Жанр: Классика
Гражданин уклейкин
... потолок, на котором уснули тени от уличного фонаря.
Все когда-либо побывавшие в голове обрывки мыслей, все, что его мутило и сосало, теперь все
это столкнулось в памяти, точно пришло в последний раз - проститься и уйти, уступить место
другому, новому. Это новое шло видимо и осязательно.
"...Первое дело, права всякие... - раздумывал Уклейкин. - Второе дело - будем
выбирать... Уж настоящих выберем, не прохвостов каких, а самых настоящих... Потом
порядки новые... Налоги все к черту, пусть с богачей берут... Хоть им и неприятно это, а...
Пожила кума до масленой, а на масленой и сами поживем... Хорошо бы магазин".
Больше ничего не мог выдумать Уклейкин. Что-то мягкое стлалось и залегало в душе.
Чуть-чуть даже жалко было всех этих, кому так ловко жилось недавно и кому теперь скоро
будет плохо. Но делать нечего: как кому судьба. Да, но как же все это сладится?.. Магазин... да,
это хорошо... Только надо...
И ясно пришло в голову, что самое важное надо сделать.
" Поддержаться..."
Это слово он повторил про себя несколько раз, но этого было мало. Так что же еще-то
нужно? Он перебирал в голове все, что там было, и снова пришел к выводу, что нужно
"поддержаться". И захотелось ему во что бы то ни стало выполнить решенное им - иначе
ничего не изменится, - и он с таким мучительным напряжением пожелал выполнить, что уже
не мог спокойно лежать, привстал с постели и глядел в темноту. Но все спали, и не было такого
человека, кому можно было бы высказать все. А было так полно и горячо на сердце, что
подступало к глазам и жгло.
Возле он чувствовал большое, обжигающее тело Матрены.
- Матрен! а Матрен!.. Уж захрапела...
Но не спала и Матрена. Заложив полные белые руки за голову, она жмурилась, стараясь
вызвать в воображении сильные объятия наборщика, все еще ощущая намекающие пожимания
колен, снова переживая жгучие чувствования страстных, с другими пережитых, ласк. Она
думала, как, когда и где столкнутся они, и знала, что это будет, что если не он, так она сама
пойдет к нему и добьется. У него такие позывающие глаза. Он понял ее сегодня, когда она
притиснула под столом его колено, и он не отнимал его, а злым, прожигающим взглядом
посмотрел ей в глаза, на шею, и, чокаясь, локтем нажал грудь. Она наденет розовую рубаху с
открытой грудкой и кружевцами, рубашку дьяконицы, распустит косу и босая пойдет...
И она притворилась, что спит, стараясь затаить клокочущие вздохи нахлынувшей страсти.
- Матрена... Слышь ты!..
Он толкнул ее в грудь, и толкнул больно.
- Ну?.. чего ты?.. Только глаза сомкнула...
- Глаза... Храпишь, как... бревно.
- А тебе завидки?
- За-вид-ки... ду-ра... С тобой как с человеком все равно...
- Наглотался.
- На-гло-тал-ся!.. Дурында... Никакого понятия... Ты слушай... Да не зевай... Даже
щелкает... Э, необразованность...
- Образованный! Дрых бы уж лучше... пьяница!..
Ему стало обидно.
- Тише ори-то, дурища!.. Пьяница... Пал Сидорыч вон прямо душевный человек - и то
пьет... Тебе бы сресаля всё. И выпить уж нельзя. Теперь вон все самые образованные люди -
пьяницы. Поори еще!.. Толкану вот - вылетишь!..
- Навязался, черт лысый... Уж лучше бы за будочника пошла... По ночам спать не
дает...
- Э-э-э... не да-ет... Мужчина я потому... Во мне кровь ходит... Слушай! Да слушай
ты... Чего ревешь-то? Со злости ревешь-то!.. Да слу-шай...
Он осторожно толкнул ее в бок.
