввалившиеся щеки, бледные,
прозрачные уши. Слышала, как переливались хрипы в его впалой груди.
"Чисто мертвец стал... И не пьет, давно не пьет... И тощий же стал".
И повернулось что-то в душе, не то жалость, не то тоска. Она не раздумывала.
- Хошь ситничка-то?
Уклейкин забыл, что с утра ничего не ел. Он с удивлением взглянул на жену, хотел было
сказать ласковое что-нибудь в ответ - и не нашелся.
- Что ж, дай... - задумчиво сказал он и вздохнул.
И, когда Матрена подавала ему ломоть, он глядел в окно. Там было ясно. На
противоположном доме ярко горели окна и сверкал снег. Подтаивали сосульки. Шла капель,
первая весенняя капель.
Он жевал, чмокая и двигая носом, не отрывая глаз от ярких пятен на стекле. Было тихо.
Слышно, как спешили одна за другой капли.
- В деревне теперь хорошо... - сказал он с глубоким вздохом. - Грачи прилетят.
Тишина и капель, сосульки тают, и яркое солнце в небе.
- Ежели бы деревня у нас была, я бы...
- Ну, болтай...
- Я бы... рябину посадил... большу-ущую рябину... или бы березу сучковатую...
- Ну?..
- Ну... и наставил бы скворешников.
- Ну?..
- Скворцы бы пели...
Помолчали.
Старый заскорузлый сапог лежал на коленях. Уклейкин жевал ситный, а за окном
постукивала капель. Часто-часто.
Спешила весна.
- А то еще... - говорил Уклейкин, жуя и смотря через окно, далеко куда-то, в то, что
таилось в нем самом, - петухи по весне весело кричат...
Солнце передвинулось, подкралось и вдруг брызнуло зайчиками в тусклые стекла.
Зайчики заиграли, заюлили по потолку, забились в паутинных углах - веселые, весенние
зайчики.
- Папанька! Зайчики, зайчики! - крикнул Мишутка.
А за окном шла капель.
Апрельское солнце затопило город. Было воскресенье. Весело, по-весеннему, играли
колокола.
У Уклейкина уже давно выставили окна, и неведомо откуда, должно быть из старого
полицеймейстерского сада, тонкой струйкой врывался в душную комнатку острый запах
черемухи и тополей.
Уклейкин стоял у окна и глядел в небо. Оно было ясное, светлое, это весеннее небо. Оно
манило к себе, будило к жизни, смягчало взгляд, бросая в тусклые глаза яркие вздрагивающие
лучи. И молодило.
Мимо тянулись крестьянские телеги с базара и на базар, шли бабы с мешками, и мужики с
кнутовищами на ходу подтягивали плечами воза с сеном, помогали лошадям взбираться в
гористую, изрытую ямами улицу.
В это воскресенье Уклейкин проснулся в хорошем настроении. Завершалось последнее,
что входило в круг нового: сегодня уезжали депутаты. Положим, не те, кого выбирал он, но все
же один попал, а именно лохматый адвокат, обещавший всех поставить на точку. Пришлось
помириться с этим, тем более что выборные были народ вострый все, умнеющий, а один даже в
тюрьме сидел и может "за всех постоять".
- Прямо отборный наш, - говорил Синица. - Ну, и ваши ничего...
- Какие это ваши?.. Не наши, что ль?..
- А такие. Наш - социал-демократ, а ваши - буржуи. У них программа не радикальная.
Но все-таки дело делать могут. Наши их раскачают там.
- А лохматый-то? Он такой, прямо...
- Ну, лохматый ничего. Пойдешь, что ли, провожать?
- Да вот... починку бы...
- Плюнь на починку. Напоследок уж... Я тебе прямо советую... пойдем. Речи будут
говорить, депутация будет...
Уклейкин сам решил идти и сказал о починке только для оправдания себя: уж очень
надоели сетования Матрены.
- Мишутка! Мать придет - скажи, что по делу, к заказчику пошел. Слышь?
- Слышу, скажу...
- Да. А то ругаться будет... К заказчику, мол...
- Вот чудак! - усмехнулся Синица. - И с чего ты ее боишься?.. Баба она у тебя
хорошая...
- Хорошая-то хорошая...
- Ласковая баба... - с усмешечкой продолжал Синица. - Только надо уметь с ней...
Уклейкин поглядел на него и уловил насмешку в глазах.
- Чего уметь? Ты чего это...
- Чего! Сам знаешь, не маленький...
У Уклейкина сдавило сердце. Он пристально взглянул на Синицу и встретил прежний,
подмывающий и задирающий, взгляд.
- А ты почем знаешь?
- Ну, вот еще... Чай, догадываюсь... А что?..
- Ничего... - хмуро сказал Уклейкин и взял картуз.
- С бабами, брат, тоже умеючи надо. Ну, идем.
Они пришли сравнительно рано и стали близко от входа, так как в вокзал не пускала
полиция. Толпа на вокзальной площади увеличивалась. Начинали спорить с околоточным и
доказывать, что нет такого правила, чтобы не допускать на вокзал.
- Не велено, господа... Поймите же, что не велено!..
Спор разгорался. Уже кричали, что полиция для народа, а не народ для полиции.
Слышались отголоски речей на собраниях, вошедшие в обиход слова.
Кто-то кричал о б
...Закладка в соц.сетях
