Жанр: Классика
Острие бритвы
...да, пузырь со льдом на полчаса, вот что мне
нужно. - Она напудрилась, подмазала губы. Потом задумчиво посмотрела на меня. - Вы
теперь будете намного хуже обо мне думать?
- А для вас это имеет значение?
- Представьте себе, имеет. Я не хочу, чтобы вы думали обо мне плохо.
Я усмехнулся.
- Дорогая моя, я личность в высшей степени аморальная. Когда я хорошо отношусь к
человеку, я могу скорбеть о его грехах, но на мое отношение к нему это не влияет. Вы посвоему
неплохая женщина, и притом в вас бездна прелести и очарования. Ваша красота
меня радует, хоть я и знаю, что она в большой мере зиждется на удачном сочетании
безупречного вкуса и неколебимого упорства. Для полного совершенства вам недостает
только одного...
Она ждала улыбаясь.
- Нежности.
Улыбка погасла, и она метнула на меня взгляд, начисто лишенный приязни, но, прежде
чем она собралась ответить, в комнату ввалился Грэй. За три года, проведенных в Париже,
Грэй сильно прибавил в весе, его красное лицо стало еще краснее, и волосы заметно
поредели, но он пребывал в отменном здоровье и в отличном настроении. Он был
искренне рад меня видеть. Разговаривал он одними штампами. Произнося самые
заезженные речения, явно был убежден, что только что сам их выдумал. Он не ложился
спать, а "отправлялся на боковую" и спал не иначе как "сном праведника", если шел
дождь, так непременно "лило как из ведра", и Париж до конца оставался для него
"веселым городком". Но он был такой незлобивый и нетребовательный, такой честный,
надежный и скромный, что не чувствовать к нему симпатии было невозможно. Я был от
души к нему расположен. Сейчас он был всецело поглощен предстоящим отъездом.
- Ох и здорово будет опять впрячься в работу, - говорил он. - Я просто жду не дождусь.
- Значит, все у вас решено?
- Подписи своей я еще не поставил, но дело верное. Тот парень, с которым я вхожу в
долю, был моим соседом по комнате в колледже, он малый первый сорт и свинью мне не
подложит, это я знаю. Но как только мы прибудем в Нью-Йорк, я слетаю в Техас, своими
глазами проверю, как там что, и, можете быть уверены, уж докопаюсь, нет ли там какого
подвоха, прежде чем выложить хоть доллар из тех деньжат, что мне дала Изабелла.
- Грэй, знаете ли, превосходный бизнесмен, - сказала она.
- Да уж, не хуже других, - улыбнулся он.
Он принялся, как всегда слишком многословно, рассказывать мне о фирме, в которую
вступает, но я в таких делах смыслю мало и понял, в сущности, одно: что у него есть все
шансы нажить уйму денег. Он так увлекся своим рассказом, что даже предложил
Изабелле:
- Слушай, на черта нам сдался этот званый обед? Может, посидим тихо-мирно втроем в
ресторане?
- Ну что ты, милый, как можно. Ведь обед устроили в нашу честь.
- Я-то, во всяком случае, не мог бы составить вам компанию, - вмешался я. - Когда я
узнал, что вечер у вас занят, я позвонил Сюзанне Рувье и сговорился с ней повидаться.
- Кто такая Сюзанна Рувье? - спросила Изабелла. Мне захотелось ее поддразнить.
- Так, одна из девиц, которые остались мне в наследство от Ларри.
- Я всегда подозревал, что он где-то прячет хорошенькую модисточку, - подхватил Грэй
с добродушным смехом.
- Вздор, - отрезала Изабелла. - О половой жизни Ларри мне все известно. Ее просто
нет.
- Ну, раз так, выпьем на прощанье, - сказал Грэй.
Мы выпили, и я с ними простился. Они вышли проводить меня в переднюю, и, пока я
надевал пальто, Изабелла продела руку под локоть Грэя и, ластясь, заглянула ему в глаза с
выражением, отлично имитирующим ту нежность, в недостатке которой я ее обвинил.
- Скажи мне, Грэй, только честно, по-твоему, я бесчувственная?
- Что ты, родная, с чего ты взяла? Тебе это кто-нибудь сказал?
- Нет.
Она повернулась к нему спиной и показала мне язык, что Эллиот, несомненно, счел бы
весьма неаристократичным.
- Это не то же самое, - шепнул я, выходя на площадку, и закрыл за собою дверь.