- Кулашник, леший!..
- Да ведь легонько я... Слу-ушай... Вот тебе сказ... Да слушай! Да не реви ты... Пал
Сидорыч слышит...
- Все пущай слышут, как ты, шильный черт... В гроб вгонишь...
- Тебя вго-онишь...
- Уж лучше бы на бульвар ходила...
Что-то глухо хлопнуло в темноте.
- В-вот тебе! в-вот тебе "на бульвар"...
Еще что-то хлопнуло и загромыхало. В соседней комнатке ноги уперлись в переборку и
вялый голос спросил:
- Чего там?
Тишина.
- Услыхал... Э, дура! С тобой пошутил, а ты в рыло. Ведь люблю... Подь-ка сюда... да
ну, что ль... Чтоб только человека обижать... Ну, слушай... Матреш!.. Курочка ты моя...
- Слышу! - злым шепотом отозвалась Матрена, в которой сонный голос жильца вновь
разбудил жгучий порыв.
- Слушай... Водчонки - ни-ни! И не покупай... Крышка! Поддержать себя надо. И вот
те крест... ежели хочь каплю, хочь... Вот тебе!.. Зарок дал... Чтоб все по-другому... Долги
сберем, книжку заведем... Как лишнее - на книжку... Магазин, может, откроем...
- Еще что?..
- Уж ты не шипи... Уж я... Ты только не зыкай на меня... не зыкай... а по-любовному...
- шептал Уклейкин, чувствуя умягчение на душе.
Он коснулся заскорузлыми пальцами мягкого округлого плеча Матрены, и это
прикосновение к голому, пухлому телу вызвало в памяти красивый, когда-то манивший образ.
И проснулось почти забытое желание, пропитое, истасканное. Но голое плечо выскользнуло, и
его пальцы попали между рукой и грудью. Тогда он потянул Матрену.
- Не трожь!..
Резким движением она вывернулась из его рук и задела локтем по носу. Но он не
обиделся.
- Матреша... Ну, ежели мы в законе... Матреш... Канареечка ты моя...
- Не трожь, говорю!..
- Рыбочка ты моя... Ну, ну... С тобой как... с супругой говорю, а ты...
Матрена ответила тяжелым вздохом. За переборкой завозился жилец.
Незаметно выходили из души Уклейкина тоска и озлобление, все то, что темнило жизнь и
делало ее проклятущей, от чего он порой хотел убежать куда-нибудь, рвался раскатать всех,
наплевать на всех, доказать что-то всем; тоска, которую он душил водкой. Рвался, а кругом
незнаемые петли сторожили и путали, и он снова, как замученная муха, опускался в тупое
созерцание тоски. Он даже на небо никогда не глядел. Звезды, когда-то обещавшие его
просительному взору заманчивый, далекий и незнаемый мир и навевавшие примиряющую
грусть, уже давно были только светящимися точками, - неизвестно для чего. Даже солнце - и
то только легло пыльный переулок и сушило рваные рубахи во дворе на веревках.
Но теперь тоска уходила, и жизнь начинала манить будущим, которое еще таится, но уже
идет - и придет, и принесет что-то хорошее. И рождалось трепетное и позывающее ожидание.
Даже люди, угнетавшие и еще недавно вызывавшие злобу, стали казаться "ничего себе".
Матрена еще не все поняла. Но когда уверится, что все устроится, что, может быть, будет и
магазин и заведет салон, тогда-то уж не будет фырчать и отделываться, как теперь, и будет
считать его человеком стоящим.
А приходской поп отец Каллистрат! Прямо жох был, сквалыга: только подай гривенник,
когда с крестом ходит, прямо волком глянет, и за венчание - этого не забудешь - десять
рублей содрал. А теперь совсем другой человек. И голос приятный, и кроткое сияние в глазах.
А говорить-то как стал! Бывало, в нос все больше, - и не разберешь, что вычитывает.
