Жанр: Классика
Сцены из жизни богемы
...а была в восторге от его
манер и заметила, что Родольф провожает ее не к ней, только в тот момент, когда
он уже вводил ее в свою комнату.
- Не следовало бы мне потакать вам,- сказала она.- Все же я надеюсь, что мне не
придется раскаиваться и вы не окажетесь неблагодарным, как большинство мужчин.
- Мадемуазель, я славлюсь своим постоянством, - ответил Родольф.- Друзья
удивляются моей верности и даже прозвали меня "генералом Бертраном от любви".
ПОЛЯРНЫЕ ФИАЛКИ
В то время Родольф был без памяти влюблен в свою кузину Анжель, которая его
терпеть не могла, а термометр Шевалье показывал двенадцать градусов ниже нуля.
Мадемуазель Анжель была дочерью господина Монета, мастера печного дела, о
котором уже шла речь. Мадемуазель Анжели было восемнадцать лет, и приехала она
из Бургундии, где прожила пять лет у родственницы, которая назначила ее свой
наследницей. Старуха эта никогда не была ни молодой, ни красивой, зато всегда
была злюкой, несмотря на свою набожность, а может быть, именно благодаря ей.
Анжель уехала прелестной девочкой, от которой уже веяло обаянием женственности,
а вернулась пять лет спустя, превратившись красивую, но холодную, сухую и
равнодушную девушку. Уединенная жизнь в глухой провинции, неумеренная набожность
и чисто мещанское воспитание - все это создало почву для самых нелепых и пошлых
предрассудков, горизонт ее сузился, а сердце превратилось в обыкновенный
маятник. Вместо крови в ее жилах текла святая водица. Вернувшись в Париж, она
встретила кузена с ледяной сдержанностью, и ему никак не удавалось задеть в ней
нежные струны воспоминаний,- воспоминаний о тех днях, когда их связывала детская
влюбленность в духе Поля и Виржини, столь обычная между двоюродными сестрами и
братьями. И все же Родольф был без ума влюблен в кузину Анжель, хоть она и
терпеть его не могла. Однажды, узнав, что девушка должна быть на свадьбе у
подруги, он отважился предложить ей к этому торжеству букет фиалок. Анжель
предварительно попросила разрешения у отца, а затем соизволила принять этот знак
внимания, но наказала, чтобы фиалки были непременно белые.
Обрадованный благосклонностью кузины, Родольф возвращался на свой Сен-Бернар,
распевая и приплясывая. Вершиной Сен-Бернар он называл свое жилище. Сейчас мы
скажем, почему именно. Проходя по Пале-Руаялю, он увидел в витрине известной
цветочницы мадам Прово белые фиалки и любопытства ради зашел прицениться. Более
или менее приличный букетик стоил по крайней мере десять франков, а некоторые
были и того дороже.
"Черт возьми! - подымал Родольф.- Десять франков! А у меня только неделя сроку,
чтобы раздобыть этот миллион! Придется попотеть. Но ничего! Во всяком случае, у
кузины фиалки будут! У меня идея!"
События эти происходили в то время, когда Родольф делал только первые шаги на
литературном поприще. Весь его доход заключался в пятнадцати франках, которые
ежемесячно высылал ему товарищ - великий поэт, долгое время живший в Париже, а
затем получивший по протекции место школьного учителя в провинции. Злой мачехой
Родольфа была расточительность, поэтому этих денег ему обычно хватало лишь на
четыре дня. Однако он ни за что не хотел отказаться от священной, хотя и
малодоходной миссии элегического поэта, и остальное время жил той случайной
манной небесной, которая по временам перепадает на долю бедняка. Но Родольф не
страшился поста и бодро его переносил, проявляя стоическое воздержание и мечтая
о роскошных яствах, которые он вкусит первого числа,- тогда для него наступала
пасха. В те дни Родольф обретался на улице Контрэскарп-Сен-Марсель, в огромном
доме, некогда носившем название "особняк Серого Кардинала", ибо, по преданию,
там проживал отец Жозеф, правая рука Ришелье. Комната Родольфа помещалась на
самом верху этого дома, одного из самых высоких в Париже. Каморка эта, нечто
вроде вышки, была превосходным помещением в летнее время, но с октября по апрель
представляла собою Камчатку в миниатюре. В осеннюю и зимнюю непогоду ветры,
дувшие с четырех сторон, проникали сюда сквозь окна, прорубленные во всех
четырех стенах, и разыгрывали самые жестокие квартеты. Словно на смех, в комнате
еще был камин, огромная пасть которого служила как бы парадным входом для Борея
и его свиты. С наступлением первых холодов Родольф изобрел новый вид топлива: он
разрубил на куски немногочисленные предметы своей обстановки, и неделю спустя
мебели у него значительно убавилось - осталась лишь кровать, два стула, и то
сказать, они были железные и по самой природе своей застрахованы от огня. О
такой топке Родольф говорил: "Это-то и значит "вылететь в трубу".