Когда я опять оказался в Париже, Мэтюрины уже уехали и в квартире Эллиота жили
чужие люди. Я очень чувствовал отсутствие Изабеллы. На нее приятно было смотреть, с
ней легко говорилось. Она была сметлива и незлопамятна. Больше я никогда ее не видел.
Я не люблю и ленюсь писать письма, Изабелла же просто не умеет их писать. Если нельзя
общаться по телефону или по телеграфу, она предпочитает вообще не общаться. К
Рождеству я получил от нее открытку с изображением красивого дома с колоннами,
окруженного виргинскими дубами, - очевидно, это был тот самый дом, который они не
смогли продать, когда так нуждались в деньгах, а теперь, видимо, раздумали продавать.
Судя по штемпелю, открытка была опущена в Далласе, из чего я заключил, что дело
сладилось и они водворились на новом месте.
В Далласе я не бывал, но думаю, что там, как и в других крупных американских
городах, имеется жилой район, откуда на машине рукой подать и до делового центра, и до
загородного клуба и где люди со средствами обитают в прекрасных домах с большими
садами и из окон гостиной открывается красивый вид на окрестные горы и долы. В такомто
районе и в таком доме, отделанном от подвала до чердака в сверхсовременном духе
самым модным ньюйоркским декоратором, наверняка и живет теперь Изабелла. Надо
надеяться, что ее Ренуар и ее Гоген, ее натюрморт Мане и пейзаж Моне не выглядят там
анахронизмами. Столовая там, без сомнения, достаточно просторная для дамских
завтраков с хорошим вином и первоклассной едой, которые она устраивает довольно
часто. Изабелла много чему научилась в Париже. Она не остановила бы свой выбор на
этом доме, если бы сразу не оценила, что гостиная отлично подойдет для вечеров с
танцами, которые она станет у себя устраивать, пока ее дочки еще не выезжают в свет. А
скоро, глядишь, уже пора будет выдавать их замуж. Джоун и Присцилла, конечно же,
прекрасно воспитаны, учились в лучших школах, и Изабелла позаботилась о том, чтобы
всячески повысить их ценность в глазах приемлемых поклонников. Грэй, надо полагать,
стал еще краснее лицом, еще больше обрюзг, облысел и погрузнел; а вот Изабелла, мне
кажется, не могла измениться. Она и сейчас красивее своих дочерей. Мэтюрины, должно
быть, стали украшением местного общества и пользуются заслуженной популярностью.
Изабелла всегда интересна, изящна, обходительна и тактична, а Грэй - в полном смысле
слова Парень Что Надо.
Сюзанну Рувье я продолжал изредка встречать до тех пор, пока неожиданная перемена
в ее положении не заставила ее покинуть Париж, а тогда она тоже ушла из моей жизни.
Как-то днем, года через два после описанных событий, с приятностью проведя часок
среди книг в галереях Одеона, я увидел, что у меня осталось свободное время, и решил
навестить Сюзанну. Перед этим я не видел ее полгода. Она открыла мне дверь - в
заляпанной красками блузе, на большом пальце нацеплена палитра, в зубах кисть.
- Ah, c'est vous, mon cher ami. Entrez, je vous en prie .
Немного удивленный непривычной церемонностью ее тона, я вошел в маленькую
комнату, служившую и гостиной, и мастерской. На мольберте стоял холст.
- Я так занята, просто вздохнуть некогда, но вы садитесь, а я буду работать дальше. Мне
каждая минута дорога. Поверите ли, Мейерхейм устраивает мне персональную выставку,
нужно подготовить тридцать картин.
- Мейерхейм? Но это замечательно. Как это вам удалось?
Надо сказать, что Мейерхейм - не какой-нибудь захудалый торговец с улицы Сены, из
тех, чьи лавчонки вот-вот прогорят и закроются. Мейерхейм - владелец отличного
выставочного зала на имущем берегу Сены и пользуется всемирной известностью.
Художник, которого он пригрел, находится на верном пути к успеху.
- Мсье Ашиль привел его посмотреть мои работы, и он нашел, что я очень талантлива.
- A d'autres, ma vieille, - сказал я, что в переводе значит примерно: "Расскажи своей
бабушке".
Она поглядела на меня и хихикнула.
- Я выхожу замуж.
- За Мейерхейма?
- Еще чего. - Она отложила палитру и кисти. - С утра работаю, можно и отдохнуть.
