Жанр: Классика
Сцены из жизни богемы
... у Феми Красильщицы
одно колено по форме хуже другого. В вопросах эстетики он был непреклонным
пуристом, а потому немедленно прогнал девушку, на память он вручил ей ту самую
трость, с помощью которой так часто делал ей внушения. Сам же он переселился к
родственнику,- тот предложил ему даровой кров.
Не прошло и двух недель - Мими покинула Родольфа, ей захотелось разъезжать в
каретах юного виконта Поля, бывшего ученика Барбемюша, вдобавок молодой человек
посулил ей платье солнечно-золотистых тонов.
Вслед за Мими сбежала Мюзетта, она с триумфом вернулась в изысканно-галантную
среду, которую покинула ради Марселя.
Расстались они без ссоры, без сцен, без долгих раздумий. Любовь их разгорелась
из прихоти, и прихоть расторгла эту связь.
Как- то в дни карнавала Мюзетта отправилась с Марселем на маскарад в Оперу, и ее
визави в контрдансе оказался молодой человек, который когда-то ухаживал за ней.
Они узнали друг друга и во время танца обменялись двумя-тремя фразами. Мюзетта
сообщила молодому человеку кое-что о своей теперешней жизни и, быть может,
непроизвольно высказала сожаление о прошлом. Как бы то ни было, по окончании
кадрили Мюзетта ошиблась: вместо того чтобы протянуть руку Марселю, который был
ее кавалером, она взяла за руку своего визави, тот увлек ее за собой, и они
скрылись в толпе.
Встревоженный Марсель стал ее разыскивать. Час спустя он увидел, что девушка
идет под руку с незнакомцем, она выходила, весело напевая, из кафе,
помещавшегося в здании Оперы. При виде Марселя, который стоял в углу скрестив
руки, Мюзетта помахала ему на прощанье и бросила: "Скоро вернусь!"
"Другим словами: не жди меня",- сразу же сообразил Марсель.
Он от природы был ревнив, но вместе с тем рассудителен и хорошо знал Мюзетту.
Поэтому он не стал ее ждать, он вернулся домой, на сердце у него было тяжело,
зато легко в желудке. Он поискал в буфете - нет ли чего поесть, там оказался
окаменевший кусок хлеба и скелет копченой селедки.
"Я не могу соревноваться с тем, кто ее угощает трюфелями,- подумал он.- Во
всяком случае, Мюзетта сегодня хоть поужинает".
Он сделал вид, будто хочет высморкаться, вытер носовым платком глаза и лег
спать.
Два дня спустя Мюзетта проснулась в будуаре, обтянутом розовым атласом. У
подъезда ее ждала голубая карета, а феи из царства моды, созванные отовсюду,
принесли к ее ногам свои сказочные изделия. Мюзетта была восхитительна в этом
изящном обрамлении, девушка казалась еще более юной и свежей. Она вернулась к
прежнему образу жизни, вновь стала участницей всех ужинов и празднеств и обрела
былую известность. Всюду только о ней и говорили - вплоть до кулуаров биржи и
буфета парламента. Ее новый любовник, господин Алексис, был очаровательный
молодой человек. Случалось, что он упрекал Мюзетту в легкомыслии и сетовал, что
она слишком рассеянно выслушивает его любовные признания, тогда Мюзетта,
заливаясь смехом, хлопала его по руке и говорила:
- Что же вы хотите, друг мой? Я провела полгода с человеком, который кормил меня
одним салатом да постным супом, одевал меня в ситцевые платья и водил только в
Одеон,- он не мог похвастаться богатством. Я была без ума от этого чудовища, а
любовь - вещь дешевая, поэтому мы расходовали ее не задумываясь.
У меня остались только крохи. Подбирайте их - я вам не мешаю. К тому же я и не
думала вас обманывать, и не будь ленты столь дороги, я так и не рассталась бы с
моим художником. А что касается сердца, то с тех пор, как на мне корсет, стоящий
восемьдесят франков, я почти не слышу, как оно бьется. Я даже боюсь - уж не
оставила ли я его где-нибудь у Марселя.