Итак, шел январь месяц, и термометр, показывавший на набережной Люнет минус
двенадцать, поднялся бы всего лишь на два-три градуса, если бы его перенесли на
вышку, которую Родольф называл своим Сен-Бернаром, Шпицбергеном, Сибирью.
В тот вечер, когда Родольф пообещал кузине фиалки, он, придя домой, страшно
разозлился: ветры, дувшие со всех четырех сторон и весело резвившиеся в его
каморке, разбили еще одно стекло. За две недели это было уже третье. Родольф
разразился неистовыми проклятиями по адресу Эола и всего его неуемного
потомства. Он заткнул дыру портретом приятеля и, не раздеваясь, улегся на двух
досках, именовавшихся у него матрацем. И всю ночь ему снились белые фиалки.
Прошло пять дней, но Родольф все еще не представлял себе, каким же образом он
осуществит свою мечту, а через два дня ему уже предстояло вручить кузине
обещанный букет.
Тем временем термометр еще опустился, и несчастный поэт был в полном отчаянии,
предвидя, что фиалки еще подорожают. Наконец провидение сжалилось над ним и
пришло ему на помощь.
Утром Родольф отправился к своему приятелю, художнику Марселю, рассчитывая у
него позавтракать. Он застал Марселя за беседою с какой-то женщиной в трауре.
Оказалось, что это местная жительница, недавно похоронившая мужа. Она пришла
узнать, за какую цену художник возьмется нарисовать на памятнике мужскую руку и
написать под нею:
Я жду тебя, любимая супруга.
Чтобы с нее взяли подешевле, она уверяла, что когда господь призовет ее к
супругу, художнику будет поручено нарисовать другую руку - женскую, с браслетом
- и сделать вторую надпись следующего содержания:
Вот мы наконец и соединились...
- Я упомяну об этом в своем завещании,- прибавила вдова,- и напишу, чтобы заказ
был поручен именно вам.
- В таком случае, сударыня, я согласен на вознаграждение, которое вы
предлагаете... но только в надежде на рукопожатие,- ответил художник.- Не забудьте
же обо мне в завещании.
- Мне хотелось бы, чтобы вы сделали надпись как можно скорее,- сказала вдова.-
Однако особенно не торопитесь, а главное - не забудьте о шраме на большом
пальце. Я хочу, чтобы рука была как живая.
- Не беспокойтесь, рука будет красноречивая,- уверял Марсель, провожая вдову.
На пороге вдова остановилась.
- Я еще вот о чем хотела вас спросить, господин художник. Мне желательно
написать на могиле какую-нибудь штучку в стихах, чтобы там говорилось, какого он
был примерного поведения, и чтобы были написаны его последние слова. Так
получится очень трогательно, не правда ли?
- Очень. Это называется эпитафией. Чрезвычайно трогательно.
- Не знаете ли кого-нибудь, кто мог бы это сочинить и взял бы недорого? Правда,
есть у меня сосед, господин Герен, он живет тем, что пишет всякие заявления и
письма, но он заломил бешеную цену.
Тут Родольф подмигнул Марселю, и художник его мгновенно понял.