Выпьем-ка мы с вами стаканчик портвейна, и я вам все расскажу.
Одна из мелких неприятностей парижской жизни состоит в том, что вам в любое время
суток могут предложить стаканчик скверного портвейна. С этим нужно мириться.
Сюзанна принесла бутылку и два стакана, налила и со вздохом облегчения опустилась на
стул.
- Сколько часов простояла на ногах, а у меня ведь расширение вен, боли ужасные. Ну
так вот. Жена мсье Ашиля в начале этого года умерла. Она была хорошая женщина и
хорошая католичка, но женился он на ней не по любви, а из деловых соображений, и, хоть
он очень ее уважал, сказать, что он после ее смерти был безутешен, было бы
преувеличением. Сын его женат и преуспевает в семейной фирме, а теперь и дочка
сосватана за графа. Правда, бельгийского, но настоящего, без подделки, у него даже есть
фамильный замок под Намюром. Мсье Ашиль говорит, что его покойная жена не захотела
бы, чтобы из-за нее отложилось счастье двух любящих сердец, и, хоть они еще в трауре,
свадьба состоится, как только будет улажена материальная сторона. Мсье Ашилю,
конечно, будет скучно одному в их большущем доме в Лилле, ему нужна женщина - не
только чтобы о нем заботиться, но и вести весь дом, как того требует его положение.
Короче говоря, он попросил меня занять место его покойной жены и выразился так умно:
"В первый раз я женился, чтобы покончить с конкуренцией между двумя фирмами, и не
жалею об этом; но не вижу, почему бы во второй раз мне не жениться для собственного
удовольствия".
- Позвольте вас поздравить, - сказал я.
- Мне, конечно, будет недоставать моей свободы. Я ее очень ценю. Но нужно думать о
будущем. Скажу вам по секрету, мне ведь пошел пятый десяток. Мсье Ашиль сейчас в
опасном возрасте: вдруг ему взбредет в голову увлечься двадцатилетней девчонкой, что я
тогда буду делать? И о дочке подумать надо. Ей шестнадцать лет, она все хорошеет,
вылитый отец. Я дала ей неплохое образование. Но что пользы отрицать факты, когда они
так очевидны? У нее нет ни таланта, чтобы стать актрисой, ни темперамента, чтобы стать
шлюхой, как ее бедная мать. Так я вас спрашиваю, на что она может рассчитывать? Место
секретарши, работа на почте? А мсье Ашиль великодушно согласился, чтобы она жила с
нами, и обещал дать за ней хорошее приданое, так что приличное замужество ей
обеспечено. Поверьте мне, милый друг, что бы там ни говорили, а для женщины нет
лучшей профессии, чем замужество. Раз дело шло о счастье моей дочери, я просто не
могла не принять такое предложение, пусть и предстоит поступиться кое-какими
радостями (впрочем, с годами они все равно становились бы все менее доступны), потому
что, имейте в виду, когда я выйду замуж, я намерена стать жутко добродетельной - долгий
опыт убедил меня в том, что основой счастливого брака может быть только абсолютная
верность с обеих сторон.
- В высшей степени нравственная позиция, моя прелесть, - сказал я. - А как мсье
Ашиль, будет по-прежнему раз в две недели ездить в Париж по делам?
- О-ля-ля, за кого вы меня принимаете, дружок? Когда мсье Ашиль попросил моей
руки, я ему сразу сказала: "Имейте в виду, мой дорогой, когда вы будете ездить в Париж
на заседания правления, я буду вас сопровождать. Одного я вас сюда не пущу, так и
знайте". А он говорит: "Вы же не воображаете, что я способен на какие-нибудь глупости".
- "Мсье Ашиль, - сказала я ему, - вы мужчина в расцвете сил, и кому, как не мне, знать,
что у вас очень страстный темперамент. У вас есть все, чем может плениться женщина.
Словом, по-моему, вам лучше не подвергаться соблазнам". В конце концов он согласился
уступить свое место в правлении сыну, теперь тот будет вместо него приезжать в Париж.
Мсье Ашиль притворился, что считает мое требование неразумным, но на самом деле он
был страшно польщен. - Сюзанна удовлетворенно вздохнула. - Если бы не безграничное
тщеславие мужчин, нам, бедным женщинам, жилось бы еще труднее.
- Все это так, но какое отношение это имеет к вашей персональной выставке у
Мейерхейма?
