Жанр: Классика
Острие бритвы
... продал.
Завтрак кончился, нам подали кофе. Тот же официант подошел спросить, потребуется
ли ликер. Все отказались, только Грэй пожелал выпить рюмку коньяку. Когда бутылка
появилась, Эллиот ее проверил.
- Да, это я могу рекомендовать. Это вам не повредит.
- Может быть, и мсье выпьет рюмочку? - спросил официант.
- Увы, запрещено.
Эллиот рассказал ему, что у него плохо с почками, врач категорически потребовал,
чтобы он отказался от спиртного.
- Капля зубровки мсье не повредила бы. Для почек, я слышал, она даже полезна. Мы
только что получили партию из Польши.
- В самом деле? Она сейчас редко попадается. Ну-ка, покажите мне бутылку.
Пока официант, дородный, представительный мужчина с серебряной цепью на шее,
ходил за бутылкой, Эллиот объяснил нам, что это польская разновидность водки, но
гораздо более высокого качества.
- Мы, бывало, пили ее у Радзивиллов, когда я гостил у них во время охотничьего сезона.
Видели бы вы, как эти польские князья с ней расправлялись - стаканами пили, и ни в
одном глазу, даю слово. Голубая кровь, конечно, аристократы до кончиков ногтей. Софи,
вам нужно ее попробовать, и тебе тоже, Изабелла. Когда еще представится такой случай.
Бутылка появилась. Ларри, Софи и я не поддались искушению, но Изабелла выразила
желание попробовать. Я удивился - обычно она пила очень умеренно, а тут уже выпила
два коктейля и два-три стакана вина. Официант налил ей в рюмку бледно-зеленой
жидкости. Она понюхала.
- Ой, как пахнет чудесно!
- А что я говорил! - воскликнул Эллиот. - Там в нее добавляют какие-то травы, они и
дают этот тонкий букет. Пожалуй, выпью капельку, составлю тебе компанию. Один раз не
страшно.
- Вкус божественный, - сказала Изабелла. - В жизни не пила такой прелести.
Эллиот поднес рюмку к губам.
- Так и вспоминается прежнее время. Вы, молодежь, никогда не гостили у
Радзивиллов, вы не знаете, как люди жили. Совсем особенный стиль. Феодальный.
Ничего не стоило вообразить, что вернулся в средневековье. На станции вас встречала
карета шестеркой, с форейтором. За обедом за каждым стулом стоял ливрейный лакей.
Он еще долго расписывал роскошь и великолепие замка, блестящие вечера, которые
там задавали, и у меня закралось подозрение, разумеется недостойное, что все это -
результат сговора между Эллиотом и официантом, позволившего ему
поразглагольствовать об этой княжеской фамилии и о сборище польских аристократов, с
которыми он когда-то был на короткой ноге. Он говорил как заведенный - и вдруг
предложил:
- Еще рюмочку, Изабелла?
- Ох нет, боюсь. Но вкусно до невероятия. Я так рада, что узнала про эту зубровку.
Грэй, давай купим такой.
- Я распоряжусь, чтобы вам прислали несколько бутылок.
- Дядя Эллиот, неужели правда? - в упоении вскричала Изабелла. - Вы так нас балуете!
Грэй, ты попробуй обязательно. Она пахнет свежим сеном, весенними цветами, тмином и
лавандой, и вкус такой мягкий, нежащий, точно слушаешь музыку в лунную ночь.
Такие излияния были не в характере Изабеллы, она, очевидно, чуть-чуть опьянела. Мы
стали прощаться. Я пожал руку Софи.
- Когда же свадьба? - спросил я ее.
- Через полторы недели. Надеюсь, мы вас увидим?
- К сожалению, меня уже не будет в Париже. Я завтра уезжаю в Лондон.
Пока я прощался с остальными, Изабелла отвела Софи в сторонку и о чем-то с ней
пошепталась, а потом обратилась к Грэю:
- Да, знаешь, Грэй, я еще не домой. У Молинэ показывают моды, мы с Софи туда
заедем. Ей не мешает посмотреть последние модели.
- Я бы с удовольствием, - сказала Софи.