- Счастливый случай, сударыня, как раз привел сюда человека, который может быть
вам полезен в этих прискорбных обстоятельствах,- художник, указывая на
Родольфа.- Вот превосходный поэт, лучшего и не найти.
- Мне хочется, чтобы надпись была грустная и чтобы правописание было в порядке,-
сказала вдова.
- Сударыня! Правописание мой друг изучил досконально. В школе он всегда получал
награды.
- Это что! Мой племянник тоже получил награду, а ему еще только семь лет.
- Из молодых, да ранний,- заметил Марсель.
- Но скажите, пожалуйста, ваш друг умеет сочинять грустные стихи?- унималась
вдова.
- Лучше всех на свете, сударыня. У него самого было много огорчений в жизни.
Моему другу особенно удаются именно грустные стихи, и за это его постоянно
упрекают в газетах.
- Как? - воскликнула вдова.- О нем пишут в газетах? Значит, он такой же ученый,
как господин Герен?
- Он еще ученее! Обратитесь к нему, сударыня, не пожалеете.
Вдова рассказала поэту, каково должно быть содержание надписи, и пообещала
заплатить десять франков, если он ей потрафит. Но ей хотелось получить стихи как
можно скорее. Поэт взялся прислать их на другой же день.
- О добрая фея Артемизия! - воскликнул Родольф, когда вдова удалилась.- Ты
будешь довольна, клянусь тебе. Я отпущу тебе полную порцию заупокойной лирики, и
правописание будет безупречно, как туалет герцогини. О славная старушенция, да
вознаградит тебя небо долголетием! Живи еще лет сто, как доброе вино!
- Я возражаю! - вскричал Марсель.
- Ах, правда! - спохватился Родольф.- Я и забыл, что после ее смерти тебе
предстоит нарисовать вторую руку и, значит, долголетие ее тебе в убыток.
И он воздел руки:
- Не внемли моей мольбе, о небо! Ну и повезло же мне, что я к тебе зашел!
- А ты зачем пришел-то?- Марсель.
- У меня была к тебе просьба, а теперь я буду прямо-таки настаивать, раз мне
предстоит за ночь сочинить столь красноречивую эпитафию. Дай-ка, во-первых,
поесть, во-вторых, табачку и огарок и, в-третьих, костюм белого медведя.
- Собираешься на маскарад? Да! Ведь сегодня первое число!
- Какой там маскарад! Я дома зябну, как Великая Армия во время отступления из
России. Что и говорить, мое зеленое ластиковое пальто и шотландские мериносовые
брюки превосходны, но наряд этот сейчас не по сезону и пригоден разве что для
обитателей тропиков. А когда живешь, как я, возле Северного полюса, куда
уместнее шкура белого медведя. Я сказал бы даже - она просто необходима.
- Бери мишку!- Марсель.- Превосходная мысль! Он греет как жаровня, и ты будешь в
нем словно хлеб в печи.
Родольф уже облачился в мохнатую шкуру.
- Теперь термометр ужасно обидится,- сказал он.
- Ты в таком виде и пойдешь? - Марсель, когда они доели довольно тощий обед,
поданный на грошовых тарелках.
- А мне наплевать на общественное мнение,- ответил Родольф.- К тому же, сегодня
начинается карнавал.
И он отправился через весь Париж с важным видом, как настоящий четвероногий, в
шкуру которого он был облачен. Проходя мимо термометра Шевалье, Родольф показал
ему нос.
Когда он появился дома, то изрядно напугал швейцара. Родольф поднялся к себе
наверх, зажег свечу, тщательно обернул ее прозрачной бумагой, чтобы уберечь от
заигрываний ветра, и тут же засел за работу. Но вскоре он заметил, что если тело
его более или менее защищено от холода, то этого никак нельзя сказать о руках, и
не успел он написать и двух строк эпитафии, как лютый мороз вцепился ему в
пальцы, и перо выпало из руки.
"Даже самый мужественный человек не в силах бороться со стихией,- подумал
Родольф, в изнеможении откинувшись на спинку стула.- Цезарь прошел через
Рубикон, но через Березину ему ни за что бы не пройти".
