Жанр: Классика
Острие бритвы
...е в состоянии верить в
него так же безоговорочно, как верят на Востоке. У них эта вера вошла в плоть и кровь. У
нас вместо нее может быть только личное мнение. Я, например, и верю в него, и не верю.
Он помолчал, подперев рукой опущенную голову. Потом выпрямился.
- Хочу вам рассказать, какое у меня однажды было странное переживание. Как-то
ночью в моей маленькой комнате в ашраме я упражнялся в размышлении, как меня учили
тамошние друзья. Я зажег свечу и постарался сосредоточить на ней внимание и через
некоторое время совершенно отчетливо увидел сквозь пламя длинную череду фигур.
Первой была пожилая дама в кружевном чепце, с седыми локончиками, свисавшими на
уши. На ней был узкий черный корсаж и черная шелковая юбка, вся в оборках, - так,
кажется, женщины одевались в семидесятых годах, и стояла она ко мне лицом, в
грациозной, застенчивой позе, опустив по бокам руки ладонями вперед. На ее увядшем
лице было прелестное выражение доброты и мягкости. Чуть позади нее, но в профиль ко
мне, стоял высокий тощий еврей, горбоносый и толстогубый, в желтом кафтане, с желтой
ермолкой на густых черных волосах. У него был вид ученого, на лице печать
фанатического аскетизма. Позади него, опять лицом ко мне, и видный яснее всех -
протяни руку и тронешь - находился молодой мужчина с веселым румяным лицом, без
всякого сомнения англичанин шестнадцатого столетия. Он стоял крепко, слегка расставив
ноги, - этакий дерзкий, бесшабашный гуляка. За ним маячила еще бесконечная вереница
фигур, как очередь перед кинематографом, но они были как в тумане, разглядеть их я не
мог. Я видел только смутные очертания, да какое-то движение проходило по ним волнами
- так пшеница колышется под летним ветром. Не знаю, сколько это длилось - минуту, или
пять, или десять, - потом они постепенно растаяли в ночном мраке, и ничего не осталось,
только ровное пламя свечи.
Ларри усмехнулся.
- Можно, конечно, предположить, что я задремал и видел сон. Или, сосредоточив все
мысли на этом маленьком огоньке, впал в какое-то гипнотическое состояние, и эти три
фигуры, которые я видел так же ясно, как вижу вас, были забытыми картинами,
сохранившимися у меня в подсознании. А может быть, это был я сам в прошлых
воплощениях. Может быть, не так давно я был пожилой дамой в Новой Англии, а до этого
- левантинцем-евреем, а еще раньше, вскоре после того как Себастьян Кабот отплыл из
Бристоля, - щеголем при дворе Генриха, принца Уэльского.
- А что сталось с вашим приятелем из багряного города?
- Два года спустя я оказался на юге, в городке под названием Мадура. Вечером в храме
кто-то тронул меня за плечо. Я оглянулся и увидел бородатого человека с длинными
черными волосами, в одних трусах, с посохом и миской для подаяния, как ходят там
святые люди. Я только тогда узнал его, когда он заговорил. Это был мой приятель. От
удивления я онемел. Он спросил меня, что я делал с тех пор, как мы не виделись, и я
ответил, спросил, куда я направляюсь, я ответил, что в Траванкур, тогда он сказал, чтобы
я отыскал там Шри Ганешу. "Он вам даст то, чего вы ищете". Я просил рассказать мне о
нем, но он улыбнулся и ответил, что когда я его увижу, то сам узнаю о нем все, что мне
положено знать. Я успел оправиться от удивления и, в свою очередь, спросил, что он
делает в Мадуре. Он сказал, что совершает паломничество - обходит пешком святые места
Индии. Я спросил, как он питается и где ночует. Он сказал, что, когда ему предлагают
приют, спит на галерее, а то под деревом или в ограде храма; а что до еды - если
предлагают поесть - не отказывается, а нет - обходится без обеда. Я посмотрел на него
повнимательнее и сказал: "А вы похудели". Он, смеясь, заявил, что это полезно для
здоровья. Потом он простился со мной - забавно было услышать из уст этого нищего в
набедренной повязке: "Пока, старина" - и прошел в ту часть храма, куда мне не
полагалось входить.