Мы расстались. Вечером я угостил обедом Сюзанну Рувье, а наутро отбыл в Англию.
Через две недели, как и было намечено, Эллиот приехал в отель "Кларидж", и вскоре
после этого я к нему заглянул. Он уже заказал несколько костюмов и с излишними, на
мой взгляд, подробностями стал мне объяснять, какие выбрал фасоны и ткани и почему.
Когда я наконец смог вставить слово, я спросил его, как прошла свадьба.
- Никак не прошла, - ответил он мрачно.
- То есть?..
- За три дня до назначенного срока Софи исчезла. Ларри всюду ее искал.
- Но это просто невероятно! Они что, поссорились?
- Ничего подобного. Все уже было готово. Я обещал быть посаженым отцом. Сразу
после венчания они должны были уехать Восточным экспрессом. Если хотите знать мое
мнение, Ларри счастливо отделался.
Я понял, что Изабелла рассказала ему все про Софи.
- Что же все-таки произошло? - спросил я.
- Ну так вот, вы помните тот день, когда мы были вашими гостями в "Рице". Оттуда
Изабелла повезла ее к Молинэ. Вы помните, как Софи была одета? Ужас какой-то, а не
платье. Вы плечи заметили? Это верный признак того, хорошо ли сшито платье - как оно
сидит в плечах. Конечно, цены у Молинэ были для нее, бедняжки, недоступны, и
Изабелла, вы же знаете, какая она щедрая, да к тому же они знали друг друга с детства,
сказала, что подарит ей платье, чтобы она хоть венчаться могла в чем-то приличном. Она,
конечно, возрадовалась. Ну, короче говоря, в один прекрасный день Изабелла просила ее
заехать к ней в три часа, чтобы им вместе отправиться на последнюю примерку. Софи
явилась вовремя, но, как на грех, Изабелле пришлось вести одну из девочек к дантисту,
так что домой она вернулась только в пятом часу, а Софи к тому времени уже ушла.
Изабелла подумала, что Софи надоело ждать и она поехала к Молинэ одна, она бросилась
туда, но Софи туда не приезжала. Тогда она вернулась домой. В тот день Софи с Ларри
должны были у нее обедать. Ларри пришел вовремя, и Изабелла первым делом спросила
его, где Софи.
Он очень удивился, позвонил ей домой, но никто не ответил. Он сказал, что съездит за
ней. Изабелла и Грэй долго ждали их с обедом, но ни он, ни она не явились, и они
пообедали вдвоем. Вы, конечно, знаете, какую жизнь вела Софи до того, как вы встретили
ее на улице Лапп, очень, кстати сказать, неудачная это была затея с вашей стороны
повезти их туда. Так вот, Ларри всю ночь рыскал по разным притонам, где она тогда
бывала, но нигде ее не нашел. Время от времени он заглядывал к ней на дом, но
консьержка говорила: нет, не была. Он три дня ее разыскивал. Как в воду канула. А на
четвертый день опять пошел к ней на дом, и консьержка сказала, что она приезжала,
уложила чемодан и уехала в такси.
- Как Ларри, совсем был сражен?
- Я его не видел. Изабелла говорит, что в общем да.
- И она так и не написала, не дала о себе знать?
- Нет.
Я задумался.
- Как вы это объясняете? - спросил я.
- Дорогой мой, точно так же, как и вы. Не выдержала; опять сорвалась с цепи.
Это-то было ясно, и все-таки как-то загадочно. Почему она выбрала для бегства
именно этот день?
- Как смотрит на все это Изабелла?
- Конечно, ей жаль, но она умница, по ее словам, она всегда считала, что для Ларри
жениться на такой женщине было бы страшным несчастьем.
- А Ларри?
- Она к нему очень добра. Говорит, что с ним трудно, потому что он не желает
обсуждать эту тему. Ничего, он это переживет; Изабелла говорит, что он никогда не был
влюблен в Софи. Он только потому хотел на ней жениться, что видел в этом какое-то
рыцарство.
Я представил себе, как мужественно Изабелла переносит поворот событий, безусловно
доставивший ей величайшее удовлетворение. Я не сомневался, что при следующей нашей
встрече она мне скажет, что с самого начала знала, чем это кончится.
