Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
... Лиза. - "А почему же?" спросил Алексей. - "А потому, что я хотела бы
спросить у тебя, правда ли, говорят..." - "Что же говорят?" - "Правда ли,
говорят, будто бы я на барышню похожа?" - "Какой вздор! она перед тобой урод
уродом". - "Ах, барин, грех тебе это говорить; барышня наша такая беленькая,
такая щеголиха! Куда мне с нею ровняться!" Алексей божился ей, что она лучше
всевозможных беленьких барышен, и чтоб успокоить ее совсем, начал описывать ее
госпожу такими смешными чертами, что Лиза хохотала от души. "Однако ж", сказала
она со вздохом, "хоть барышня, может, и смешна, все же я перед нею дура
безграмотная". - "И!" сказал Алексей, "есть о чем сокрушаться! Да коли хочешь, я
тотчас выучу тебя грамоте". - "А взаправду", сказала Лиза, "не попытаться ли и в
самом деле?" - "Изволь, милая; начнем хоть сейчас". Они сели. Алексей вынул из
кармана карандаш и записную книжку, и Акулина выучилась азбуке удивительно
скоро. Алексей не мог надивиться ее понятливости. На следующее утро она захотела
попробовать и писать; сначала карандаш не слушался ее, но через несколько минут
она и вырисовывать буквы стала довольно порядочно. "Что за чудо!" говорил
Алексей. "Да у нас учение идет скорее, чем по ланкастерской системе". В самом
деле, на третьем уроке Акулина разбирала уже по складам "Наталью боярскую дочь",
прерывая чтение замечаниями, от которых Алексей истинно был в изумлении, и
круглый лист измарала афоризмами, выбранными из той же повести.
Прошла неделя, и между ними завелась переписка. Почтовая контора учреждена
была в дупле старого дуба. Настя втайне исправляла должность почталиона. Туда
приносил Алексей крупным почерком написанные письма, и там же находил на синей
простой бумаге каракульки своей любезной. Акулина видимо привыкала к лучшему
складу речей, и ум ее приметно развивался и образовывался.
Между тем, недавнее знакомство между Иваном Петровичем Берестовым и Григорьем
Ивановичем Муромским более и более укреплялось и вскоре превратилось в дружбу,
вот по каким обстоятельствам: Муромский нередко думал о том, что по смерти Ивана
Петровича все его имение перейдет в руки Алексею Ивановичу; что в таком случае
Алексей Иванович будет один из самых богатых помещиков той губернии, и что нет
ему никакой причины не жениться на Лизе. Старый же Берестов, с своей стороны,
хотя и признавал в своем соседе некоторое сумасбродство (или, по его выражению,
английскую дурь), однако ж не отрицал в нем и многих отличных достоинств,
например: редкой оборотливости; Григорий Иванович был близкой родственник графу
Пронскому, человеку знатному и сильному; граф мог быть очень полезен Алексею, а
Муромский (так думал Иван Петрович) вероятно обрадуется случаю выдать свою дочь
выгодным образом. Старики до тех пор обдумывали все это каждый про себя, что
наконец друг с другом и переговорились, обнялись, обещались дело порядком
обработать, и принялись о нем хлопотать каждый со своей стороны. Муромскому
предстояло затруднение: уговорить свою Бетси познакомиться короче с Алексеем,
которого не видала она с самого достопамятного обеда. Казалось они друг другу не
очень нравились; по крайней мере Алексей уже не возвращался в Прилучино, а Лиза
уходила в свою комнату всякой раз, как Иван Петрович удостоивал их своим
посещением. Но, думал Григорий Иванович, если Алексей будет у меня всякой день,
то Бетси должна же будет в него влюбиться. Это в порядке вещей. Время все
сладит.