Вдруг из его медвежьей груди вырвался радостный возглас, он вскочил так
стремительно, что опрокинул чернильницу и залил свой белый мех: ему в голову
пришла идея, некогда осенившая Чаттертона.
Родольф вытащил из-под кровати внушительную связку старых бумаг, среди которых
находилось около двенадцати объемистых тетрадей с его знаменитой драмой
"Мститель". Над этим творением он работал два года и столько раз переделывал,
перекраивал, переписывал его, что в общей сложности рукописи достигли веса в
семь килограммов. Родольф отложил в сторону самую позднюю редакцию, а остальные
поволок к камину.
- Так и знал, что они пригодятся,- воскликнул он.- Главное - терпение. Вот
увесистая вязанка прозы! Знать бы заранее, так я сочинил бы и пролог,- больше
получил бы топлива... Да всего не предусмотришь...
Он сжег в камине несколько листков и немного согрел руки. Пять минут спустя
первое действие "Мстителя" было уже "разыграно", а Родольф за это время успел
написать три строки эпитафии.
Где нам найти краски, чтобы изобразить изумление ветров при виде огня в камине
Родольфа?
- Это только нам кажется,- засвистел северный, с увлечением трепавший бороду
Родольфа.
- Не дунуть ли нам в трубу, чтобы камин задымил? - предложил другой.
Но только они было собрались помучить беднягу Родольфа, как южный ветер заметил
в окне Обсерватории господина Араго: ученый грозил им пальцем.
И тотчас же южный ветер крикнул своим собратьям:
- Спасайтесь скорей! В календаре сказано, что нынешней ночью погода должна быть
тихая, разойдемся по домам до полуночи, иначе господин Араго велит посадить нас
в карцер за то, что мы противоречим Обсерватории.
Тем временем второй акт "Мстителя" с огромным успехом пылал в камине. А Родольф
сочинил уже десять строк. Но за весь третий акт он успел написать лишь две
строки.
- Мне всегда казалось, что это действие чересчур короткое,- прошептал Родольф,-
но ведь только на премьере и замечаешь недочеты. Зато следующее действие куда
длиннее: в нем двадцать три картины, в том числе сцена у подножья трона, которая
должна была меня прославить.
Последняя тирада сцены у подножья трона уже разлеталась в языках пламени, а
Родольфу предстояло еще сочинить целых шесть строк!
- Перейдем к четвертому действию,- сказал Родольф.- Оно займет не меньше пяти
минут,- там сплошь монологи.
Потом он пустил в ход развязку драмы,- она вспыхнула и тут же угасла. А Родольф
тем временем в порыве вдохновения перелагал в стихи предсмертные слова усопшего,
память которого ему поручили увековечить.
- А это отложим на второе представление,- сказал он, засовывая под кровать
уцелевшие рукописи.
На другой день в восемь часов вечера мадемуазель Анжель появилась на балу с
прелестным букетом белых фиалок, среди которых выделялись две белых розы. Весь
вечер девушка выслушивала похвалы женщин, восторгавшихся ее букетом, и мадригалы
мужчин. Самолюбие ее было польщено, и она даже почувствовала нечто вроде
признательности к кузену, которому была обязана этой радостью. Быть может, она и
чаще вспоминала бы его, если бы не настойчивое ухаживание одного из
родственников новобрачной, который несколько раз приглашал ее танцевать. То был
белокурый молодой человек с очаровательно закрученными кверху усиками -
замечательными крючками для уловления неопытных сердец! Молодой человек уже
осмелился попросить у Анжели ее белые розы - всё, что осталось от букета,
который гости мало-помалу совсем общипали... Анжель отказала ему, но под конец
забыла розы на диване, и белокурый молодой человек поспешил ими завладеть.
На вышке у Родольфа в это время было четырнадцать градусов мороза. А сам поэт,
облокотившись на подоконник, смотрел в сторону Менской заставы, на ярко
освещенные окна дома, где танцевала кузина Анжель, которая терпеть его не могла.
МЫС БУРЬ
Бывают страшные дни: это первое и пятнадцатое число каждого четвертого месяца.