Но следующая наша встреча состоялась без малого через год. К тому времени я мог бы
ей рассказать о Софи такое, что заставило бы ее задуматься, но обстоятельства сложились
так, что у меня не было охоты рассказывать. В Лондоне я пробыл почти до Рождества, а
потом меня потянуло домой, и по пути на Ривьеру я не стал останавливаться в Париже. Я
засел за новую книгу и несколько месяцев прожил в полном уединении. Изредка я
видался с Эллиотом. Здоровье его явно ухудшалось, и меня огорчало, что он упорствует и
не хочет отказаться от светской жизни. А он обижался на меня, потому что я не ездил за
тридцать миль на его приемы. Я хотел сидеть дома и работать, а он уверял, что я
загордился.
- Сезон выдался просто блестящий, - говорил он мне. - Запереться в четырех стенах и
пропускать все самое интересное - да это просто преступление. И почему вы решили
поселиться в наименее фешенебельной части Ривьеры - этого я никогда не пойму,
проживи я хоть до ста лет.
Бедный, глупый Эллиот, было ясно как день, что до такого возраста ему нипочем не
дожить.
К июню я вчерне закончил роман и разрешил себе отпуск. Упаковав небольшой
чемодан, я сел на яхту, с которой мы летом купались в бухте Де Фосс, и поплыл вдоль
берега в сторону Марселя. Бриз дул слабый, с перерывами, и мы почти все время шли на
моторе. Одну ночь простояли в Каннах, другую в Сент-Максиме, третью в Санари и так
добрались до Тулона. К этому порту я всегда питал особую симпатию. Корабли
французского военного флота придают ему вид и романтический, и веселый, по его
старым улицам я готов бродить без конца. Я могу часами слоняться по набережной, глядя,
как матросы, отпущенные на берег, разгуливают парами или со своими девушками, как
фланируют штатские, точно у них только и дела, что греться на солнышке. Благодаря
множеству кораблей и мелких суденышек, развозящих народ во все концы громадной
гавани, Тулон кажется конечным пунктом, где сходятся дороги со всего света, и, сидя в
кафе, ослепленный сверканием моря и неба, уносишься на крыльях воображения в самые
дальние уголки земли. Пристаешь на баркасе к коралловой отмели с бахромой из
кокосовых пальм где-то в Тихом океане; сходишь по трапу на пристань в Рангуне, где тебя
ждет рикша; смотришь с верхней палубы вниз на крикливую, жестикулирующую толпу
негров, пока твой пароход швартуется у мола в Порт-о-Пренсе.
Мы прибыли в Тулон незадолго до полудня, и часа в три дня я сошел на берег и не
спеша зашагал по набережной, разглядывая товары в витринах, людей, попадающихся
навстречу, и людей, сидящих под навесами кафе и кабачков. Вдруг я увидел Софи, и в тот
же миг она увидела меня. Она улыбнулась и поздоровалась. Я остановился и пожал ей
руку. Она сидела одна за столиком, а перед ней стоял пустой стакан.
- Присаживайтесь, выпьем, - сказала она.
- Я угощаю, - ответил я, опускаясь на стул.
На ней была полосатая, синяя с белым фуфайка французских матросов, ярко-красные
брючки и босоножки, из которых выглядывали накрашенные ногти больших пальцев.
Волосы на непокрытой голове, коротко остриженные и завитые, были цвета золота,
такого бледного, что казались скорее серебряными. Намазана она была так же густо, как в
тот вечер, когда мы увидели ее на улице Лапп. Судя по блюдечкам на столе, она успела
пропустить не один стаканчик, но была трезва. И как будто рада меня видеть.
- Как они там все в Париже? - спросила она.
- Да, кажется, ничего. Я их не видел с того дня, когда мы вместе завтракали в "Рице".
Она выпустила через нос целое облако дыма и рассмеялась.
- Я так и не вышла за Ларри.
- Я знаю. А почему?
- Милый мой, когда дошло до дела, я решила - нет, спасибо, не стану я разыгрывать
Магдалину с таким Иисусом Христом.