Исчезновение трех богемных пар вызвало бурное ликование в доме, где они жили. На
радостях хозяин закатил обед, а жильцы зажгли в окнах плошки.
Родольф и Марсель поселились вместе, у каждого из них появился новый кумир,
имени которого они в точности не знали. Случалось, один из них заговаривал о
Мюзетте, другой - о Мими, тогда беседа затягивалась до поздней ночи. Они
вспоминали прежнюю жизнь, песенки Мюзетты, песенки Мими, вспоминали бессонные
ночи, и утренние часы, полные неги, и обеды, приготовленные в мечтах. В этом
дуэте воспоминаний один за другим звучали минувшие часы, а кончалось обычно
признанием, что они все же счастливы - они вместе, им приятно сидеть так,
положив ноги на каминную решетку, помешивать декабрьским вечером пылающие дрова,
покуривать трубку бок о бок с другом, которому можно поведать все, о чем
думалось в одиночестве, - а именно что они горячо любили эти создания, унесшие с
собою частицу их юности, и, пожалуй, и сейчас еще любят их.
Как- то вечером, на бульваре, в нескольких шагах от Марселя, из экипажа вышла
молодая дама, из-под платья которой выглянула изящная ножка в белом чулке, даже
кучер залюбовался ею, словно самыми завидными "чаевыми".
"Что за ножка! - подумал Марсель.- Так и хочется предложить руку ее
обладательнице! Но как подступиться? Придумал! Предлог, кажется, не избитый".
- Простите, сударыня,- сказал он, подходя к незнакомке и все еще не видя ее
лица,- вам не попадался мой носовой платок?
- Как же, сударь. Вот он,- ответила молодая женщина, протягивая Марселю платок,
который она держала в руке.
Художник совсем растерялся от изумления.
Его вернул к действительности взрыв смеха, раздавшийся под самым его носом. При
звуке этой веселой фанфары он сразу узнал свою прежнюю любовь.
То была мадемуазель Мюзетта.
- Вот как! Господин Марсель в поисках приключений! Как тебе нравится твоя новая
жертва? Согласись, что ей нельзя отказать в жизнерадостности.
- Жертва недурна,- ответил Марсель.
- Куда это ты так поздно?- Мюзетта.
- Вот в эти хоромы,- ответил художник, показывая на небольшой театр, куда у него
был постоянный пропуск.
- Из любви к искусству?
- Нет, из любви к искусительнице.- "Кажется, вышел каламбур,- подумал Марсель,-
продам его Коллину, он коллекционирует".
- Что это за искусительница? - И глаза Мюзетты стали метать вопросительные
знаки.
Марсель продолжил свою сомнительную шутку.
- Это химера, я гоняюсь за нею, а она здесь на ролях инженю.
И он теребил рукою воображаемое жабо.
- Как вы сегодня остроумны! - заметила Мюзетта.
- А вы как любопытны! - ответил Марсель.
- Говорите потише, все слышат, еще, пожалуй, примут нас за повздоривших
влюбленных.
- Что ж, это будет не первая наша ссора,- сказал Марсель.
Мюзетта сочла его слова за вызов и поспешила ответить:
- И, может быть, не последняя?
Намек был ясен, он просвистел в ушах Марселя как пуля.
- Светочи небесные! - воскликнул он, обратив взор к звездам.- Будьте свидетели:
не я выстрелил первый. Скорее броню!
Тут разгорелась жаркая перепалка. Их неудержимо повлекло друг к другу, и они уже
готовы были приступить к мирным переговорам - оставалось только найти
благовидный предлог.
Они шли рядом, Мюзетта посматривала на Марселя, а Марсель поглядывал на Мюзетту.
Оба молчали, но их глаза, полномочные представители сердец, то и дело
встречались. После десятиминутных переговоров конференция взоров пришла к
мирному разрешению конфликта. Оставалось лишь ратифицировать соглашение.
Вновь завязалась беседа.
- Ну, скажи по совести, куда ты сейчас шел? - спросила Мюзетта.
- Я уже сказал. Шел к искусительнице.
- Она красивая?