Родольф не мог без ужаса думать о приближении этих чисел и называл их "мысами
бурь". В такие дни врата Востока отворяет не заря, а кредитор, домовладелец,
судебный пристав или какая-нибудь другая светлая личность. И день начинается с
ливня счетов, расписок, уведомлений, а, заканчивается градом опротестованных
векселей. Поистине это Dies irae! [День гнева господня (лат.)]
И все же утром пятнадцатого апреля Родольф безмятежно почивал... и ему грезилось,
будто дядя оставил ему в наследство целую область в Перу со всеми ее
сокровищами, включая и перуанок.
Самонадеянный наследник еще плыл по волнам воображаемого Пактола, когда скрип
двери нарушил его грезы, оборвав золотой сон в самый блистательный момент.
Родольф подскочил на кровати, еще не вполне очнувшись, и осмотрелся вокруг.
И тут он словно в тумане различил человека, тот вошел и остановился среди
комнаты - и притом какой человек!
На раннем посетителе была треуголка, за спиною - сумка, в руке - портфель, одет
он был в светло-серый мундир и, видимому очень запыхался, поднимаясь на шестой
этаж. Манеры у него были весьма мягкие, а походка легкая - такая поступь была бы
у несгораемого шкафа, если бы ему вздумалось зашагать.
Родольф сначала было испугался: при виде треуголки и мундира он подумал, что к
нему явился полицейский.
Но, заметив довольно туго набитую сумку, он понял, что ошибся.
"Ах, вот оно что! - мелькнуло у него в голове.- Это насчет наследства... человек,
прибывший с Островов... Но тогда почему же он не негр?"
И, поманив к себе незнакомца, Родольф сказал, указывая на сумку:
- Мне все известно. Садитесь. Благодарю вас.
Незнакомец был не кто иной, как разъездной кассир из Государственного банка. В
ответ на приглашение он протянул Родольфу бумажку, испещренную какими-то
значками и разноцветными цифрами.
- Вам нужна расписка? - продолжал Родольф.- Что ж, это в порядке вещей. Подайте
мне, пожалуйста, перо и чернила. Вот там, на столе.
- Наоборот, я пришел с вас получить,- ответил кассир.- С вас причитается по
векселю сто пятьдесят франков. Сегодня пятнадцатое апреля.
- Вот как! - удивился Родольф, рассматривая вексель.- Подпись Бирмана. Это мой
портной... Увы! - меланхолично вздохнул он, переводя взгляд с векселя на сюртук,
валявшийся у него на кровати.- Причины позабыты, а следствия дают о себе знать.
Позвольте! Неужели сегодня пятнадцатое апреля? Это просто невероятно! А я еще
даже не пробовал клубники.
Кассиру надоело ждать, и он собрался уходить, сказав напоследок:
- Последний срок - четыре часа дня.
- Для порядочных людей часов не существует,- ответил Родольф.- Обманщик! Сумку
так и унес! - добавил он с сожалением, наблюдая, как человек в треуголке
исчезает за дверью.
Родольф задернул полог и попробовал вновь пуститься вдогонку за наследством, но
он уже сбился с пути. Тут ему приснился другой, не менее лестный сон: директор
"Французской Комедии" приехал к нему и стал почтительно упрашивать, чтобы он
предоставил театру свою драму. Отлично зная театральные нравы, Родольф требовал
повышенного гонорара. Но в тот момент, когда директор уже совсем готов был
сдаться, Родольфа снова разбудил пришелец,- тоже порождение пятнадцатого числа.
То был господин Бенуа, хозяин меблированных комнат, где жил Родольф,- человек с
на редкость неподходящей фамилией. Господин Бенуа являлся для своих жильцов
одновременно хозяином, сапожником и ростовщиком, в то утро от него исходил
отвратительный запах дешевой водки и просроченного счета. В руках он держал
пустой мешок.
"Черт побери,- подумал Родольф,- это уж никак не директор "Французской Комедии"...
тот был бы в белом галстуке... и с полным мешком!"
- Здравствуйте господин Родольф!- господин Бенуа, подходя к кровати.