- Почему вы передумали в последнюю минуту?
Она поглядела на меня с насмешкой. Задорно вскинутая голова, плоская грудь и узкие
бедра, да еще этот костюм - ни дать ни взять порочный мальчишка; но надо признать, что
сейчас она была куда привлекательнее, чем в том унылом красном платье с
провинциальной претензией на шик, в котором я видел ее в последний раз. Лицо и шея у
нее сильно загорели, и, хотя на коричневой коже румяна и наведенные черные брови
выглядели особенно нагло, весь ее облик, хоть и крайне вульгарный, не лишен был
известной соблазнительности.
- Рассказать?
Я кивнул. Гарсон принес мне пива, ей - бренди с зельтерской. Она закурила от окурка
предыдущей сигареты.
- Я три месяца капли в рот не брала. И не курила. - Она заметила мой удивленный
взгляд и рассмеялась. - Я не про сигареты. Про опиум. Чувствовала себя ужасно. Когда
оставалась одна, кричала на крик. И все повторяю, бывало: "Не выдержу я этого, не
выдержу". Когда Ларри был со мной, было еще терпимо, но без него это был сущий ад.
Я смотрел на нее, а когда она упомянула про опиум, вгляделся внимательнее и заметил
суженные зрачки - признак того, что теперь-то она опиум курит. Глаза ее светились
зеленым блеском.
- Изабелла заказала мне подвенечное платье. Интересно, что-то с ним сталось.
Очаровательное было платье. Мы сговорились, что я за ней зайду и мы поедем к Молинэ.
Что говорить, в тряпках она толк знает. Ну, пришла я к ней, а ее слуга говорит, что она
повела Джоун к зубному врачу и просила передать, что скоро вернется. Я прошла в
гостиную. Там еще не было убрано после кофе, и я спросила этого лакея, нельзя ли
выпить чашечку. Я одним только кофе тогда и спасалась. Он сказал, что сейчас принесет,
и унес пустые чашки и кофейник. А на подносе осталась бутылка. Я посмотрела на нее,
оказалось - то самое польское зелье, о котором вы все толковали в "Рице".
- Зубровка. Да, помню. Эллиот обещал прислать ее Изабелле.
- Вы все тогда ахали, какой у нее аромат, и мне стало любопытно. Я вытащила пробку и
понюхала. И верно, запах первый сорт. Я закурила. Тут вернулся лакей с кофе. Кофе тоже
был хорош. Столько болтают про французский кофе, ну и пусть себе пьют на здоровье,
мне подавай американский. Единственное, без чего я здесь скучаю. Но у Изабеллы кофе
был недурен, я выпила чашку и сразу взбодрилась. Ну, сижу и смотрю на бутылку.
Искушение было страшное, но я решила - к черту, не буду о ней думать, и опять закурила.
Я думала, Изабелла вот-вот вернется, но она все не шла; я стала нервничать - терпеть не
могу ждать, а в комнате и почитать было нечего. Я ходила из угла в угол, рассматривала
картины, а проклятая бутылка так и стоит перед глазами. Тогда я подумала - налью в
рюмку и погляжу. У нее цвет был такой красивый.
- Бледно-зеленый.
- Вот-вот. Забавно, у нее цвет точно такой, как запах. Такой цвет иногда бывает в
сердцевинке белой розы. Мне захотелось проверить: а вкус у нее тоже такой? Одна капля
ведь не повредит, я хотела только пригубить, и вдруг услышала какой-то шум, подумала,
что это Изабелла, и опрокинула всю рюмку, со страха, что она меня застукает. Но это
оказалась не она. Ох, и как же мне хорошо стало! Ни разу так не было с тех пор, как я
зареклась пить. Почувствовала, что я живая. Если б Изабелла тогда пришла, я сейчас,
наверно, была бы замужем за Ларри. Интересно, что бы из этого получилось.
- А она не пришла?