Иван Петрович менее беспокоился об успехе своих намерений. В тот же вечер
призвал он сына в свой кабинет, закурил трубку, и немного помолчав, сказал: "Что
же ты, Алеша, давно про военную службу не поговариваешь? Иль гусарский мундир
уже тебя не прельщает!" - "Нет, батюшка", отвечал почтительно Алексей, "я вижу,
что вам не угодно, чтоб я шел в гусары; мой долг вам повиноваться". - "Хорошо"
отвечал Иван Петрович, "вижу, что ты послушный сын; это мне утешительно; не хочу
ж и я тебя неволить; не понуждаю тебя вступить... тотчас... в статскую службу; а
покаместь намерен я тебя женить".
"На ком это, батюшка?" спросил изумленный Алексей.
- "На Лизавете Григорьевне Муромской", отвечал Иван Петрович; "невеста хоть
куда; не правда ли?"
"Батюшка, я о женитьбе еще не думаю".
- "Ты не думаешь, так я за тебя думал и передумал".
"Воля ваша, Лиза Муромская мне вовсе не нравится".
- "После понравится. Стерпится, слюбится".
"Я не чувствую себя способным сделать ее счастие".
- "Не твое горе - ее счастие. Что? так-то ты почитаешь волю родительскую?
Добро!"
"Как вам угодно, я не хочу жениться и не женюсь".
- "Ты женишься, или я тебя прокляну, а имение, как бог свят! продам и
промотаю, и тебе полушки не оставлю. Даю тебе три дня на размышление, а
покаместь не смей на глаза мне показаться".
Алексей знал, что если отец заберет что себе в голову, то уж того, по
выражению Тараса Скотинина, у него и гвоздем не вышибешь; но Алексей был в
батюшку, и его столь же трудно было переспорить. Он ушел в свою комнату и стал
размышлять о пределах власти родительской, о Лизавете Григорьевне, о
торжественном обещании отца сделать его нищим, и наконец об Акулине. В первый
раз видел он ясно, что он в нее страстно влюблен; романическая мысль жениться на
крестьянке и жить своими трудами пришла ему в голову, и чем более думал он о сем
решительном поступке, тем более находил в нем благоразумия. С некоторого времени
свидания в роще были прекращены по причине дождливой погоды. Он написал Акулине
письмо самым четким почерком и самым бешеным слогом, объявлял ей о грозящей им
погибели, и тут же предлагал ей свою руку. Тотчас отнес он письмо на почту, в
дупло, и лег спать весьма довольный собою.
На другой день Алексей, твердый в своем намерении, рано утром поехал к
Муромскому, дабы откровенно с ним объясниться. Он надеялся подстрекнуть его
великодушие и склонить его на свою сторону. "Дома ли Григорий Иванович?" спросил
он, останавливая свою лошадь перед крыльцом прилучинского замка. "Никак нет",
отвечал слуга; "Григорий Иванович с утра изволил выехать". - "Как досадно!"
подумал Алексей. "Дома ли, по крайней мере, Лизавета Григорьевна?" - "Дома-с". И
Алексей спрыгнул с лошади, отдал поводья в руки лакею, и пошел без доклада.
"Все будет решено", думал он, подходя к гостиной; "объяснюсь с нею самою". -
Он вошел... и остолбенел! Лиза... нет Акулина, милая смуглая Акулина, не в
сарафане, а в белом утреннем платице, сидела перед окном и читала его письмо;
она так была занята, что не слыхала, как он и вошел. Алексей не мог удержаться
от радостного восклицания. Лиза вздрогнула, подняла голову, закричала и хотела
убежать. Он бросился ее удерживать. "Акулина, Акулина!.." Лиза старалась от него
освободиться... " Mais laissez-moi donc, monsieur; mais кtes-vous fou?"
повторяла она, отворачиваясь. "Акулина! друг мой, Акулина!" повторял он, цалуя
ее руки. Мисс Жаксон, свидетельница этой сцены, не знала, что подумать. В эту
минуту дверь отворилась, и Григорий Иванович вошел.
"Ага!" сказал Муромский, "да у вас, кажется, дело совсем уже слажено..."
Читатели избавят меня от излишней обязанности описывать развязку.
КОНЕЦ ПОВЕСТЯМ И. П. БЕЛКИНА
"ГОСТИ СЪЕЗЖАЛИСЬ НА ДАЧУ..."