Из Мадуры я уехал не сразу. Тамошний храм, кажется, единственный в Индии, по
которому белый человек может свободно расхаживать, лишь бы он не входил в святилище.
К ночи там собиралось множество народу: мужчин, женщин, детей. Мужчины - голые по
пояс, в одних дхоти, лоб, а часто и грудь и руки густо намазаны белой золой от
сожженного коровьего навоза. Они склонялись ниц то у одного священного места, то у
другого, а иные лежали ничком на земле в ритуальной позе самоуничижения. Они
молились, читали священные стихи, перекликались, здоровались, ссорились, затевали
ожесточенные споры. Гам стоял несусветный, а между тем каким-то непонятным образом
там ощущалось присутствие живого Бога.
Проходишь длинными залами между изукрашенных скульптурой колонн, и у подножия
каждой колонны сидит нищенствующий праведник, перед каждым миска для подаяния
или маленькая циновка, на которую верующие изредка бросают медяк. Одни одеты,
другие почти голые. Одни провожают тебя пустым взглядом; другие читают про себя или
вслух, точно мимо них и не снуют эти толпы. Я искал среди них моего приятеля, но
больше ни разу его не встретил. Наверное, он уже продолжил путь к своей цели.
- Какая же это была цель?
- Освободиться от уз нового рождения. По учению веданты, сущность человека,
которую они называют "Атман", а мы называем душой, отлична от тела и его чувств,
отлична от рассудка и разума; она не есть часть Абсолюта, поскольку Абсолют, будучи
бесконечным, не имеет частей; она и есть Абсолют. Она не сотворена, она существовала
всегда, и когда она наконец сбросит семь покрывал невежества, то возвратится в
бесконечность, из которой пришла. Она - как капля воды, что поднялась из моря и
дождем упала в лужицу, а потом стекла в ручеек, пробралась в узкую речку, потом в
мощный поток, бегущий по горным ущельям и широким равнинам, отклоняясь то вправо,
то влево, встречая на пути и каменные завалы, и упавшие деревья, и наконец
вливающийся в бескрайнее море, из которого поднялась.
- Но к тому времени, когда эта бедная капля опять сольется с морем, она наверняка
потеряет свою индивидуальность.
Ларри усмехнулся.
- Вам ведь хочется пососать кусок сахара, а не превратиться в сахар. Что такое
индивидуальность, как не проявление нашего эгоизма? Пока душа не избавится от него,
она не может слиться с Абсолютом.
- Вы очень бойко толкуете об Абсолюте, Ларри, и слово это звучит внушительно. Но
что оно, по-вашему, означает?
- Реальность. Что она такое - этого нельзя сказать. Можно только сказать, чем она не
является. Она необъяснима. Индусы называют ее "Брахманом". Она нигде и везде. Она все
подразумевает, и все от нее зависит. Это не человек, не вещь, не первопричина. У нее нет
никаких свойств. Она за пределами неизменности и перемены, целое и часть, конечное и
бесконечное. Она вечна, потому что ее законченность и совершенство не имеют
отношения к времени. Она - истина и свобода.
"Ну и ну!" - сказал я про себя, а вслух спросил:
- Но как может страждущее человечество находить прибежище в чисто умозрительной
концепции? Людям всегда требовался личный Бог, к которому в тяжелую минуту можно
обратиться за утешением и поддержкой.