- Нет. Я на нее страшно разозлилась. Заставляет меня ждать, да за кого она меня
принимает? Смотрю - рюмка опять полная: наверно, я сама и налила, но, честное слово,
не заметила когда. Не выливать же ее было обратно, ну, я ее и проглотила. Что и говорить,
вкус замечательный. Я точно воскресла. Хотелось смеяться. Я три месяца так себя не
чувствовала. Помните, тот старичок рассказывал, что видел, как в Польше ее стаканами
хлещут и не пьянеют? Ну, я и подумала, неужели же я хуже какого-то польского сукина
сына, и если уж платиться, так было бы за что, выплеснула остатки кофе в камин, а чашку
налила до краев. Еще говорят о каком-то нектаре - подумаешь, невидаль. Дальше я не
очень помню, что было, но, когда я спохватилась, в бутылке оставалось на самом
донышке. Тут я подумала, что надо смываться, пока Изабеллы нет. Она чуть меня не
поймала. Только я вышла на площадку, слышу внизу голос Джоун. Я взлетела вверх по
лестнице, переждала, пока они вошли в квартиру, а тогда опрометью скатилась вниз - ив
такси. Велела шоферу гнать во всю мочь, а когда он спросил куда, расхохоталась ему в
физиономию. Настроение у меня было - море по колено.
- И вы вернулись к себе домой? - спросил я, хотя знал ответ заранее.
- Вы что ж, думаете, я совсем уж спятила? Я же знала, что Ларри будет меня искать. Я
ни в одно из своих любимых местечек не решилась толкнуться, поехала к Хакиму. Там-то,
думаю, Ларри меня не найдет. И покурить хотелось.
- А что такое Хаким?
- Хаким - он алжирец и всегда может достать опиум, если есть чем заплатить. Он вам
что угодно добудет - мальчика, мужчину, женщину, негра. У него всегда полдюжины
алжирцев к услугам. Я провела там три дня. Не знаю уж, скольких мужчин перепробовала.
- Она захихикала. - Всех цветов, размеров и видов. Наверстала, можно сказать, потерянное
время. Но, понимаете, мне было страшно. В Париже я не чувствовала себя в безопасности,
боялась, как бы Ларри меня не нашел, да и деньги у меня почти все вышли, ведь этим
подонкам надо платить, чтобы с тобой легли. Ну, я оттуда выбралась, заехала к себе на
квартиру, сунула консьержке сто франков и велела, если меня будут спрашивать,
говорить, что уехала. Уложила вещи и в тот же вечер укатила поездом в Тулон. Только
здесь и вздохнула свободно.
- И с тех пор все время здесь?
- Ага, и здесь останусь. Опиума - завались, его матросы привозят с Востока, и он здесь
хороший, не то дерьмо, что продают в Париже. У меня комната в гостинице. "Флот и
торговля", знаете? Там, если вечером зайти, все коридоры им пропахли. - Она
сладострастно потянула носом. - Приторный такой запах, едкий, сразу понятно, что во
всех номерах курят, и так делается уютно. И води к себе кого хочешь. В пять часов утра
стучат в дверь, чтобы морячки, кому нужно на корабль, не опоздали, так что и эта забота с
тебя снята. - И вдруг, без перехода: - Я видела вашу книгу в магазине здесь, на
набережной. Знай я, что вас увижу, я бы ее купила и дала вам надписать.
Я и сам, проходя мимо книжного магазина, приметил в витрине среди других новинок
недавно вышедший перевод одного из моих романов.
- Едва ли это было бы вам интересно, - сказал я.
- Почему это вы так решили? Я ведь умею читать.
- И писать, кажется, тоже?
Она глянула на меня и рассмеялась.
- Да, девчонкой писала стихи. Дрянь, наверно, была ужасная, но мне казалось очень
красиво. Вам небось Ларри рассказал. - Она примолкла. - Жизнь-то, как ни посмотри,
паршивая штука, но, уж если есть в ней капля радости, последним идиотом надо быть,
чтобы ею не пользоваться. - Она вызывающе вскинула голову. - Так надпишете книгу,
если я куплю?
- Я завтра уезжаю. Если вам в самом деле хочется, я занесу вам экземпляр в гостиницу.
- Чего же лучше.
В это время к причалу подошел военный катер, и с него хлынула на берег толпа
матросов. Софи окинула их взглядом.