"I."
Гости съезжались на дачу * * *. Зала наполнялась дамами и мужчинами,
приехавшими в одно время из театра, где давали новую Ит."альянскую" оперу. Мало
по малу порядок установился. Дамы заняли свои места по диванам. Около их
составился кружок мужчин. Висты учредились. Осталось на ногах несколько молодых
людей; и смотр парижских литографий заменил общий разговор.
На балконе сидело двое мужчин. Один из них, путешествующий испанец, казалось,
живо наслаждался прелестию северной ночи. С восхищением глядел он на ясное,
бледное небо, на величавую Неву, озаренную светом неизъяснимым, и на окрестные
дачи, рисующиеся в прозрачном сумраке. "Как хороша ваша северная ночь, сказал он
наконец, и как не жалеть об ее прелести даже под небом моего отечества?" - "Один
из наших поэтов, отвечал ему другой, сравнил ее с русской, белобрысой
красавицей; признаюсь, что смуглая, черноглазая италианка или испанка,
исполненная живости и полуденной неги, более пленяет мое воображение. Впрочем,
давнишний спор между la brune et la blonde еще не решен. Но к стати: знаете ли
вы как одна иностранка изъясняла мне строгость и чистоту Петербургских нравов?
Она уверяла, что для любовных приключений наши зимние ночи слишком холодны, а
летние слишком светлы". - Испанец улыбнулся. "Итак, благодаря влиянию климата,
сказал он, Петербург есть обетованная земля красоты, любезности и
беспорочности". - "Красота дело вкуса, отвечал русской, но нечего говорить об
нашей любезности. Она не в моде; никто об ней и не думает. Женщины боятся
прослыть кокетками, мужчины уронить свое достоинство. Все стараются быть
ничтожными со вкусом и приличием. Что ж касается до чистоты нравов, то дабы не
употребить во зло доверчивости иностранца, я расскажу вам....." И разговор
принял самое сатирическое направление.
В сие время двери в залу отворились, и Вольская взошла. Она была в первом
цвете молодости. Правильные черты, большие, черные глаза, живость движений,
самая странность наряда, все поневоле привлекало внимание. Мужчины встретили ее
с какой-то шутливой приветливостью, дамы с заметным недоброжелательством; но
Вольская ничего не замечала; отвечая криво на общие вопросы, она рассеянно
глядела во все стороны; лицо ее, изменчивое как облако, изобразило досаду; она
села подле важной княгини Г. и, как говорится, se mit а bouder.
Вдруг она вздрогнула и обернулась к балкону. Беспокойство овладело ею. Она
встала, пошла около кресел и столов, остановилась на минуту за стулом старого
генерала P., ничего не отвечала на его тонкий мадригал и вдруг скользнула на
балкон.
Испанец и русской встали. Она подошла к ним и с замешательством сказала
несколько слов по-русски. Испанец, полагая себя лишним, оставил ее и возвратился
в залу.
Важная княгиня Г. проводила Вольскую глазами и в полголоса сказала своему
соседу:
- Это ни на что не похоже.
- Она ужасно ветрена,- отвечал он.
- Ветрена? этого мало. Она ведет себя непростительно. Она может не уважать
себя сколько ей угодно, но свет еще не заслуживает от нее такого пренебрежения.
Минский мог бы ей это заметить.
- Il n'en fera rien; trop heureux de pouvoir la compromettre. Между тем, я
бьюсь об заклад, что разговор их самый невинный.
- Я в том уверена.... Давно ли вы стали так добродушны?
- Признаюсь: я принимаю участие в судьбе этой молодой женщины. В ней много
хорошего и гораздо менее дурного, нежели думают. Но страсти ее погубят.
- Страсти! какое громкое слово! что такое страсти? Не воображаете ли вы, что у
ней пылкое сердце, романическая голова? Просто она дурно воспитана.... Что это
за литография? портрет Гуссейн-паши? покажите мне его.