- Господин Бенуа! С добрым утром! Чему я обязан удовольствием видеть вас?
- Да я просто зашел напомнить, что нынче пятнадцатое апреля.
- Уже! Как летит время! Прямо-таки непостижимо! Пора покупать новые брюки!
Пятнадцатое апреля! Подумать только! Если бы не вы, господин Бенуа, мне это ни
за что не пришло бы в голову! Примите мою сердечную признательность.
- Я готов принять также и сто шестьдесят два франка,- продолжал господин Бенуа,-
пора погасить этот должок.
- Я особенно не тороплюсь... Вы не стесняйтесь, господин Бенуа. Я потерплю... И
должок подрастет.
- Но вы уже несколько раз откладывали платеж,- сказал хозяин.
- В таком случае - пожалуйста, пожалуйста. Давайте рассчитаемся. Мне, господин
Бенуа, совершенно безразлично - что сегодня, что завтра... Да и то сказать - все
мы под богом ходим... Рассчитаемся!
Морщины хозяина расплылись в любезной улыбке, и не только его сердце, но даже
мешок затрепетал от надежды.
- Сколько я вам должен?
- Во-первых, за квартиру - за три месяца по двадцать пять франков, итого
семьдесят пять франков.
- Совершенно верно,- заметил Родольф.- И еще?
- Еще за три пары штиблет по двадцать франков.
- Постойте, постойте, господин Бенуа, не следует смешивать разные вещи! Тут я
уже имею дело не с хозяином, а с сапожником... Это уже другой счет. Цифры - вещь
не шуточная, не сбивайте меня с толку.
- Будь по-вашему,- согласился господин Бенуа, обольщенный надеждой, что ему
наконец удастся получить долг.- Вот отдельный счет за обувь. Три пары штиблет по
двадцать франков, итого - шестьдесят франков.
Родольф бросил жалостливый взгляд на пару стоптанных штиблет.
- Увы, даже если бы они побывали на ногах Вечного Жида - и то не пришли бы в
столь плачевное состояние. А ведь они так износились от беготни за Марией!...
Продолжайте, господин Бенуа...
- Итак, шестьдесят франков,- повторил тот.- Затем взято взаймы двадцать семь
франков.
- Минутку, господин Бенуа. Мы условились: каждому святому своя свеча. Взаймы вы
мне дали как друг. Поэтому забудем про обувь и перенесемся в область доверия и
дружбы,- она требует особого счета. Какой цифры достигло ваше расположение ко
мне?
- Двадцати семи франков.
- Двадцати семи франков? Дешево же вам достался друг, господин Бенуа! Итак, мы
насчитали: семьдесят пять, шестьдесят и двадцать семь... Итого?
- Сто шестьдесят два франка,- господин Бенуа, подавая Родольфу три счета.
- Сто шестьдесят два франка, - вздохнул Родольф.- Просто невероятно! Какая
прекрасная вещь счет! Итак, господин Бенуа, раз теперь все подсчитано, мы оба
можем быть совершенно спокойны. Достигнута полная ясность. Через месяц я попрошу
у вас расписку, а так как за это время ваше доверие и дружба ко мне только
возрастут, вы предоставите мне, в случае надобности, новую отсрочку? А если
хозяин и сапожник будут уж очень настаивать, я попрошу своего друга уговорить
их. Удивительное дело, господин Бенуа, стоит мне только подумать о вашем
тройственном облике - хозяина, сапожника и друга, как я начинаю верить в святую
троицу.
От слов Родольфа лицо хозяина гостиницы пошло багровыми, зелеными, желтыми и
белыми пятнами, и при каждой новой насмешке эта радуга становилась все ярче и
ярче.
- Я не позволю над собой издеваться, сударь! - сказал он.- Довольно уж я ждал.
До свидания, а если вы к вечеру не принесете денег... то берегитесь!
- Денег! Денег! А я у вас разве прошу денег? - ответил Родольф.- Впрочем, даже
если бы они у меня и были, я бы вам их не дал... Расплачиваться в пятницу - дурная
примета.