- А вон и мой дружок. - Она помахала кому-то. - Можете поставить ему стаканчик, а
потом катитесь. Он у меня корсиканец, ревнив до черта.
Молодой человек двинулся в нашу сторону, остановился было, увидев меня, но в ответ
на приглашающий жест подошел к нашему столику. Он был высокий, смуглый, гладко
выбритый, с великолепными темными глазами, орлиным носом и иссиня-черными
волнистыми волосами. На вид лет двадцати, не больше. Софи представила меня как
американца, друга ее детства.
- Глуп как пробка, но красив, - сказала она мне.
- Вас, я вижу, привлекает бандитский тип.
- Это вы правильно подметили.
- Смотрите, как бы вам в один прекрасный день не перерезали горло.
- Очень может быть. - Она ухмыльнулась. - Что ж, туда и дорога.
- А нельзя ли по-французски? - резко сказал матрос.
Софи обратила на него взгляд, в котором сквозила насмешка.
По-французски она говорила свободно и бойко, с сильным американским акцентом,
придававшим непристойностям, которыми она уснащала свою речь, неотразимо комичное
звучание.
- Я ему сказала, что ты очень красивый, а сказала по-английски, щадя твою
скромность. - Она повернулась ко мне. - И он очень сильный. Мускулы как у боксера.
Пощупайте.
Ее лесть мгновенно растопила угрюмость матроса, и он со снисходительной улыбкой
напружил руку, так что бицепсы вздулись огромными желваками.
- Пощупайте, - сказал он. - Валяйте, щупайте.
Я послушался и выразил восхищение, которого от меня ожидали. Мы еще поболтали
немного, потом я расплатился и встал.
- Мне пора.
- Приятная была встреча. Не забудьте про книжку.
- Не забуду.
Я пожал им обоим руки и пошел прочь. По дороге купил свой роман и надписал на нем
имя Софи и свое. Потом, поскольку ничего лучшего не пришло мне в голову, приписал
первую строку прелестного стихотворения Ронсара, вошедшего во все антологии:
"Mignonne, allons voir si la rose..."
Я занес книгу в гостиницу. Она стояла на набережной, и я не раз там останавливался.
Когда на заре вас будит рожок, сзывающий матросов обратно на корабли, солнце
поднимается из мглы над водной гладью гавани и суда, окутанные перламутровой
дымкой, кажутся призраками. На следующий день мы отплыли в Касси, где я закупил
вина, потом в Марсель, где нужно было забрать давно заказанный новый парус. Неделю
спустя я был дома.
Меня ждала записка от Жозефа, лакея Эллиота, с известием, что Эллиот заболел и
хотел бы меня повидать, так что на другой день я поехал в Антиб. Прежде чем провести
меня наверх в спальню, Жозеф рассказал мне, что у Эллиота был приступ уремии и врач
считает его состояние тяжелым. На этот раз приступ прошел и ему лучше, но почки у него
серьезно поражены и полное выздоровление невозможно. Жозеф состоял при Эллиоте
сорок лет и был ему верным слугой, но, хотя говорил он печально, в его манере явно
чувствовалось удовольствие, что свойственно многим слугам, когда в доме стрясется беда.
- Ce pauvre monsieur , - вздохнул он. - Конечно, у него были странности, но человек он
был хороший. Рано ли, поздно ли, все умрем.
Послушать его, так Эллиот был уже при последнем издыхании.
- Я уверен, что он обеспечил ваше будущее, Жозеф, - сказал я сердито.
- Будем надеяться, - отозвался он скорбно.
Эллиот, к моему удивлению, выглядел молодцом. Он был бледен, очень постарел, но
держался бодро. Побритый, аккуратно причесанный, он лежал в голубой шелковой
пижаме, на кармашке которой была вышита его монограмма с графской короной. Та же
монограмма, только крупнее, украшала уголок отвернутой на одеяло простыни.
Я справился о его самочувствии.
- Все прекрасно, - ответил он весело. - Временное недомогание, и больше ничего.
Через несколько дней буду на ногах. В субботу у меня завтракает великий князь
Димитрий, и я сказал моему доктору, чтобы к этому дню вылечил меня непременно.