- Улыбки стайками слетают с ее губ.
- Это мне знакомо,- проронила Мюзетта.
- А сама-то ты откуда возвращаешься в экипаже? - спросил Марсель.
- Я проводила Алексиса на вокзал, он поехал навестить родителей.
- Что он за человек?
Теперь пришла очередь Мюзетты нарисовать обворожительный портрет ее нынешнего
возлюбленного. Так, прогуливаясь, Марсель и Мюзетта посреди бульвара разыгрывали
комедию на тему "вернись, любовь!". То с нежным, то с насмешливым простодушием
они повторяли строфу за строфой знаменитую оду, в которой Гораций и Лидия так
изящно воспевают прелесть своей новой любви, а под конец приписывают post
scriptum к прежней. Когда Мюзетта и Марсель подходили к перекрестку, из-за угла
появился военный патруль.
Мюзетта разыграла испуг и, ухватившись за Марселя, воскликнула:
- Боже мой! Смотри-ка - солдаты! Должно быть, опять начинается революция! Уйдем
поскорее! Я боюсь! Проводи меня.
- Но куда? - спросил Марсель.
- Ко мне. Посмотришь, как у меня уютно. Я угощу тебя ужином. Поговорим о
политике.
- Нет! Какой бы ни был ужин, к тебе я не пойду,- ответил Марсель, неотступно
думавший о господине Алексисе.- Я не люблю пить из чужого бокала.
Мюзетта не знала, что возразить. Но тут сквозь дымку воспоминаний перед ней
предстала убогая каморка художника,- ведь Марсель не стал миллионером. И Мюзетте
пришла в голову мысль: когда снова появился патруль, она опять сделала вид,
будто страшно испугалась.
- Сейчас начнут стрелять!- вскричала она.- Я боюсь идти домой. Марсель, будь
другом, проводи меня к моей приятельнице, которая, кажется, живет где-то около
тебя.
Проходя по мосту Пон-Нёф, Мюзетта вдруг расхохоталась.
- Что с тобой? - спросил Марсель.
- Ничего. Я вспомнила, что подруга переехала. Она теперь живет в Батиньоле.
Увидев идущих под ручку Марселя и Мюзетту, Родольф ничуть не удивился.
- Так-то оно и бывает, когда на любви не поставишь навсегда крест.
ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ЧЕРМНОЕ МОРЕ
Уже пять-шесть лет Марсель работал над знаменитой картиной, которая, как он
утверждал, изображала переход евреев через Чермное море, и уже пять-шесть лет
этот шедевр колорита упорно отвергался всеми жюри выставок. Картина столько раз
странствовала из мастерской живописца в музей и из музея в мастерскую и так
хорошо изучила дорогу, что, если бы ее поставить на колесики, она самостоятельно
отправилась бы в Лувр. Марсель раз десять переделывал свое творение сверху
донизу, и решительные отказы жюри объяснял только личным недоброжелательством
судей, от нечего делать он составил в честь этих академических церберов
небольшой словарик ругательств и иллюстрировал его зверски ядовитыми рисунками.
Сборник этот приобрел широкую известность и пользовался в мастерских и в
Академии художеств не меньшим успехом, чем бессмертный плач Жана Белена,
придворного живописца турецкого султана, все парижские мазилки знали его
наизусть.
Долгое время упорные отказы жюри мало трогали Марселя. Он не унывал и был твердо
убежден, что картина его, хотя и меньших размеров, все же достойна занять место
рядом с "Браком в Кане Галилейской" - величественным шедевром, ослепительные
краски которого не померкли под пылью веков. Поэтому каждый год, как только
начиналась подготовка к "Салону", Марсель посылал свое произведение на суд жюри.
Но чтобы сбить с толку судей, питавших предубеждение к "Переходу через Чермное
море", он, не меняя общей композиции, переделывал кое-какие детали и давал
картине новое название.
Так, однажды картина предстала перед жюри под названием "Переход через Рубикон",
но под тогой Цезаря судьи распознали фараона, и он был отвергнут с подобающим
его сану почтением.