Гости разъезжались; ни одной дамы не оставалось уже в гостиной. Лишь хозяйка с
явным неудовольствием стояла у стола, за которым два дипломата доигрывали
последнюю игру в экарте. Вольская вдруг заметила зорю и поспешно оставила
балкон, где она около трех часов сряду находилась наедине с Минским. Хозяйка
простилась с нею холодно, а Минского с намерением не удостоила взгляда. У
подъезда несколько гостей ожидали своих экипажей. Минской посадил Вольскую в ее
карету. "Кажется, твоя очередь", сказал ему молодой офицер. - "Вовсе нет,
отвечал он: она занята; я просто ее наперсник или что вам угодно. Но я люблю ее
от души - она уморительно смешна".
Зинаида Вольская лишилась матери на шестом году от рождения. Отец ее, человек
деловой и рассеянный, отдал ее на руки француженки, нанял учителей всякого рода,
и после уж об ней не заботился. 14-ти лет она была прекрасна и писала любовные
записки своему танцмейстеру. Отец об этом узнал, отказал танцмейстеру и вывез ее
в свет, полагая, что воспитание ее кончено. Появление Зинаиды наделало
большо"го" шуму. Вольский, богатый молодой человек, привыкший подчинять свои
чувства мнению других, влюбился в нее без памяти, потому что Г**"осударь"
встретив ее на Англинской набережной, целый час с нею разговаривал. Он стал
свататься. Отец обрадовался случаю сбыть с рук модную невесту. Зинаида горела
нетерпением быть замужем, чтоб видеть у себя весь город. К тому же Вольской ей
не был противен, и таким образом участь ее была решена.
Ее искренность, неожиданные проказы, детское легкомыслие производили с начала
приятное впечатление, и даже свет был благодарен той, которая поминутно
прерывала важное однообразие аристократического круга. Смеялись ее шалостям,
повторяли ее странные выходки. Но годы шли, а душе Зинаиды все еще было 14 лет.
Стали роптать. Нашли, что Вольская не имеет никакого чувства приличия,
свойственного ее полу. Женщины стали от нее удаляться, а мужчины приблизились.
Зинаида подумала, что она не в проигрыше, и утешилась.
Молва стала приписывать ей любовников. Злословие даже без доказательств
оставляет почти вечные следы. В светском уложении правдоподобие равняется
правде, а быть предметом клеветы - унижает нас в собственном мнении. Вольская, в
слезах негодования, решилась возмутиться противу власти несправедливого света.
Случай скоро представился.
Между молодыми людьми, ее окружающими, Зинаида отличила [Минского].
Повидимому, некоторое сходство в характерах и обстоятельствах жизни должно было
их сблизить. В первой молодости Минский порочным своим поведением заслужил также
порицание света, который наказал его клеветою. Минский оставил его, притворясь
равнодушным. Страсти на время заглушили в его сердце угрызения самолюбия; но
усмиренный опытами, явился он вновь на сцену общества и принес ему - уже не
пылкость неосторожной своей юности, но снисходительность и благопристойность
эгоизма. Он не любил света, но не презирал, ибо знал необходимость его
одобрения. Со всем тем, уважая вообще, он не щадил его в особенности, и каждого
члена его готов был принести в жертву своему злопамятному самолюбию. Вольская
нравилась ему за то, что она осмеливалась явно презирать ему ненавистные
условия. Он подстрекал ее ободрением и советами, сделался ее наперсником и
вскоре стал ей необходим.
Б** несколько времени занимал ее воображение. "Он слишком для вас ничтожен",
сказал ей Минский. "Весь ум его почерпнут из Liaisons dangereuses, так же как
весь его гений выкраден из Жомини. Узнав его короче, вы будете презирать его
тяжелую безнравственность, как военные люди презирают его пошлые рассуждения".
"Мне хотелось бы влюбиться в P.", сказала ему Зинаида.
"Какой вздор!" отвечал он. "Охота вам связываться с человеком, который красит
волоса и каждые 5 минут повторяет с упоением: Quand j'йtais а Florence....