А вот в воскресенье так все явственно вышло.
Говорил о терпении и ожидании. Говорил о сосудах, что еще недавно были с водой.
- Вы - сосуды, - говорил отец Каллистрат, - и вода была в вас... Но пришел час, и
вот в вас вино.
Было понятно, и Уклейкин в середине проповеди принялся усиленно креститься. Говорил
и о мехах. Надо новые меха. Это было тоже понятно: ясно, намекал на новое. А оно близится.
Уже заворошились богачи. Пришла телеграмма, что у дворянского производителя мужики
весь хлеб на тысяче телег увезли. Говорят, посланы власти, но они передадутся, как мекали в
чайной. Городской голова шибко опасается и с рыбником Силиным и шорником Огарковым
приманивает "котье" и раздает полтиннички. Уже была схватка у заставы, и еремеевские
пекаря-молодцы в пух разнесли черную сотню.
Но что самое важное - составляют списки, кто будет выбирать. Это сообщил Синица.
Радостное стлалось в душе, и Уклейкин пытался удержать его в себе и боялся, что вдруг придет
кто-нибудь и вырвет это радостное.
Когда, по утрам, Матрена толкала его в бок: "Чего дрыхнешь-то... Чай, шесть било..." -
Уклейкин уже не огрызался, как раньше: "Залаяла!.." - а жмурил глаза на тусклое окно, за
которым всплывал бледный рассвет, нащупывал в памяти следы праздничного, с чем уснул
накануне, вспоминал и бодро шел умываться к лохани.
За чаем, когда выпученные глаза неподвижно глядели в помятый самовар, рот Уклейкина
расплывался в улыбку.
- Сахар-то почем брала?
- По шешнадцать, чай... сам знаешь.
- По гривеннику будет.
- Э, плетет... И не бывало никогда...
- Вот те и не бывало... А то и по восемь... Все сделать могут. Намедни пристав под
самый под нос кулачище сует, как нащет прибавки... Ну, а теперь сам понюхай.
Как-то, уходя на работу, Синица сказал:
- А тебя, брат, в список-то не внесут...
- Как так не внесут? Это-то почему? Все ведь...
- То-то, что не все. Прав не выбираешь?
- Ну-к что ж... Одиночка я потому... Уж эт-то сделай милость...
Он отшвырнул сапог и поднялся с липки.
- Ты на хозяина работаешь и - будешь, а я сам хозяин - и нет?.. Эт-то почему?..
Словно его обманули.
- И в чайной объясняли, что обязательно...
- Мало что объясняли!
- Ну, это я узнаю...
Было неприятно. Сознание, что он будет выбирать, хотя и не меняло ничего, но теплилось
в душе согревающей искоркой. Раз он будет выбирать, значит - он где-то на учете, а раз это
так, то... Но что это "то" - Уклейкин не разбирался и успокаивался на безотчетной надежде. А
теперь вдруг...
- Ну, это я узнаю.
Вечером он осторожно позвонил у крыльца знакомого заказчика, помощника бухгалтера
земской управы, которому недавно шил болотные сапоги.
...Очень хороший и понимающий человек.
Дверь отворил кто-то в белой рубахе.
- Кого еще черт несет?..
Голос был сиплый и не совсем твердый, и Уклейкин понял, что человек в белой рубахе
пьян.
- Так что тут господин Швырков живут... Сапоги им шил... так вот...
Вышло так, как будто он пришел за деньгами.
- А, чо... Сашка! Черт какой-то к тебе!..
- Так что... я Уклейкин-с... сапожник...
- А ну тебя! Лезь!..
И человек в белой рубахе увесистым толчком выкинул его в прихожую.
В комнате были гости. Стоял шум. Пахло водкой. Стлались полосы дыма. Под ногами
валялись шапки и калоши.
- Кто еще?..
Уклейкин узнал не совсем твердый голос заказчика, вытянул всклоченную голову из
передней и несколько раз поклонился, не переступая порога.