На следующий год Марсель покрыл соответствующее место картины белилами, которые
должны были изображать снег, в углу посадил елочку, одного из египтян перерядил
в мундир гренадера императорской гвардии и окрестил картину: "Переправа через
Березину".
Члены жюри протерли очки об обшлага своих академических мундиров и не поддались
новой хитрости живописца. Они без труда узнали назойливый холст, особенно по
огромной разноцветной лошади, которая вздыбилась на гребне волны. Шкура этого
коня служила Марселю местом для всех его колористических опытов, и он называл ее
синоптической панорамой "тонких оттенков", ибо здесь можно было наблюдать самые
разнообразные сочетания цветов и всю игру света и теней. Но жюри и тут проявило
полное бесчувствие, и "Переправа через Березину" получила все черные шары,
имевшиеся в распоряжении судей.
- Что ж, так я и знал,- сказал Марсель.- На будущий год представлю ее под
названием: "Переход через "Пассаж Панорам".
- Вот и обдуришь их... их, их, их...- пропел Шонар на оригинальный мотив
собственного сочинения,- страшный мотив, построенный на аккордах, оглушительных
как раскаты грома и весьма небезопасных для рояля.
- Но как же так? Они отвергают картину, а волны Красного моря не заливают их
краской стыда! - шептал Марсель, созерцая свое произведение...- Подумать только,
тут на сто экю краски и на миллион таланта, не считая моей цветущей юности,
которая успела облысеть заодно с моей фетровой шляпой. Это серьезное
произведение, открывающее новые горизонты для лессировки. Но им меня не одолеть!
Буду посылать им картину до своего последнего издыхания. Пусть она врежется в их
память, как в медную доску резец гравера.
- Это единственный способ сделать с нее гравюру,- жалобным голосом протянул
Гюстав Коллин.
Марсель продолжал изрыгать проклятия, а Шонар продолжал перекладывать их на
музыку.
- Ах, так? Они не хотят принять мою вещь? - возмущался Марсель.- Правительство
содержит их, дает им квартиры, награждает орденами - и все для того, чтобы раз в
год, первого марта, они отвергали мою картину, предпочитая ей сотни других, у
которых лучше подрамники!... Отлично понимаю их намерения, отлично понимаю - они
хотят, чтобы я отрекся от творчества.
Они, видимо, надеются, что, отвергнув мое "Чермное море", заставят меня с
отчаяния броситься в него. Плохо же они меня знают, если рассчитывают, что я
попадусь на такую грубую хитрость. Теперь я даже не стану дожидаться открытия
выставок. Начиная с сегодняшнего дня моя картина, как некий дамоклов меч, будет
вечно висеть над ними. Теперь я каждую неделю буду посылать ее поочередно всем
членам жюри на дом. Она отравит их существование, омрачит семейные радости, вино
будет казаться им кислым, жаркое подгоревшим, жены несносными. Они живо сойдут с
ума, и на заседания Академии их будут возить в смирительных рубашках.
Превосходная идея!
Несколько дней спустя, когда Марсель уже забыл о задуманной им коварной мести, к
нему явился папаша Медичи. Так в их кружке прозвали еврея Соломона, который в те
времена был хорошо знаком всей богеме, ибо постоянно поддерживал с нею деловые
отношения.
Папаша Медичи промышлял всякого рода старьем. Он торговал гарнитурами мебели,
стоимостью от двенадцати франков до тысячи экю. Он покупал все что угодно и умел
все перепродать с прибылью. Операции обменного банка господина Прудона - пустяки
по сравнению с системой, применявшейся Медичи, он обладал гением торговли в
такой степени, какой не достигали. Даже самые ловкие из его единоверцев. Его
лавочка на площади Карузель представляла собою сказочный уголок, где можно было
раздобыть все что душе угодно. Любые плоды земли, любые произведения искусства,
все, что рождается в недрах земли или создано человеческим гением, здесь
делалось предметом купли-продажи. Все, решительно все, становилось здесь
товаром, даже то, что относится к области "идеального". Медичи скупал идеи и
либо сам эксплуатировал их, либо перепродавал. Его знали все литераторы и все
художники, он дружил и с палитрой и с чернильницей и был истинным Асмодеем мира
искусств. Он мог предложить вам сигары в обмен на парадоксы, он рассказывал
журналистам всевозможные светские сплетни для газетных статеек, получая за это
вознаграждение, он мог добыть пропуск на трибуны парламента и пригласительный
билет на вечер в частном доме, он предоставлял кров на ночь, на неделю или на
месяц бездомным мазилкам, которые расплачивались с ним копиями со знаменитых
картин из Лувра. У театральных кулис не было от него никаких тайн. Он мог
содействовать приему пьесы в театр, мог добиться ее постановки вне очереди. В
голове у него имелся справочник с двадцатью пятью тысячами адресов, он знал
местопребывание, имена и секреты всех знаменитостей, даже самых сомнительных.