Говорят, его несносная жена влюблена в него; оставьте их в покое: они созданы
друг для друга".
- А барон W.?
- Это девочка в мундире; что в нем - но знаете ли что? влюбитесь в Л. Он
займет ваше воображение: он так же необыкновенно умен, как необыкновенно дурен;
et puis c'est un homme а grands sentiments, он будет ревнив и страстен, он
будет вас мучить и смешить, чего вам более?
Однако ж Вольская его не послушалась. Минский угадывал ее сердце; самолюбие
его было тронуто; не полагая чтоб легкомыслие могло быть соединено с сильными
страстями, он предвидел связи безо всяких важных последствий, лишнюю женщину в
списке ветреных своих любовниц, и хладнокровно обдумывал свою победу. Вероятно,
если б он мог вообразить бури его ожидающие, то отказался б от своего торжества,
ибо светский человек легко жертвует своими наслаждениями и даже тщеславием лени
и благоприличию.
"II."
Минский лежал еще в постеле, когда подали ему письмо. Он распечатал его зевая;
пожал плечами, развернув два листа, вдоль и поперек исписанные самым мелким
женским почерком. Письмо начиналось таким образом:
"Не умела тебе высказать все, что имею на сердце; в твоем присутствии я не
нахожу мыслей, которые теперь так живо меня преследуют. Твои софизмы не убеждают
моих подозрений, но заставляют меня молчать; это доказывает твое всегдашнее
превосходство надо мною - но не довольно для счастия, для спокойствия моего
сердца"...
Вольская упрекала его в холодности, недоверчивости и проч., жаловалась,
умоляла, сама не зная о чем; рассыпалась в нежных, ласковых уверениях - и
назначала ему вечером свидание в своей ложе. Минский отвечал ей в двух словах,
извиняясь скучными необходимыми делами и обещаясь быть непременно в театре.
"III."
Вы так откровенны и снисходительны, сказ."ал" Исп."анец", что осмелюсь просить
вас разрешить мне одну задачу - я скитался по всему свету, представлялся во всех
Евр."опейских" дворах, везде посещал высшее общество, но нигде не чувствовал
себя так связанным, так неловким как в проклятом вашем Аристокр."атическом"
кругу - Всякой раз когда я вхожу в залу Княгини В. - и вижу эти немые,
неподвижные мумии, напоминающие мне Египетские кладбища, какой-то холод меня
пронимает. Меж ими нет ни одной моральной Власти, ни одно имя не натвержено мне
Славою - перед чем же я робею - Перед недоброжелательством, отв."ечал" Русский,
это черта нашего нрава - В народе выражается она насмешливостию - в высшем кругу
невниманием и холодностию. (О мужчинах нечего и говорить). Наши дамы к тому же
очень поверхностно образованы, и ничто Евр."опейское" не занимает их мыслей -
Политика и литература для них не существует - Остроумие давно в опале как
признак легкомыслия - О чем же станут они говорить? о самих себе? нет - они
слишком хорошо воспитаны. Остается им разговор какой-то домашний, мелочной,
частный, понятный только для немногих - для избранных - И человек не
принадлеж"ащий" к это"му" малому стаду принят как чужой - и не только иностранец
но и свой.
Извините мне мои вопросы, ск"азал" Исп"анец" - но вряд ли мне найти в другой
раз удовлетворительных ответов и я спешу вами пользоваться - Вы упомянули о
вашей Арис"тократии"; что такое русск."ая" Арист"ократия" - Занимаясь Вашими
законами - я вижу что наследственной Арист"ократии" основанной на неделимости
имений у Вас не существует - Кажется между вашим дворянств"ом" существует
гражданское равенство - и доступ к оному ничем не ограничен - На чем же
основывается ваша т."ак" на"зываемая" Ари"стократия" - разве только на одной
древности родов - Русск"ий" засмеялся - [Вы ошибаетесь] отвечал он - древнее
русское [дворянство,] в следствии причин вами упомянутых, упало в неизвестность
и составило род третьего состояния. Наша благо"род"ная чернь, к которой и я
принадлежу, считает своими родоначальниками Рюрика и Мономаха - Я скажу на
пример, продолжал русск"ий" [с] видом самодовольного небрежения, корень
дворянства моего теряется в отдаленной древности, имена предков моих на всех
страницах Ист."ории" нашей. Но если "бы" я подумал назвать себя Аристократом" то
вероятно насмешил бы многих - Но настоящая Аристокр"атия" наша с трудом может
назвать и своего деда - Древн"ие" роды их восходят до Петра и Елисаветы.