- Я-с... к вашей милости... Уклейкин-с...
- А-а... "Шкалики"!.. Сама "шпана"!..
- Прро-рро-ку Иезекиилу почет!! - гаркнул человек в белой рубахе, в котором при свете
Уклейкин признал фельдшера земской больницы Клюковкина.
Лица гостей улыбались, разевались рты, подмигивали глаза. Иглообразная фигура
сапожника была всем хорошо знакома.
- Пер-рвого приходи... Не при деньгах!..
"Так и знал... за деньгами - подумает", - укорил себя Уклейкин.
- Пер-рвого!.. Романс без слов... Ясно? - крикнул фельдшер. - Ну и...
- Так что я... Никак нет... не за деньгами... - просительно и точно оправдываясь,
сказал Уклейкин. - Я потому самому, што...
Он мялся в передней и вертел смятый картуз. А глаза уже разглядели бутылки на столе,
управского писца с гитарой, лохматого фельдшера, задравшего ноги на стол и дымившего
трубочкой; хозяина, сидевшего без жилета на диване, под зеркалом, и еще троих, ругавшихся за
картами.
- Что "што"?.. Наскандалил, что ль?..
- Натур-рально в голубом!.. Ну? - кричал фельдшер. - Водки ему!.. Р-романс без
слов!..
- Ни боже мой... помилте-с... - бормотал Уклейкин, нерешительно переступая
порог. - У меня... изволите видеть... так что вот какое дело... гм... Дело оно, можно так,
ежели аккуратно говорить... гм... гм...
"Говорить иль нет?" - спросил он себя, понимая, что попал не ко времени.
- Шипится, черт его... Излагай!.. Какого еще тебе черта надо? - восклицал фельдшер,
настраивая гитару. - Тр-рам-тр-рам... там-там... "Теб-бе од-дно-ой... все чистые
ж-жел-ла-анья!.."
- Да не ори!.. Васька!.. Ну, так чего же тебе надо?..
- Про себя так что... хотел узнать... как я...
- "Л-лю-б-бовь... мечты-ы... всей ж-жиз-ни м-мо-о-л-ло-до-ой... Всю мо-ло-до-сть..."
- Да не ори же, чер-рт!.. Труба... Так чего же тебе нужно?
Но тут у игравших начался спор.
- "С бубны - с бубны"!.. А ходишь с черта?.. Си-ву-ха! Говорил, подкозырнуть!..
Ка-ло-ша!..
- Подкозырнуть!.. А с чего я подкозырну?.. Валет чтоб пропал?.. На одной руке-то,
ба-бу-шка... Он сейчас режет... Ну?..
- Ей-богу бы, нипочем не прорезал!.. Ну, сдавай...
- Во-ро-на! Без двух бы сидел!.. Сдавай, что ль... Уклейкин выбрал момент, когда все
стихло, и сказал вкрадчиво:
- А вот будут выбирать...
- Н-ну?..
Теперь уже все смотрели на него. А он, изгибаясь и делая серьезное лицо, мял картуз и
говорил вкрадчиво:
- Вы, конечно, как вам все известно... справиться бы мне надо... Что, меня запишут,
чтобы выбирать?..
- Что-о?.. Ах, шут... Ан-некдот!.. Пр-рямо в члены!..
Фельдшер закатился. Игравшие сдали и подошли. И всем стало весело.
- Ха-ха-ха... Вы-би-рать?.. Выбирать хочешь?.. Ха-ха-ха... А-не-кдот!.. Хо-чешь?..
- Да ведь... как сказать... Антересуюсь я, конечно...
- Ха-ха-ха... Ай, шут его дери!.. Водки ему!..
- Постой!.. Васька!.. Да дай, леший, сказать... По-го-ди... Ежели ты имеешь право... Да
не лезь, Васька!..
- Надо ему... заряд дать!