Несколько страничек, извлеченных из темных недр его бухгалтерских книг, дадут
лучше самых подробных объяснений понятие об универсальности его торговых
операций.
20 марта 184... года.
- Получено от господина Л., антиквара, за компас, которым Архимед пользовался во
время осады Сиракуз,- 75 фр.
- Уплачено господину В., журналисту, за полное неразрезанное собрание сочинений
академика *** - 10 фр.
- Получено от него же за критическую статью о полном собрании сочинений
академика *** - 30 фр.
- Получено от академика *** за фельетон в двенадцать столбцов, посвященный
разбору полного собрания его сочинений,- 250 фр.
- Уплачено господину Р., литератору, за критический очерк о собрании сочинений
академика *** - 10 фр., дано, кроме того, 50 фунтов каменного угля и 2
килограмма кофея.
- Получено от господина *** за фарфоровую вазу, принадлежавшую госпоже дю
Барри,- 18 фр.
- Уплачено девице Д. за ее волосы 15 фр.
- Уплачено господину Б. за серию статей о нравах и за три новых орфографических
ошибки, сделанных господином префектом Сены,- 6 фр., кроме того, дана пара
неаполитанских башмаков.
- Получено от мадемуазель О. за белокурые волосы - 120 фр.
- Уплачено господину М., историческому живописцу, за сюиту игривых рисунков - 25
фр.
- Получено от господина Фердинанда за указание часа, когда баронесса Р. де П.
отправляется в церковь, ему же сдан на сутки мезонин в предместье Монмартр,-
всего 30 фр.
- Получено от господина Изидора за его портрет в образе Аполлона - 30 фр.
- Получено от мадемуазель Р. за пару омаров и шесть пар перчаток - 2 фр. 75
сант. (Осталось за ней 33 фр. 25 сант.)
- Для нее же устроен полугодовой кредит у модистки госпожи. (Размер
вознаграждения обсудить!)
- Госпоже, модистке, подыскана заказчица, мадемуазель Р. (за что получено три
метра бархата и семь локтей кружев).
- Уплачено господину Р., литератору, за вексель на 120 франков, выданный под
залог газеты ***, в настоящее время закрытой,- 5 фр. Кроме того, дано два фунта
моравского табаку.
- Получено с господина Фердинанда за два любовных письма - 12 фр.
- Уплачено живописцу господину Ж. за портрет господина Изидора в образе Аполлона
- 6 фр.
- Уплачено господину М. за его сочинение под заглавием "Подводные революции",
весом 75 килограммов - 15 фр.
- Получено от графини Ж. за саксонский сервиз, данный на подержание,- 20 фр.
- Уплачено журналисту господину М. за 52 строки текста в его газете "Парижский
курьер" 100 фр. Кроме того, дан каминный прибор.
- Получено с господина О... и К° за 52 строки текста в "Парижском курьере" - 300
фр. Кроме того, получен каминный прибор.
- Мадемуазель С. Ж. сдана на один день кровать и карета (долг безнадежный). (См.
ее текущий счет в гроссбухе, тома 26 и 27.)
- Уплачено господину Гюставу К. за докладную записку касательно льняной
промышленности - 50 фр. Кроме того, дано редкое издание сочинений Иосифа Флавия.