Денщики, Певчие, Хохлы - вот их родоначальники - Говорю не в укор: достоинство,
всегда достоинство - и Государств"енная" польза требует его возвышения - Смешно
только видеть в ничтожных внуках пир"ожников" ден"щиков" певч"их" и дьячков,
спесь герцога Monmoren "су", первого Христианского Барона, [и] Клермон-Тонн"ера"
- Мы так положительны что стоим на коленах пред настоящим случаем, успехом и
"...." но очарование древн"остью" благодарность к прошедш"ему" и уважение "к"
нравственным дост"оинствам" для нас не существует. Карамзин недавно рассказал
нам нашу Историю. Но едва ли мы вслушались - Мы гордимся не славою предк"ов", но
чином какого нибудь дяди, или балами двоюродной сестры - [Заметьте] что
неуважение к предкам есть первый признак дикости "и" безнравственности -
"ДУБРОВСКИЙ"
ТОМ ПЕРВЫЙ.
ГЛАВА 1.
Несколько лет тому назад в одном из своих поместий жил старинный русской
барин, Кирила Петрович Троекуров. Его богатство, знатный род и связи давали ему
большой вес в губерниях, где находилось его имение. Соседи рады были угождать
малейшим его прихотям; губернские чиновники трепетали при его имени; Кирила
Петрович принимал знаки подобострастия как надлежащую дань; дом его всегда был
полон гостями, готовыми тешить его барскую праздность, разделяя шумные, а иногда
и буйные его увеселения. Никто не дерзал отказываться от его приглашения, или в
известные дни не являться с должным почтением в село Покровское. В домашнем быту
Кирила Петрович выказывал все пороки человека необразованного. Избалованный
всем, что только окружало его, он привык давать полную волю всем порывам пылкого
своего нрава и всем затеям довольно ограниченного ума. Не смотря на
необыкновенную силу физических способностей, [он] раза два в неделю страдал от
обжорства и каждый вечер бывал навеселе. [В одном из флигелей его дома жили 16
горничных, занимаясь рукоделиями, свойственными их полу. Окны во флигеле были
загорожены деревянною решеткою; двери запирались замками, от коих ключи
хранились у Кирила Петровича. Молодые затворницы, в положеные часы, сходили в
сад и прогуливались под надзором двух старух. От времени до времени Кирила
Петрович выдавал некоторых из них за муж и новые поступали на их место.] С
крестьянами и дворовыми обходился он строго и своенравно; [не смотря на то, они
были ему преданы: они тщеславились богатством и славою своего господина и в свою
очередь позволяли себе многое в отношении к их соседам, надеясь на его сильное
покровительство.]
Всегдашние занятия Троекурова состояли в разъездах около пространных его
владений, в продолжительных пирах, и в проказах, ежедневно при том изобретаемых
и жертвою коих бывал обыкновенно какой-нибудь новый знакомец; хотя и старинные
приятели не всегда их избегали за исключением одного Андрея Гавриловича
Дубровского. Сей Дубровский, отставной поручик гвардии, был ему ближайшим
соседом и владел семидесятью душами. Троекуров, надменный в сношениях с людьми
самого высшего звания, уважал Дубровского, не смотря на его смиренное состояние.
Некогда были они товарищами по службе и Троекуров знал по опыту нетерпеливость и
решительность его характера. Обстоятельства разлучил "и" их надолго. Дубровский
с расстроенным состоянием принужден был выдти в отставку и поселиться в
остальной своей деревне. Кирила Петрович, узнав о том, предлагал ему свое
покровительство, но Дубровский благодарил его и остался беден и независим.