- Уж я этого-то не знаю... - растерянно говорил Уклейкин. - Один я работаю...
"Пьяные они все... - подумал он. - Смеются, черти..."
- А может, квартира у него?.. Есть у тебя квартира? - спросил кто-то.
- Как же-с... жена при мне...
- Ну, и выбираешь, значит... В комиссию заяви - и все...
- В комиссию?.. Это куды ж?.. в суд, стало быть?
- В сенат!.. Пр-рямо... и без разговоров... - не унимался фельдшер. - Жалобу пиши!..
Попробовал объяснить хозяин и путался. Писец из управы уверял, что это "очень просто"
и "не может возникать никаких противоречий", А фельдшер держал Уклейкина за плечо, тыкал
в грудь пальцем и говорил:
- Понимаешь, голова садовая?.. Ты... наплюй!.. Понимаешь... брось!.. Куда тебе, к
черту... наплюй!..
- Васька, не сбивай!.. Ты вот что... Иди...
Уклейкина сбили с толку. Он хлопал глазами, повертывался то к одному, то к другому и
не понимал ничего.
Есть какой-то срок, но можно подать жалобу.
Есть комиссия одна, и есть комиссия другая. Надо обязательно идти в участок. Если там
не выдадут свидетельства, тоже можно подать жалобу. Потом надо идти в управу. Где-то
поставят печать и пришлют повестку.
Дергали за руки, спорили и ругались, и теперь Уклейкин понял ясно, что господа
выпивши, а лохматый фельдшер и совсем готов.
- Понял? Это - главное... удостоверение...
- Удостоверение!.. Про квартиру... та-ак...
- Ну, ну... ну, вот и понял...
Нападала тоска. Опять везде петли, печати, комиссии, жалобы...
- Стало быть... в управу?..
- Тьфу ты, черт... Ничего не понял... Сперва ты...
- Дозу ему дать!.. Сейчас прояснит... Господа!.. Послушайте!.. Черти... Спирту ему!..
Уклейкин! Чертушка!.. Плюнь! - кричал фельдшер, настраивая гитару.
- Погоди, я ему сейчас... Погоди!.. Ты сейчас...
- Ни черта не объяснишь... Ты вот что... Первым делом... шпарь в участок... Понял?..
- Ну?.. - упавшим голосом протянул Уклейкин, бегая глазами по столу.
- Ну вот... в участок. Там тебе дадут...
- В шею!.. Романс без слов...
- Черт знает что... Васька!!
Лицо Уклейкина вспотело. Взмокла рубаха. Лучше бы уж в другой раз зайти. Он уже
начал пятиться к двери.
- Господа!.. Не то... Ей-богу, не то!.. Это непопулярно... Беру слово!.. Уклейкин!..
Шшш... Семен, дай Ваське гитарой по башке!.. Господа!.. Надо ему заявление написать... В
сознании такого человека... гм... который... Прямо заявление ему написать...
- Правильно!.. Обязательно...
- Водки ему!..
- Мы это сразу... Уклейкин!..
Встрепенулись. Рвали и комкали бумагу. Спорили.
- Круче!.. Заворачивай! - кричал фельдшер. - "Пей!.. Пе-ей!.. То-ска-а-а...
прррой-де-от!.."
Фельдшер протягивал стакан.
- Зарекся так что... - закрутил головой Уклейкин и даже зажмурился. - Ни капли...
- Какие, черрт, капли... Пей!.. Только... прими... Все постигнешь...
Уклейкин покосился на водку, чмокнул и вздохнул.
- Ведь зарекся я...
- Ду-ура... Зарекалась свинья... Пей!.. Ну, вот и... постигнешь... А все-таки ты... черт...
- Подмахивай!.. Да не сюда... во-от... Выводи... Перышко скользило в сухих,
мозолистых пальцах. Приятно позванивало в голове. И веселый народ кругом.
- Так. Пропил руку-то... Прыгает...