- Возможно, когда-нибудь в далеком будущем люди станут умнее и поймут, что искать
утешения и поддержки нужно в собственной душе. Мне лично представляется, что
потребность молиться - это всего лишь пережиток древней памяти о жестоких богах,
которых нужно было умилостивить. Я думаю, что Бог либо внутри меня, либо нигде. А
если так, кому или чему мне молиться? Самому себе? Люди пребывают на разных уровнях
духовного развития, и в Индии, например, воображение создало проявления Абсолюта,
известные как Брахма, Вишну, Шива и еще под множеством имен. Абсолют - в Ишваре,
создателе и правителе мира, и в смиренном фетише, которому крестьянин на своем
выжженном солнцем клочке земли приносит в жертву цветок. Бесчисленные индийские
боги - это всего лишь образы, облегчающие понимание той истины, что "я" человека и
высшее "я" - одно. Я задумчиво поглядел на Ларри.
- Хотел бы я знать, почему вас потянуло к этой суровой вере?
- Думаю, что могу вам объяснить. Мне всегда казалось немного смешным, что
основатели той или иной религии ставили человеку условие: веруй в меня, иначе не
спасешься. Словно без веры со стороны они сами не могли в себя уверовать. Прямо как те
древние языческие боги, которые худели и бледнели, если люди не поддерживали их силы
жертвоприношениями. Веданта не предлагает вам что-либо принимать на веру; она
только требует от вас страстного желания познать Реальность; она утверждает, что вы
можете познать Бога так же, как можете познать радость или боль. И сейчас в Индии есть
люди, может быть сотни людей, которые убеждены, что они этого достигли. Меня
особенно пленяет мысль, что постигнуть Реальность можно с помощью знания. В более
поздние эпохи индийские мудрецы, снисходя к человеческой слабости, допускали, что
спасения можно достигнуть также через любовь и добрые дела, но они никогда не
отрицали, что самый достойный, хоть и самый трудный путь - это путь познания, потому
что орудие его - самое драгоценное, чем обладает человек, - разум.
Здесь я должен прервать свой рассказ и пояснить, что я не пытаюсь сколько-нибудь
последовательно описать философскую систему, известную под названием "веданта". Для
этого мне недостает знаний, да если б я ими и располагал, такое описание было бы здесь
не у места. Разговор наш продолжался долго, и Ларри наговорил гораздо больше, чем я
счел возможным воспроизвести, - ведь я как-никак пишу не научный трактат, а роман.
Для меня главное - Ларри. Я и вообще-то коснулся этого сложного предмета только
потому, что, если б я не упомянул хотя бы вкратце о раздумьях Ларри и о его
необычайных переживаниях, вызванных, возможно, этими раздумьями, очень уж
неправдоподобной показалась бы та линия поведения, которую он избрал и о которой
читателю скоро станет известно. Мне до крайности обидно, что я не в силах дать хотя бы
отдаленное представление о его чудесном голосе, придававшем убедительность даже
самым пустячным его замечаниям, или о смене выражений на его лице, исполненном то
важности, то легкой веселости, то задумчивом, то лукавом, - сопровождавшей его рассказ,
как журчание рояля, когда скрипка выпевает тему за темой. Он говорил о серьезных
вещах, но говорил просто, непринужденно, немного, пожалуй, застенчиво, но не более
книжно, чем если бы речь шла о погоде и видах на урожай. Если у читателя создалось
впечатление, что в его манере было нечто наставительное, то в этом повинен я.
Скромность его была столь же очевидна, как его искренность.
В кафе остались считанные посетители. Кутилы давно удалились. Печальные создания,
промышляющие любовью, расползлись по своим убогим жилищам. Заглянул усталый
мужчина и выпил стакан пива с бутербродом; еще один, шатаясь, как в полусне, заказал
чашку кофе. Мелкие служащие. Первый отработал ночную смену и идет домой спать.