Спустя несколько лет Троекуров, отставной генерал-аншеф, приехал в свое
поместие, они свидились и обрадовались друг другу. С тех пор они каждый день
бывали вместе, и Кирила Петрович, отроду не удостоивавший никого своим
посещением, заезжал запросто в домишка своего старого товарища. [Будучи
ровесниками, рожденные в одном сословии, воспитанные одинаково, они сходствовали
отчасти и в характерах и в наклонностях.] В некоторых отношениях [и] судьба их
была одинакова: оба женились по любви, оба скоро овдовели, у обоих оставалось по
ребенку. - Сын Дубровского воспитывался в Петербурге, дочь Кирила Петровича
росла в глазах родителя, и Троекуров часто говаривал Дубровскому: "Слушай, брат,
Андрей Гаврилович: коли в твоем Володьке будет путь, так отдам за него Машу;
даром что он гол как сокол". Андрей Гаврилович качал головой и отвечал
обыкновенно: "Нет, Кирила Петрович: мой Володька не жених Марии Кириловне.
Бедному дворянину, каков он, лучше жениться на бедной дворяночке, да быть главою
в доме, чем сделаться приказчиком избалованной бабенки".
Все завидовали согласию, царствующему между надменным Троекуровым и бедным его
соседом и удивлялись смелости сего последнего, когда он за столом у Кирила
Петровича прямо высказывал свое мнение, не заботясь о том, противуречило ли оно
мнениям хозяина. Некоторые пытались было ему подражать и выдти из пределов
должного повиновения, но Кирила Петрович так их пугнул, что навсегда отбил у них
охоту к таковым покушениям, и Дубровский один остался вне общего закона.
Нечаянный случай все расстроил и переменил.
Раз в начале осени, Кирила Петрович собирался в отъезжее поле. Накануне был
отдан приказ псарям и стремянным быть готовыми к пяти часам утра. Палатка и
кухня отправлены были вперед на место, где Кирила Петрович должен был обедать.
Хозяин и гости пошли на псарный двор, где более пяти сот гончих и борзых жили в
довольстве и тепле, прославляя щедрость Кирила Петровича на своем собачьем
языке. Тут же находился и лазарет для больных собак, под присмотром штаб-лекаря
Тимошки, и отделение, где благородные суки ощенялись и кормили своих щенят.
Кирила Петрович гордился сим прекрасным заведением, и никогда не упускал случая
похвастаться оным перед своими гостями, из коих каждый осмотривал его по крайней
мере уже в двадцатый раз. Он расхаживал по псарне, окруженный своими гостями и
сопровождаемый Тимошкой и главными псарями; останавливался пред некоторыми
канурами, то расспрашивая о здоровии больных, то делая замечания более или менее
строгие и справедливые - то подзывая к себе знакомых собак и ласково с ними
разговаривая. Гости почитали обязанностию восхищаться псарнею Кирила Петровича.
Один Дубровский молчал и хмурился. Он был горячий охотник. Его состояние
позволяло ему держать только двух гончих и одну свору борз "ых"; он не мог
удержаться от некоторой зависти при виде сего великолепного заведения. "Что же
ты хмуришься, брат", спросил его Кирила Петрович, "или псарня моя тебе не
нравится?" "Нет", отвечал он сурово, "псарня чудная, вряд людям вашим житье
такое ж, как вашим собакам". Один из псарей обиделся. "Мы на свое житье", сказал
он, "благодаря бога и барина, не жалуемся - а что правда - то правда, иному и
дворянину не худо бы променять усадьбу на любую здешнюю канурку. - Ему было б и
сытнее и теплее". Кирила Петрович громко засмеялся при дерзком замечании своего
холопа, а гости во след за ним захохотали, хотя и чувствовали, что шутка псаря
могла отнестися и к ним. Дубровский побледнел, и не сказал ни слова.
...Поділитися у соцмережах