А фельдшер опять протягивал граненый стаканчик.
- Зарекся ведь... - с тоской в голосе сказал Уклейкин. - Ну-с... по случаю разве
хорошей конпании...
Еще объяснили и еще поднесли. Он уже сидел на стуле, в пальто, вежливо вытирал
пальцы о скатерть, сморкался в рукав и сплевывал. И хотелось поговорить. Игроки уже
щелкали картами и ругались.
- Теперь я все проник... скрозь... Покорно благодарим. Соблюдаете нас... господа
хорошие...
- Не р-распространяйсь... Романс без слов... Наплюй!
- Не-ет... я к тому... что, которые не шпана... Так я говорю?.. Ученые люди, которые за
нас... раскроют все... всю правду... Правильно я выражаю?..
- Ты не воображай... ты не... заноси... Р-романс без слов...
- За-чем... Я понимаю... они произошли... скрозь... Ужли ж ничего не будет, а?..
Господа хорошие!..
Уклейкина не слушали, но он и не собирался уходить.
- Глотай, и... все!.. Бурликоши ему!.. Лей горькой! Вот тебе бурликоша... Дерзай!..
Уклейкина разбирало. Было тепло и людно, и не хотелось уходить. А фельдшер уже успел
хватить "под гитару" и заливался:
Сарафан мой синий,
Са-ма его скину...
- Уклея! чертушка!.. Наплюй!.. Ты не рассы-соливай...
Хозяин осоловел совсем и что-то мычал, а игроки хлестались картами и тыкали друг в
друга пальцами.
- Козыря не положил!.. Тут тебе не... клуб!..
- А под даму?.. Слепой черт!.. Вот тебе двойка, вот тебе ко-о-зырь!.. А-а... Думал!..
- Ни туза, ни черта, а "без ко-озыря"... Сапог!..
- Как туза не показал? А после паса пики сказал?..
- "Без козыря" кричал!.. Ну, три онера... два туза...
- Да я... Господа обходительные!.. А? житель я ай нет?.. И пож-жалуйте!.. А? Не
приступись... а?.. Сахар... карасий... все!.. А ежели я желаю... а?.. А он чичас себе в
кар-рман... Эт-то почему?.. Разе есть такой закон, а?.. Даже... за границей... нет... Пр-равильно
я объясняю, а?..
- Шут ты, и больше никаких... Уклея!.. Анекдот ты, анафема!.. Ты... знаешь, ты кто? а?..
Постиг ты это, а?.. Ты... я тебе объясню... Ты... гра-жданин!.. Эт-то уж... романс без слов...
Ты хор-рошо... делаешь. И я тебя... хвалю... Наплюй!..
- Об-разованные люди... напоили вы меня... господа хорошие... я все... проникаю...
Жалеючи меня... и моего семейства... которое... при моем употреблении...
- И плетет... ну тя к шуту!..
- И Пал Сидорыч... который утешитель... Хуже его, што ль!.. Теперь я...
Он пошарил рукой в кармане.
- Господа ученые... напоили вы меня...
Когда Уклейкин очутился на улице, он двинулся вперед и ткнулся головой в фонарь,
подержался, нашел точку опоры, шатнулся и ударился плечом в забор. И остановился.
Черная, с подмороженной грязью, улица, с мутными отсветами окон, скудными желтыми
огнями редких фонарей, скучно уходила в черноту и сиротливую пустоту, к заставе, где уныло
торчат гнилые сараи живодерни.
А вверху тоже была чернота, но чернота зовущая, чистая, как дорогой бархат, бездонная и
нестрашная.
Блестящие тьмы толпились в ней, тьмы недосягаемых вечных огней, негасимых мировых
лампад.
Неслышным бегом мерили ее незнакомые звезды, с скрытым сознанием из конца в конец
неслышно скользили метеориты. И Млечный Путь широкой жемчужной полосой проложил там
ему одному ведомую дорогу.