- Мой бедный друг, вы сегодня что-то плохо соображаете. Я же вам годами внушаю,
что мсье Ашиль очень умен. Он должен думать о своем положении, а люди в Лилле всегда
норовят осудить человека. Мсье Ашиль желает, чтобы я заняла в тамошнем обществе
место, подобающее жене столь значительного лица. А вы же знаете этих провинциалов -
обожают совать свой длинный нос в чужие дела, они же первым делом спросят: Сюзанна
Рувье? А кто она такая? Так вот, ответ им будет готов. Она - та известная художница, чья
выставка, состоявшаяся недавно в галерее Мейерхейма, удостоилась таких громких и
заслуженных похвал. "Мадам Сюзанна Рувье, вдова офицера колониальной пехоты, с
мужеством, характерным для истой француженки, в течение нескольких лет содержала
своим талантом себя и свою прелестную дочь, безвременно лишившуюся отцовской
заботы, и мы счастливы сообщить, что в скором времени широкая публика получит
возможность оценить ее тонкое искусство и уверенную технику в галерее безошибочного
знатока мсье Мейерхейма".
- Это что за галиматья? - спросил я.
- Это, мой дорогой, реклама, которую авансом организует мсье Ашиль. Она появится
во всех крупных газетах Франции. Он проявил небывалое великодушие. Мейерхейм
запросил безбожную цену, но мсье Ашиль согласился, словно речь шла о сущих пустяках.
На предварительном просмотре будет шампанское, а откроет выставку сам министр
изящных искусств - он кое-чем обязан мсье Ашилю - и произнесет очень красивую речь, в
которой будет превозносить мои женские добродетели и художественный талант, а под
конец сообщит, что государство, почитающее своим приятным долгом награждать
достойных, приобрело одну из моих картин для национального фонда. Там будет весь
Париж, а критиков Мейерхейм взял на себя. Он гарантирует, что их отзывы будут не
только благоприятные, но и достаточно длинные. Они, бедняги, так мало зарабатывают,
это чистая благотворительность - дать им немножко подработать на стороне.
- Все это вы заслужили, дорогая. Вы всегда были большой молодец.
- Et ta seur, - ответила она, что уже совсем непереводимо. - Но это еще не все. Мсье
Ашиль купил на мое имя виллу в Сен-Рафаэле, на берегу моря, так что в лилльском
обществе я займу место не только как известная художница, но и как женщина с
капиталом. Через два-три года он удалится от дел, и мы будем жить на Ривьере, как
благородные. Пока я буду поглощена искусством, он сможет кататься на лодке и ловить
креветок. А теперь я покажу вам мои картины.
Сюзанна занималась живописью уже несколько лет, по очереди подражала манере
целого ряда своих любовников и выработала-таки свой собственный стиль. Рисовала она
по-прежнему плохо, но чувство цвета у нее заметно развилось. Она показала мне пейзажи,
которые написала, когда гостила у своей матери в Анжу, уголки Версальского сада и леса
Фонтенбло, уличные сценки, привлекшие ее внимание в парижских предместьях. Это
была живопись воздушная и невещественная, но в ней была прелесть полевого цветка и
даже какая-то небрежная грация. Одна картина понравилась мне больше других, и, чтобы
сделать приятное Сюзанне, я выразил желание купить ее. Не помню уж, как она
называлась - не то "Поляна в лесу", не то "Белый шарф", я и по сей день этого не выяснил.
Я спросил, сколько она стоит, цена оказалась сходная, и я сказал, что возьму ее.
- Вы ангел! - воскликнула Сюзанна. - Вот у меня и почин есть. Конечно, получить ее вы
сможете только после выставки, но я прослежу, чтобы в газетах упомянули, что ее купили
вы. В конце концов, вам лишняя реклама тоже не повредит. Я рада, что вы выбрали
именно эту вещь, я считаю ее одной из своих лучших работ. - Она взяла зеркало и,
прищурившись, посмотрела, как картина в нем отражается. - В ней есть шарм, - сказала
она, - это уж точно. Взять хотя бы зеленые тона - какие они сочные и вместе с тем
нежные! А это белое пятно в центре - подлинная находка. Оно придает композиционное
единство всей картине. Да, тут виден талант, что и говорить, настоящий талант.
Я убедился, что она уже перешагнула грань, отделяющую любителей от
профессионалов.
- Ну а теперь, дружок, посплетничали, и хватит. Мне надо работать.