Второму, поднятому звонком будильника, еще предстоит томительно длинный рабочий
день. Мне в жизни довелось побывать в разного рода диковинных ситуациях. Не раз я был
на волосок от смерти. Не раз соприкасался с романтикой и понимал это. Я проехал
верхом через Центральную Азию, по тому пути, которым Марко Поло пробирался в
сказочную страну Китай; я пил из стакана русский чай в чопорной петроградской
гостиной, и низенький господин в черной визитке и полосатых брюках занимал меня
разговором о том, как он убил некоего великого князя; я сидел в зале богатого дома в
Вестминстере и слушал безмятежно певучее трио Гайдна, а за окном рвались немецкие
бомбы. Но в такой диковинной ситуации мне еще, кажется, не доводилось оказаться; час
за часом я сидел на красном плюшевом диванчике в парижском ночном ресторане, а
Ларри говорил о Боге и вечности, об Абсолюте и медлительном колесе бесконечного
становления.
Ларри уже несколько минут как умолк, торопить его не хотелось, и я ждал. Но вот он
подарил меня короткой дружеской улыбкой, словно вдруг вспомнил о моем присутствии.
- Приехав в Траванкур, я обнаружил, что мог и не наводить заранее справок о Шри
Ганеше. Там все его знали. Много лет он прожил в пещере в горах, а потом его уговорили
спуститься в долину, где какой-то добрый человек подарил ему участок земли и построил
для него глинобитный домик. От Тривандрума, столицы княжества, путь туда неблизкий,
я ехал целый день, сперва поездом, потом на волах, пока добрался до его ашрама. У входа
стоял какой-то молодой человек, я спросил его, можно ли мне увидеть йога. У меня была
с собой корзина фруктов - традиционное приношение. Через несколько минут молодой
человек вернулся и провел меня в длинное помещение с окнами во всех стенах. В одном
углу, на возвышении, застланном тигровой шкурой, сидел в позе размышления Шри
Ганеша. "Я тебя давно жду", - сказал он. Я удивился, но решил, что ему говорил про меня
мой приятель. Однако, когда я назвал его, Шри Ганеша покачал головой. Я преподнес ему
фрукты, и он велел молодому человеку их унести. Мы остались одни, он молча смотрел на
меня. Не знаю, сколько длилось это молчание. Наверно, с полчаса. Я вам уже описывал
его внешность; но я не сказал, какая от него исходила необычайная безмятежность,
доброта, покой, отрешенность. Я после своего путешествия весь взмок и устал, но тут
постепенно ощутил удивительное отдохновение. Он еще молчал, а я уже был уверен, что
именно этот человек мне нужен.
- Он говорил по-английски? - спросил я.
- Нет, но мне, вы знаете, языки даются легко, и на юге я уже успел нахвататься
тамильского, так что много понимал и сам мог объясниться. Наконец он заговорил:
"Зачем ты сюда пришел?"
Я стал рассказывать, как попал в Индию и чем занимался три года, как ходил от одного
святого человека к другому, будучи наслышан о их мудрости и праведности, и ни один не
дал мне того, что я искал. Он перебил меня:
"Это я все знаю. Говорить об этом лишнее. Зачем ты пришел ко мне?"
"Чтобы ты стал моим гуру " - ответил я.
"Единственный гуру - это Брахман", - сказал он.
Он все смотрел на меня до странности пристально, а потом тело его внезапно застыло,
глаза словно обратились внутрь, и я увидел, что он впал в транс, который индусы
называют "самадхи", то есть сосредоточением, и во время которого, по их верованиям,
антитеза субъекта и объекта уничтожается и человек становится Абсолютным Знанием. Я
сидел перед ним на полу скрестив ноги, и сердце у меня отчаянно билось. Сколько
времени прошло, не знаю, потом он глубоко вздохнул, и я понял, что он опять в
нормальном сознании. Он окинул меня взглядом, исполненным бесконечной доброты.
"Оставайся, - сказал он. - Тебе покажут, где можно спать".
Меня поселили в хижине, где Шри Ганеша жил, когда только спустился в долину.