А Уклейкин стоял, расставив ноги и перебирая карманы, и мучительно пытался что-то
такое вспомнить, словно забыл дорогу. И в нем, маленьком, грязном и заблудшем, билась
сверкающая точка, билась, гасла и вспыхивала.
- Господа хорошие... обра-зованные люди...
И шел он дальше, высоко подымая ноги, как по глубокой грязи, не зная, куда придет, шел
на огонек фонаря. Но огонек колебался и дробился, и Уклейкин старался не потерять его,
сбивался на мостовую и снова взбирался на тротуар, натыкался на столбики и все пытался
что-то такое вспомнить.
А за ним шли и давили неведомо откуда собравшиеся пьяные тени.
На углу попался Синица с работы.
- На столбик-то не напорись!.. Царапнул!..
Уклейкин остановился, стащил картуз и осклабился.
- Пал Сидорыч... утешитель!.. Малость... самую малость!.. веселые госпо-да...
А наборщик пощелкивал пальцами, хлопал по плечу и говорил одобрительно:
- Ну, ну... иди... Веселей поспишь... Гляди ты, мостки...
Ходики простучали час в темной мастерской. Хрипел Уклейкин. Тихо спал Мишутка на
лавке возле лохани. Неслышно пробирались рыжие тараканы от потушенной лампочки к печке.
Осторожно стукнуло в дощатую переборку.
...Тук, тук...
Сдерживая порывистое дыхание, сползла с кровати Матрена, нащупала пол и затаилась,
осторожно и жадно вглядываясь в темноту. И, переваливаясь крутыми боками, в розовой,
заблаговременно вынутой рубашке, вся мягкая, томящаяся и горячая, пошла...
Боязливо скрипнула дверь и защелкнулась...
Хрипел Уклейкин. Пьяные тени шли на него, окутывали и давили. Тени мертвой жизни.
Ходики простучали три.
И снова, но уже уверенно, скрипнула дверь.
А тени шли и давили.
- Василич! чего разоспался-то... Семь било.
Бодрый оклик встряхнул Уклейкина. Он поднялся и удивленно смотрел на Матрену, на ее
веселые, праздничные глаза. Так редко-редко глядела Матрена. На Пасху так глядела она за
заутреней.
- За-рек-ся!.. Опять вчера нализался...
И голос был покойный, сочный, чуть насмешливый.
Уклейкин вздохнул и ничего не ответил. Веселый голос Матрены делал его еще более
виноватым, покорным и угнетенным. И чувствовалась пустота внутри: чего-то недоставало.
Недоставало бодрящей радости перед тем, что близится, ясно не представляемое, с чем он
бодро просыпался последние дни.
И хотелось увериться, что это бодрое придет опять, что оно не потеряно. Даже Матрена не
ругается, а поглядывает весело и словно следит за ним, как-то чудно косит серыми округлыми
глазами. Может быть, и она проникается, и она ждет.
Как и во всяком человеке, в Уклейкине были одно в другом таившиеся два существа.
Одно - глубоко внутри, не сознаваемое, а лишь чувствуемое. Оно-то всегда-всегда ныло в нем,
билось мучительно, точно хотело вырваться из него и умчаться, а последнее время росло и
бодрило. Оно-то, должно быть, и хотело уйти в лес, чтобы не видно было ничего, где бы ни
пути, ни дороги, где нет ничего, а так - лес... тихий, сонный лес.
Другое было явное, он сам, обыденный Уклейкин, с тонкими костлявыми ногами,
острыми коленями, впалой грудью и согнутой спиной, как высохшая вобла. Всегда грязный, с
запахом лука, кислоты, винного перегара, сапожного вара и потной затхлости. Угрюмый,
исподлобья взглядывавший на грязный переулок, с ожесточением прокалывавший толстую
кожу, покорно прикрывавшийся рукой от побоев и иногда огрызавшийся. Пытавшийся
убежать, пьяный, от первого, заложенного глубоко внутри, нывшего и бившегося, гремевший
опорками и рвавшийся обнаружить, выкричать этого внутреннего, мятущегося, и осмеиваемый.