- А мне пора уходить, - сказал я.
- Кстати, где этот бедный Ларри, все там, у краснокожих? Так непочтительно она
имела обыкновение именовать обитателей страны Господа Бога.
- Насколько я знаю, да.
- Нелегко ему, наверно, там приходится, ведь он такой милый, мягкий. Если верить
кино, жизнь там страшная - гангстеры, ковбои, мексиканцы. Правда, как мужчины эти
ковбои даже довольно привлекательны. 0-ля-ля. Но в Нью-Йорке, говорят, опасно ходить
по улицам без револьвера.
Она вышла со мной в переднюю и поцеловала в обе щеки.
- Мы с вами хорошо проводили время. Не поминайте лихом.
Вот и конец моей повести. О Ларри я с тех пор ничего не слышал, да и не ожидал
услышать. Поскольку он обычно выполнял свои намерения, вполне возможно, что,
вернувшись в Америку, он поступил работать в гараж, а потом водил грузовик, пока не
узнал получше родную страну, из которой отлучался на такой долгий срок. А тогда он
вполне мог выполнить и свою фантастическую затею - стать шофером такси; правда, то
была всего лишь шальная мысль, в шутку брошенная на столик в ночном ресторане, но я
не слишком удивился бы, узнав, что он привел ее в исполнение; во всяком случае, садясь в
Нью-Йорке в такси, я всякий раз заглядывал в лицо шоферу - а не глянут ли на меня в
ответ глубоко посаженные глаза Ларри, с затаившейся в них улыбкой? Этого не
случилось. Началась война. В авиацию он уже не годился по возрасту, но, возможно, он
опять водит грузовик на родине или за морем, а возможно, работает на заводе. Мне
хочется думать, что в свободное время он пишет книгу, в которой пытается рассказать обо
всем, чему научила его жизнь и чем он хочет поделиться с другими, но, если такая книга и
начата, конца ей не видно. Время у него, впрочем, есть, ибо прожитые годы не оставили
на нем следа и он по-прежнему молод душой и телом.
Он не честолюбив, не гонится за славой; перспектива стать "деятелем" была бы ему
глубоко противна: возможно, он и не желает большего, чем жить той жизнью, какую
выбрал, и просто оставаться самим собой. Он слишком скромен, чтобы ставить себя комуто
в пример, но, возможно, надеется, что несколько мятущихся душ, привлеченных к нему,
как бабочки к свету свечи, разделят его веру в то, что подлинное удовлетворение может
дать только жизнь духа и еще что, следуя кротко и бескорыстно по пути к совершенству,
он будет тем самым служить людям не хуже, чем если бы писал книги или проповедовал
перед тысячными толпами.
Однако все это домыслы. Сам я "из праха земного"; я могу только восхищаться светлым
горением столь исключительного человека, но не могу поставить себя на его место и
проникнуть в тайники его души, что мне как будто удавалось иногда с людьми более
заурядными. Ларри, как и хотел, растворился - его поглотил тот бурный человеческий
конгломерат, то скопище людей, раздираемых противоречивыми интересами,
заблудившихся в мировом хаосе, тяготеющих к добру, внешне так уверенных в себе, а
внутренне таких растерянных, таких добрых и жестоких, доверчивых и опасливых, скупых
и великодушных, которое зовется населением Соединенных Штатов. Мне больше нечего о
нем сказать. Я понимаю, как это огорчительно, но что поделаешь. Однако, заканчивая эту
книгу с неприятным сознанием, что оставил читателей в неведении, и не зная, как
поправить дело, я оглянулся на свое длинное повествование в надежде найти хоть какойто
способ закончить его не столь огорчительно и, к величайшему своему изумлению,
убедился, что совершенно неумышленно написал не что иное, как историю со счастливой
развязкой. Ведь все мои персонажи, оказывается, обрели то, к чему стремились: Эллиот -
доступ в высокие сферы; Изабелла - прочное положение в культурном и деятельном
общественном кругу, подкрепленное солидным капиталом; Грэй - постоянное
прибыльное дело и к тому же контору, где проводит время от девяти до шести часов;
Сюзанна Рувье - уверенность в завтрашнем дне; Софи - смерть, а Ларри - счастье. И пусть
надменно брюзжат просвещенные критики; мы-то, читающая публика, все в глубине души
любим истории с хорошим концом, так что моя развязка, пожалуй, не так уж и
огорчительна.
Закладка в соц.сетях