Здание, где он теперь проводил и дни, и ночи, построили позже, когда вокруг него
собрались ученики и все больше народу стало приходить к нему на поклон. Чтобы не
выделяться, я перешел на удобную индийскую одежду и так загорел, что, если не знать,
кто я, меня вполне можно было принять за местного жителя. Я много читал. Размышлял.
Слушал Шри Ганешу, когда он был в настроении говорить; говорил он не много, но всегда
был готов отвечать на вопросы, и слова его будили много мыслей и чувств. Как музыка.
Сам он в молодости упражнялся в очень суровом аскетизме, но своих учеников к этому не
понуждал. Он стремился отлучить их от рабства эгоизма и плотских страстей, толковал
им, что путь к освобождению лежит через спокойствие, воздержание, самоотречение,
покорность, через твердость духа и жажду свободы. Люди приходили к нему из
ближайшего города за три-четыре мили - там был знаменитый храм, куда раз в год
стекались на праздник несметные толпы; приходили из Тривандрума и других отдаленных
мест, чтобы поведать ему свои горести, спросить его совета, послушать его наставления; и
все уходили утешенные, с новыми силами и в мире с самими собой. Суть его учения была
очень проста. Он учил, что все мы лучше и умнее, чем нам кажется, и что мудрость ведет
к свободе. Он учил, что самое важное для спасения души - не удалиться от мира, а всего
лишь отказаться от себя. Он учил, что работа, проделанная бескорыстно, очищает душу и
что обязанности - это предоставленная человеку возможность подавить свое "я" и слиться
воедино с вселенским "я". Удивительно было не столько его учение, сколько он сам - его
милосердие, величие его души, его святость. Самая близость его была благом. Около него
я был очень счастлив. Я чувствовал, что наконец-то нашел то, что искал. Недели, месяцы
летели с неимоверной быстротой. Я решил, что побуду там либо до его смерти - а он
говорил, что не намерен слишком долго обитать в своем бренном теле, - либо до тех пор,
пока мне не будет дано озарение - то состояние, когда ты наконец разорвал путы
невежества и познал с неоспоримой уверенностью, что ты и Абсолют - одно.
- А тогда что?
- Тогда, очевидно, нет больше ничего. Земной путь души окончен, и она больше не
вернется.
- И Шри Ганеша умер? - спросил я.
- Да нет, не слышал.
Не успел он это сказать, как понял смысл моего вопроса и смущенно усмехнулся. Чуть
помедлив, он продолжал, но так, что я сначала подумал, что он хочет уйти от второго
вопроса, явно вертевшегося у меня на языке и вполне естественного, - было ли ему дано
озарение.
- Я не все время проводил в ашраме. Мне посчастливилось познакомиться с одним
местным лесничим, который жил на окраине деревни в предгорьях. Он был ревностным
почитателем Шри Ганеши и, когда выдавалось свободное время, проводил у нас по два, по
три дня. Приятный был человек, мы с ним много беседовали. Он был рад случаю
попрактиковаться в английском. Через некоторое время он сказал мне, что у лесничества
есть домик в горах и, если мне когда-нибудь захочется там побывать и пожить в
одиночестве, он даст мне ключ. И я стал туда удаляться время от времени. Путь туда
занимал два дня - сначала автобусом, до той деревни, где постоянно жил лесничий, потом
пешком, но проделать его стоило - такое там было великолепие и тишина. Я забирал с
собой рюкзак с вещами, нанимал носильщика, чтобы тащил припасы, и жил там, пока они
не иссякнут. Домик был просто бревенчатая хижина с пристройкой, где стряпать, а
внутри была походная койка, на которую каждый мог постелить свою спальную циновку,
стол и два стула. Там, на высоте, никогда не было жарко, а по ночам бывало даже приятно
развести костер. У меня сердце замирало от счастья при мысли, что ближе чем за
двадцать миль от меня нет ни одной живой души. Ночью я нередко слышал рев тигра или
страшный шум и треск, когда через джунгли продирались слоны. Я надолго уходил гулять.