Я провел у него полчаса и, уходя, просил Жозефа дать мне знать, если ему станет хуже.
А через неделю, приехав на завтрак к одним из своих соседей, ахнул от изумления, застав
его там среди других гостей. В полном параде он выглядел как живой труп.
- Не следовало бы вам выезжать, Эллиот, - сказал я.
- Глупости, милейший. Фрида пригласила принцессу Матильду, не мог же я ее
подвести. Я ведь общался с итальянской королевской семьей много лет, с тех самых пор,
как покойная Луиза была посланницей в Риме.
Я не знал, восхищаться ли его неукротимым духом или грустить о том, что в свои годы,
настигнутый смертельной болезнью, он все еще одержим страстью к высшему свету.
Никто бы и не подумал, что он болен. Как умирающий актер, загримировавшись и выйдя
на сцену, забывает на время про свои схватки и боли, так Эллиот играл свою роль
царедворца с привычной уверенностью. Он был бесконечно учтив, оказывал кому следует
внимание, граничащее с лестью, злословил, по своему обыкновению, лукаво и беззлобно.
Никогда еще, кажется, его светские таланты не проявлялись с таким блеском. Когда ее
королевское высочество отбыла (а надо было видеть, как грациозно Эллиот ей
поклонился, сочетая в этом поклоне почтение к ее высокому рангу и стариковское
любование красивой женщиной), я не удивился, услышав, как хозяйка дома сказала ему,
что он, как всегда, был душой общества.
Через несколько дней он опять слег, и врач запретил ему выходить из комнаты. Эллиот
негодовал.
- Надо же было этому случиться именно теперь! Такого блестящего сезона давно не
было.
И он долго перечислял мне важных персон, проводивших то лето на Ривьере.
Я навещал его раза два в неделю. Иногда он был в постели, иногда лежал в шезлонге,
облаченный в роскошный халат. Этих халатов у него, как видно, был неистощимый запас -
я ни разу не видел его в одном и том же. Однажды, уже в начале августа, он показался мне
необычно молчаливым. Жозеф, открывая мне дверь, сказал, что ему как будто получше, и
его вялость меня удивила. Я попробовал развлечь его какими-то местными сплетнями, но
он не проявил к ним интереса. Брови его были озабоченно сдвинуты, выражение лица
хмурое.
- Вы будете на рауте у Эдны Новемали? - спросил он неожиданно.
- Нет, конечно.
- Она вас пригласила?
- Она всю Ривьеру пригласила.
Принцесса Новемали была сказочно богатая американка, вышедшая замуж за
итальянского принца, притом не рядового князя, каких в Италии пруд пруди, а главу
знатного рода, потомка кондотьера, в шестнадцатом веке отхватившего себе целое
княжество. Она была вдова, лет шестидесяти, и, когда фашистское правительство
замахнулось на слишком большую, по ее мнению, долю ее американских доходов, уехала
из Италии и построила себе возле Канн на прекрасном участке земли флорентийскую
виллу. Мрамор для облицовки стен в огромных гостиных она вывезла из Италии,
художников для росписи потолков тоже выписала из-за границы. Ее картины и статуи все
были высшего качества, обстановка так безупречна, что это вынужден был признать даже
Эллиот, не любитель итальянской мебели. Сад был очарователен, а бассейн для плавания,
должно быть, обошелся в целое состояние. Дом ее вечно был полон гостей, за стол редко
когда садилось меньше двадцати человек. Теперь она задумала устроить маскарад в ночь
августовского полнолуния, и, хотя до него оставалось еще три недели, на Ривьере только и
было разговоров что об этом празднестве. Будет фейерверк, из Парижа приедет
негритянский оркестр. Монархи в изгнании с завистливым восхищением сообщали друг
другу, что она истратит на этот вечер больше денег, чем они могут позволить себе
прожить за год.
Они говорили: "Это по-царски".
Они говорили: "Это безумие".
Они говорили: "Это безвкусица".
- Какой у вас будет костюм? - спросил меня Эллиот.
- Я же сказал вам, Эллиот, я не поеду. Не собираюсь я в мои годы нацеплять на себя
м
...Закладка в соц.сетях