Негодование господина Бенуа достигло ураганной силы, и не будь мебель его
собственностью, он, несомненно, вдребезги разбил бы что-нибудь.
Он ушел, изрыгая угрозы.
- Мешок забыли!- крикнул ему вслед Родольф.
- Ну и занятие! - прошептал несчастный юноша, оставшись в одиночестве.- Помоему,
тигров укрощать и то легче! Однако мне нельзя оставаться здесь,-
продолжал он, вскочив с постели и поспешно одеваясь.- Нашествие союзников будет
продолжаться. Надо бежать, более того - надо где-нибудь позавтракать. Не
заглянуть ли к Шонару? Попрошу у него чего-нибудь поесть и заодно позаимствую
несколько су. Ста франков мне, пожалуй, хватит... Итак, к Шонару!
На лестнице Родольф наткнулся на господина Бенуа, судя по тому, что его мешок,
истинное произведение искусства, был пуст, он потерпел такую же неудачу и с
другими жильцами.
- Если меня будут спрашивать, скажите, что я уехал в деревню... на Альпы...- бросил
ему Родольф.- Впрочем, нет! Лучше скажите, что я отсюда съехал.
- Я скажу то, что есть,- многозначительно буркнул господин Бенуа.
Шонар жил на Монмартре. Значит, Родольфу предстояло пройти через весь Париж. Это
дальнее странствие было чревато всевозможными опасностями.
"Сегодня улицы вымощены кредиторами",- размышлял он.
Тем не менее он не пошел по кольцу опоясывающих Париж бульваров, как собирался.
Напротив, какая-то шальная надежда побудила его смело направиться через столь
опасный центр города. Родольфу подумалось, что в день, когда на спинах кассиров
по улицам разгуливают миллионы франков, быть может, какая-нибудь тысячефранковая
ассигнация валяется на тротуаре, поджидая своего Венсана де Поля. Поэтому
Родольф шел не спеша, устремив взор на землю. Но попались ему всего лишь три
шпильки.
Через два часа он добрался до Шонара.
- А! Это ты! - воскликнул музыкант.
- Я. Пришел закусить.
- Пришел невпопад, дорогой мой. Только что вошла ко мне моя приятельница, мы с
ней не виделись целых две недели. Что бы тебе явиться минут на десять раньше...
- Так дай мне сотню франков взаймы,- продолжал Родольф.
- Ну вот! И ты туда же! - ответил Шонар, вне себя от изумления.- Требуешь денег!
Ты что же - заодно с моими недругами?
- Я верну в четверг.
- После дождика? Дорогой мой, ты, верно, забыл, которое сегодня число. Ничего не
могу для тебя сделать. Но не отчаивайся, впереди еще целый день. Ты еще можешь
повстречать Провидение, оно встает не раньше двенадцати.
- Ну, у Провидения достаточно забот и без меня, ему надо накормить всех птичек,-
отвечал Родольф.- Пойду к Марселю.
Марсель жил тогда на улице Бреда. Когда Родольф вошел к художнику, тот с грустью
любовался своей монументальной картиной, которая должна была изображать переход
евреев через Чермное море.
- Что с тобою?- его Родольф.- Ты как будто сам не свой.
- Увы, у меня уже двадцатые сутки продолжается страстная неделя,- ответил
художник, прибегая к аллегории.
Для Родольфа ответ был ясен как день.
- Селедка и редька? Понимаю. Помню.
И в самом деле, у Родольфа было еще солоно на душе от воспоминаний о времени,
когда он поневоле питался одной селедкой.
- Черт возьми! Проклятье! Дело дрянь,- промолвил он.- А я собирался занять у
тебя сто франков.
- Сто франков! - вскричал Марсель.- Ну и чудак! Просить такую сказочную сумму в
день, когда всякий порядочный человек сидит на мели! Ты что, гашиша наглотался?
- Увы, я вообще ничего не ел,- Родольф. И он оставил приятеля на берегу Чермного
моря.
С полудня до четырех Родольф поочередно брал курс на все знакомые дома, он
обегал полгорода, прошел по меньшей мере восемь лье, но все безуспешно.
Пятна
...Поділитися у соцмережах