И все же это был человек, и он сам знал, что он человек "по образу и подобию", на двух
ногах.
Хотя совсем не глядел в небо.
"Слабость эта окаянная. Как свинья все равно", - думал он, разглаживая на столе
измятое "заявление". И глядел на Матрену, прифрантившуюся с чего-то, в красной, как пион,
кофте, точно щипчиками перекусывавшую сахар белыми, как пена, крепкими зубами.
А бумага напоминала. Надо пойти, и тогда снова воротится куда-то провалившееся
бодрое.
- Куда еще?
Но Матрена сказала это просто так, по привычке. И тон был вялый, словно она хотела,
чтобы ушел он, этот взлохмаченный, вздыхающий, исподлобья высматривающий человек.
- Куда надо, туда и... В полицию вот надо!..
В управлении полицейской части пришлось подождать делопроизводителя и глядеть на
обшарпанную, лоснящуюся решетку. Скоро, конечно, ее не будет, и теперь пора бы сломать.
Пришел наконец лысенький делопроизводитель, юркий, как зайчик, с синеватым острым
носиком, влажными глазками и чернильными пятнышками на обтрепанных манжетах.
- Стой там, не лезь.
- Слушаю-с...
Делопроизводитель долго сморкался, каждый раз внимательно вглядываясь в платок,
чвокал и поглядывал в окно.
- Не лезь!..
- Слушаю-с...
Долго срезал ногти перочинным ножичком и обчищал заусеницы. Поковырял острым
кончиком ручки в ухе и приказал подать чаю с лимоном.
- Ну-у?.. Опять протокол?..
- Никак нет-с... По случаю дела, которое...
- Вас, мошенников, учи не учи - одна вам дорога - за решетку... Знаю тебя... Н-ну? С
ли-мо-ном! А ты сахару наклал?..
- Так што увесь вышел.
- "У-весь"! Н-ну?..
- Я, ваше благородие... вот мне нащет удостоверения... про квартеру... как надо по
закону, чтобы объявить...
- Ну?
И Уклейкин долго объяснял, что ему нужно. А делопроизводитель мигал и постукивал
ложечкой.
- А зачем тебе?.. Тебе-то зачем?.. Ты-то что такое есть?.. а?.. кто тебя этому настрочил?..
- Да ведь... Я так распространяю в себе... в понятии, что...
- Куда лезешь-то?! Ничего не понимаешь, как что, а лезешь... Ну чего ты понимаешь?..
- Конечно... ежели... Только хочу соблюсти...
- "Соблюсти"-"соблюсти"... Канителишься только... Ведь ты тут ни уха ни рыла... Тут
самые образованные не все могут понимать... Тут политика!.. Дали дуракам - и лезут... Ты бы
вот теперь работал, а шляешься... Хорошо?..
- Да ведь по закону... - смиренно сказал Уклейкин и подумал: "Не ндравится". - Так
что объясняли, чтоб обязательно...
- А тебя неволят?.. неволят тебя?.. Был ты скандалист, и...
- Помилте-с... Я разве... Теперь по закону... Я ничего... я только...
- А ты не воображай. Чаю! Завтра приди.
- Слушаюсь... Мне бы вот... про квартеру...
- Сказано - завтра!..
"Господи!.. И почему народ такой злющий?" - раздумывал Уклейкин, шагая домой.
- Этто такое почему? Ведь по шешнадцать намедни брал...
В раздражении Уклейкин даже постучал козырьком по обмасленному прилавку и сердито
взглянул на масленую грудь лавочника.
- Накинули... Сами с надбавочкой покупали-с... Прикажете три фунтика сахарку-с?..
...Закладка в соц.сетях