Там было одно место, где я особенно любил посидеть, потому что оттуда открывался
широкий вид на горы, а внизу было озеро, к которому в сумерках сходились на водопой
олени, кабаны, бизоны, слоны и леопарды.
Когда я прожил в ашраме уже два года, я отправился в мое горное убежище по причине,
которая покажется вам смешной. Мне захотелось провести там мой день рождения.
Пришел я накануне. А наутро проснулся еще затемно и подумал, что хорошо бы с моего
любимого места посмотреть восход солнца. Дорогу туда я мог бы найти с закрытыми
глазами. Я пришел, сел под деревом и стал ждать. Еще не рассвело, но звезды побледнели,
день был близок. У меня возникло странное чувство, что вот-вот что-то должно
случиться. Постепенно, почти незаметно для глаза, свет стал просачиваться сквозь
темноту - медленно, как таинственное существо, скользящее меж деревьев. Сердце у меня
забилось, словно в предчувствии опасности. Взошло солнце.
Ларри помолчал, виновато улыбаясь.
- Не умею я описывать, у меня нет слов, чтобы создать картину; я не в силах вам
рассказать так, чтобы вы сами увидели, какое зрелище мне открылось, когда день воссиял
во всем своем величии. Горы, поросшие лесом, за верхушки деревьев еще цепляются
клочья тумана, а далеко внизу - бездонное озеро. Через расщелину в горах на озеро упал
солнечный луч, и оно заблестело, как вороненая сталь. Красота мира захватила меня.
Никогда еще я не испытывал такого подъема, такой нездешней радости. У меня появилось
странное ощущение, точно дрожь, начавшись в ногах, пробежала к голове, такое чувство,
будто я вдруг освободился от своего тела, а душа причастилась такой красоте, о какой я не
мог и помыслить. Будто я обрел какое-то сверхчеловеческое знание, и все, что казалось
запутанным, стало просто, все непонятное объяснилось. Это было такое счастье, что оно
причиняло боль, и я хотел избавиться от этой боли, потому что чувствовал - если она
продлится еще хоть минуту, я умру; и вместе с тем такое блаженство, что я был готов
умереть, лишь бы оно длилось. Как бы мне вам объяснить? Этого не опишешь словами.
Когда я пришел в себя, я был в полном изнеможении и весь дрожал. Я уснул.
Проснулся я в полдень. Я пошел в свою хижину, и на сердце у меня было так легко, что
казалось, я не иду, а парю над землей. Я приготовил себе поесть, голоден был как волк, и
закурил трубку.
Ларри и сейчас набил трубку и закурил.
- Мне страшно было подумать, что это было прозрение и что я, Ларри Даррел из
Марвина, штат Иллинойс, удостоился его, когда другие, которые ради него годами
занимались умерщвлением плоти и лишали себя всех земных радостей, все еще ждут.
- А может быть, это было всего лишь гипнотическое состояние, вызванное вашим
настроением, одиночеством, таинственностью рассветного часа и вороненой сталью
вашего озера? Чем вы можете доказать, что это было именно прозрение?
- Только тем, что сам я в этом ни минуты не сомневаюсь. Ведь переживание это было
того же порядка, как то, что знавали мистики во всех концах света, во все века. Брахманы
в Индии, суфии в Персии, католики в Испании, протестанты в Новой Англии. И в той
мере, в какой можно описать то, что не поддается описанию, они и описывали его
примерно в тех же словах. Отрицать тот факт, что такое переживание бывает,
невозможно; трудность в том, чтобы его объяснить. Слился я на мгновение в одно с
Абсолютом, или то прорвалось наружу подсознание, или сказалось сродство с духом
вселенной, которое во всех нас скрыто, право, не знаю.
Ларри передохнул и поглядел на меня не без лукавства.