- Получено с мадемуазель С. Ж. за модную обстановку - 5 000 фр.
- Уплачено по ее же просьбе аптекарю по счету - 75 фр.
- То же по счету молочницы - 3 фр. 85 сант.
И т. д. и т. д.
По этим выдержкам можно судить о том, как обширен и разнообразен был круг
коммерческих операций Медичи. И хотя иные из его сделок носили не вполне
законный характер, его никто не беспокоил.
Еврей вошел к богемцам, как всегда, с деловым видом и сразу понял, что явился
вовремя. Действительно, четверо приятелей собрались на совещание и под
председательством неукротимого аппетита обсуждали важнейший вопрос - о хлебе и
говядине. Дело было в воскресенье, в конце месяца.
Роковой день, зловещий срок!
Поэтому старика приветствовали радостными восклицаниями, ведь все хорошо знали,
что он слишком скареден, чтобы тратить время на пустые визиты. Уж раз он явился,
значит есть какое-то дело.
- Здравствуйте, господа,- сказал он.- Как поживаете?
- Коллин, будь гостеприимным хозяином, подай стул,- сказал Родольф, сам он
пребывал в горизонтальном положении на кровати и так разнежился, что не мог
встать.- Гость - особа священная. Приветствую вас, как некогда Авраам трех
странников,- обратился он к вошедшему.
Коллин пододвинул кресло, мягкостью не уступавшее бронзовому, и радушно
предложил Медичи:
- Представьте себе на минуту, что вы - Цинна, и садитесь.
Медичи опустился в кресло и хотел было сказать, что оно на редкость жесткое, да
вовремя спохватился, вспомнив, что сам же дал это кресло Коллину в обмен на
программную речь, которую продал некоему депутату, лишенному дара импровизации.
Когда еврей садился, в его карманах что-то мелодично зазвенело, и в сердцах
богемцев встрепенулась надежда.
- Аккомпанемент прелестный, посмотрим, что он запоет,- шепнул Родольф Марселю.
- Господин Марсель, я намерен вас осчастливить,- сказал Медичи.- Другими словами
- вам представляется замечательный случай добиться признания в артистическом
мире. Видите ли, господин Марсель, путь искусства - это тернистый путь, а слава
- редкий оазис.
- Папаша Медичи,- сказал Марсель, которого разбирало нетерпение,- заклинаю вас
вашим кумиром, пятьюдесятью процентами, говорите покороче!
- Да,- подхватил Коллин,- будьте кратки, как король Пипин. Ведь он был Короткий,
а вы, что сын Иакова, конечно, обрезаны и, значит, тоже слегка укорочены.
- Ну и ну! - воскликнули богемцы, с ужасом ожидая, что пол вот-вот разверзнется
и философ провалится в преисподнюю.
Но на сей раз Коллин не провалился.
- Вот в чем дело,- начал Медичи.- Некий меценат собирает коллекцию картин,
которую он потом будет возить по всей Европе, он поручил мне раздобыть для его
музея несколько выдающихся произведений. Вот я и остановил свой выбор на вашей
картине. Словом, я пришел купить у вас "Переход через Чермное море".
- За наличные? - осведомился Марсель.
- За наличные,- ответил еврей, и в его карманах вновь раздался сладостный звон.
- На лице у тебя что-то не видно радости,- удивился Коллин, глядя на Марселя.
- Что ж ты молчишь, словно воды в рот набрал! - с негодованием воскликнул
Родольф.- Разбойник ты этакий! Или не видишь, что речь идет о деньгах! Что же,
для тебя, безбожника, нет ничего святого?
Коллин взобрался на стул и встал в позу Гиппократа, бога молчания.
- Продолжайте, Медичи,- проговорил Марсель.- Я предоставляю вам честь самому
назначить цену этому бесценному творению.- И он указал на свою картину.
Еврей выложил на стол пятьдесят новеньких серебряных экю.
- Это начало,- сказал Марсель.- А что дальше?
- Вы знаете, господин Марсель, что мое первое слово вместе с тем и последнее. Не
прибавлю ни гроша. Подумайте. Пятьдесят экю составляют полтораста франков. Это
сумма!
- Сумма довольно жалкая,- возразил художник.- В одной только мантии моего
фараона содержится кобальта на пятьдесят экю. Заплатите хотя бы за покрой.
Удвойте цифру, округлите ее, и я назову вас Львом Десятым, даже Львом Двадцатым!
- Вот мое последнее слово,- ответил Медичи.- Прибавить я ни гроша не прибавлю,
но приглашаю всех на обед. Вина по вашему выбору и в любом количестве, а за
десертом я с вами расплачусь золотом.
- Других предложений нет? - загремел Коллин, трижды стукнув кулаком по столу.-
Сделка заключена!
- Что ж, я согласен,- пробормотал Марсель.
- За картиной я пришлю завтра,- сказал еврей.- Пойдемте, господа. На стол уже
накрыто.
Друзья стали спускаться по лестнице и хором запели из "Гугенотов": "За стол! За
стол!"
Медичи угостил приятелей прямо-таки царским обедом. Он предложил им целый ряд
изысканных блюд, до сих пор им совершенно незнакомых, омар перестал быть для
Шонара мифическим существом, и отныне музыкант воспылал к этой амфибии
ненасытной страстью.
Друзья встали из-за стола пьяные, Как в день сбора винограда. Это едва не
повлекло за собой печальных последствий, ибо Марсель, проходя в два часа утра
мимо дома своего портного, захотел непременно разбудить его и вручить ему в счет
долга только что полученные полтораста франков. Но Коллин еще кое-что соображал,
и ему удалось удержать приятеля на самом краю пропасти.
Через неделю Марсель узнал, в какой именно музей попало его произведение.
Проходя по предместью Сент-Оноре, он обратил внимание на кучку зевак, которые с
любопытством наблюдали, как над какой-то лавочкой прилаживают вывеску. Вывеска
эта оказалась не чем иным, как картиной Марселя,- Медичи продал ее владельцу
съестной лавки. Но "Переход через Чермное море" опять подвергся изменениям и
получил новое название. На картине появился пароход, и теперь она именовалась:
"В Марсельском порту". Когда картину открыли, в толпе зевак пронесся гул
одобрения. Марсель воспринял это как триумф и восторженно прошептал: "Глас
народа - глас божий".
НАРЯДЫ ГРАЦИЙ
Однажды мадемуазель Мими, любившая поспать, проснулась, когда часы пробили
десять, и очень удивилась, что Родольфа нет возле нее и вообще не видно в
комнате. Накануне, когда она засыпала, он еще сидел за письменным столом и
собирался провести за работой всю ночь: он только что получил из ряда вон
выходящий заказ, и Мими очень хотелось, чтобы поэт поскорей его выполнил. Дело в
том, что на этот гонорар поэт обещал купить ей отрез на весеннее платье.
Кокетливая девушка уже облюбовала себе материю в витрине известного магазина
новинок "Два болванчика", к которому она постоянно совершала паломничества.
Поэтому Мими очень беспокоилась, как подвигается работа. Она частенько подходила
к Родольфу, пока он писал, и, склонив головку ему на плечо, с трепетом
спрашивала:
- Ну как мое платье?
- Не волнуйся, дорогая, один рукав уже готов,- отвечал Родольф.
Однажды ночью Мими услыхала, как Родольф щелкнул пальцами,- обычно это означало,
что он доволен своей работой. Мими мгновенно вскочила на постели и, высунув
черную головку из-за полога, воскликнула:
- Неужели платье готово?
- Вот смотри,- ответил Родольф, протягивая ей четыре больших листа, исписанных
мелким почерком,- сейчас я закончил корсаж.
- Какое счастье! Остается только юбка! А сколько надо таких страниц, чтобы
полупилась юбка?
- Как сказать. Ты небольшого роста, и на приличную юбку, пожалуй, хватит десяти
страниц по пятьдесят строк, из тридцати трех знаков каждая.
- Это правда, я небольшого роста,- глубокомысленно сказала Мими.- Но все-таки
как бы не получилось впечатления, чт
...Поділитися у соцмережах