- Между прочим, - сказал он, - вы можете коснуться мизинцем большого пальца?
- Конечно, - сказал я и тут же это проделал.
- А вам известно, что на это способен только человек и приматы? Рука - поразительное
орудие именно потому, что большой палец противостоит другим пальцам. Так нельзя ли
предположить, что этот противостоящий большой палец, конечно в каком-то
рудиментарном виде, сначала развился только у отдельных особей далекого предка
человека и гориллы, а общим для него признаком стал лишь через несчетное число
поколений? И точно так же, что если единение с высшей Реальностью, которое пережило
столько разных людей, указывает на появление у человека некоего шестого чувства, то это
чувство в очень-очень далеком будущем станет свойственно всем людям и они смогут
воспринимать Абсолют так же непосредственно, как мы сейчас воспринимаем
чувственный мир?
- А как это должно на нас отразиться? - спросил я.
- Этого я не могу предугадать, так же как первое живое существо, обнаружившее, что
может коснуться мизинцем большого пальца, не могло предвидеть, какие бесконечные
возможности открывает это простенькое движение. О себе могу только сказать, что
неизъяснимое чувство покоя и радостной уверенности, которое охватило меня в ту
минуту, живет во мне до сих пор и красота мира сияет мне так же свежо и ярко, как когда
это видение впервые меня ослепило.
- Но как же, Ларри, ведь из вашей идеи Абсолюта должно бы следовать, что мир с его
красотой всего лишь иллюзия, майя?
- Неправильно полагать, что индусы считают мир иллюзией; они только утверждают,
что он реален не в том же смысле, как Абсолют. Майя - это всего лишь гипотеза, с
помощью которой эти неутомимые мыслители объясняют, как Бесконечное могло
породить Конечное. Шанкара, самый мудрый из них, решил, что это неразрешимая
загадка. Понимаете, труднее всего объяснить, почему и зачем Брахман, то есть Бытие,
Блаженство и Сознание, сам по себе неизменный, вечно пребывающий в покое, имеющий
все и ни в чем не нуждающийся, а значит, незнающий ни перемен, ни борьбы, словом,
совершенный, зачем он создал видимый мир. Когда этот вопрос задаешь индусу, обычно
слышишь в ответ, что Абсолют создал мир для забавы, без какой-либо цели. Но когда
вспомнишь потопы и голод, землетрясения и ураганы и все болезни, которым подвержено
тело, моральное чувство в тебе восстает против представления, что все эти ужасы могли
быть созданы забавы ради. Шри Ганеша был слишком добр, чтобы в это верить; он
полагал, что мир - это проявление Абсолюта, излишки его совершенства. Он учил, что Бог
не может не творить и что мир есть проявление его, Бога, природы. Когда я спросил, как
же так, если мир - проявление природы совершенного существа, почему этот мир так
отвратителен, что единственная разумная цель, которую может поставить себе человек,
состоит в том, чтобы освободиться от его пут, - Шри Ганеша отвечал, что мирские
радости преходящи и только Бесконечность дает прочное счастье. Но от долговечности
хорошее не становится лучше, белое - белее. Пусть к полудню роза теряет красоту,
которая была у нее на рассвете, но тогдашняя ее красота реальна. В мире все имеет конец,
не разумно просить, чтобы что-то хорошее продлилось, но еще неразумнее не
наслаждаться им, пока оно есть. Если перемена - самая суть существования, логично,
казалось бы, строить на ней и нашу философию. Никто из нас не может дважды вступить
в одну и ту же реку, но река течет, и та, другая река, в которую мы вступаем, тоже
прохладна и освежает тело.
Арии, когда пришли в Индию, понимали, что известный нам мир - только видимость
мира, нам неведомого, но они приняли его как нечто милостивое и прекрасное. Лишь
много веков спустя, когда их утомили завоевания, когда изнуряющий климат подорвал их
жизнеспособность, так что они сами испыта
...Закладка в соц.сетях
