Жанр: Классика
Заячий ремиз
... рук выбило и помчало их
неодоленным бурным потоком, в котором и сам я, крутясь, заливался и уже
погибал безвозвратно; но бытие мое, однако, было сохранено, и я, вообразите,
увидал себя в приятнейшем покое, который сначала принял было за жилище
другого мира, и лежал я на мягкой чистейшей от серебра покрытою простынею
постели, а близ моего изголовья поставлен был столик, а на нем лекарства, а
невдалеке еще навпротив меня другой столик, а на нем тихо-тихесенько свiтит
ласковым светом превосходнейшая лампа, принакрытая сверху зеленой
тафтицей... А далее смотрю и вижу, что в самом месте, где освещено лампой,
что-то скоро-скоро мелькает! Я подумал: что это такое, точно как будто лапка
серой кошечки или еще что? Но никак не могу разобрать въяве: где ж это я и
по якому такому случаю? И так все лежу и що-сь такое думаю, но, однако, себе
чувствую, что мне очень прекрасно. Верно, думаю, это, может быть, и есть
"егда приидеши во царствие". Ну да, так это и есть: был я человек, и делал
разные поганые дела, и залился в потоке воды, и умер, и, должно быть, по
якой, мабуть, ошибке я попал теперь в рай. А може, мне так и следует за то,
що я находился в некое время при архиерейском служении. А может быть, я и с
сией заслугою рая все-таки еще недостоин, и это не рай, а что-нибудь из
языческих Овидиевых превращений. И даже это скорей буде так для того, что в
раю все сидят и сшвают: "свят, свят, свят", а тут совсем пения нет, а
тиш-нота, и меня уже как молонья в памяти все прожигает, что я был становой
в Перегудах, и вот я возлюбил почести, от коих напали на меня безумные
мечты, и начал я искать не сущих в моем стане потрясователей основ, и начал
я за кем-то гоняться и чрез долгое время был в страшнейшей тревоге, а потом
внезапно во что-то обращен, в якое-сь тишайшее существо, и помещен в сем
очаровательном месте, и что перед глазами моими мигает-то мне непонятное, -
ибо это какие-то непонятные мне малые существа, со стручок роста, вроде тех
карликов, которых, бывало, в детстве во сне видишь, и вот они между собою
как бы борются и трясут железными кольями, от блыщания коих меня замаячило,
и я вновь потерял сознание, и потом опять себе вспомнил, когда кто-то
откуда-то взошел и тихо прошептал:
- Как сегодня наш больной?
А другой голос так же тихо отвечал:
- Ему лучше. Доктор надеется, что сегодня он придет в сознание.
Первый голос мне был совсем незнаком, а второй я как будто где-то
слышал. Только я опять не разбираю, что они шепчут, и серые карлики с
стальными копьями спрятались, и потом опять будто через неякое
неопределенное время знову вижу ту же приятную комнату, но только уже теперь
был день, и у того стола, где кошачьи лапки прыгали, сидит дама в темных
очках и чулок вяжет. Помышляю себе: "Это прехитрый Овидий хощет кого-сь
обратить той Юлией, которую я столь поганьски обидел при жизни моей на земле
в Перегудах и которая принесла на меня жалобу дворянскому маршалу. Но, о
Овидий, сим ли ты хочешь мене наказать, когда я именно рад, что вижу ее
подобие и могу теперь просить ее простить мне мое окаянство". И чтобы не
откладывать сего, произнес: "Простите меня!", но, произнеся эти слова, и сам
не узнал своего голоса.
А она быстро встала и, тихо подняв пальчик, шепнула:
- Не говорите. Это нельзя вам! - и поправила мне что-то у моего лица и
вышла, а вместо нее пришел: кто вы бы думали?.. А ей-богу, пришел сам
маршалек!
Ну, тут я уже припомнил не одного Овидия, а и Лукиана и с его встречами
и разговорами в царстве мертвых и, дивясь одним глазом на вошедшего,
подумал:
"Эге, друг ученый! И ты тут! Не спасла, видно, и тебя твоя ученость!"
А он заметил, что у меня один глаз открытый, и спросил:
- Можете ли вы открыть другой глаз? Я ему вместо ответа открыл мой
другой глаз, а сам спросил:
- А вы, ваше сиятельство, когда же почили на земле, и переселились сюда
в вечность?
Он меня отчего-сь не понял, и я его лучше переспросил:
- Як давно вы изволили вмереть? - На сие он уже улыбнулся и отвечал:
- Нет; мы с вами пока еще находимся в старом состоянии, в кожаных
ризах. Да нам и необходимо тут еще кое с чем разделаться.
Я не все понял, но с этих пор начал приходить в себя все чаще и на
более продолжительное время и все видел около себя то самого предводителя
князя Мамуру, то Юлию Семеновну, ибо это была ена самая. Он и она вырвали
меня, як поэты говорят, "из жадных челюстей смерти", и мало-помалу Юлия
Семеновна в добрейших разговорах открыла мне, что я теперь нахожусь в
маршалковом доме и содерживаюсь тут уже более як шесть недель, а привезен я
сюда в бесчувственной горячке, самим же им - маршалком, который обрел меня в
безумии моем бегавшего под моленьями и дождем и ловящего листки
типографские, разносимые вдаль бешеными ручьями. Маршалек же тогда ехал с
какого-то служебного дела, и его сопровождали соседний становой и еще
кто-то, и всем им мое безумие явлено ясно, и поличье распространения
революционных бумаг они взяли, а меня маршалек всадил к себе в коляску и
привез к себе как весьма больного.
Я же все это слушал и удивлялся и не воображал того, что это только
одна капля из того всеудивленного моря, которое на меня хлынуло, а именно,
что я совсем не в гостях, а почитаюсь живущим у князя под домашним арестом,
доколе можно меня при облегчении недуга оттарабанить в одно из мест
заключения, и что для караула меня на кухне живут два человека.
Вот вам и поздоров боже! Маршалек обязан был известить, когда мне
полегчает, и тогда меня увезут в заключение и будут судить за мои
преступления. Преступления же мои были самого ужасного характера, ибо я
напал на дороге на самоискуснейшего агента, который послан был выследить и
изловить самого дерзновеннейшего потрясователя, распространявшего листки, и
я собственноручно сего агента сцапал вместо преступника, и лишил его
свободы, и тем способствовал тому, что потрясователь сокрылся, притом на
моей лошади, ибо злодей этот был именно мой Теренька!.. Пожалуйте!.. О, боже
мiй милiй! А кто же был я? Вот только это и есть неизвестно, ибо я сам был
взят на таком непонятном деянии, которое выяснит только наистрожайшее
следствие, то есть: хотел ли я сокрыть следы оного злейшего пропагандиста,
пометая его значки в овраги, или же, наоборот, был с ним в сообществе и
старался те проклятства распустить на всю землю посредством сплава их через
устремившиеся потоки.
Когда я это узнал, то сказал предводителю: - Однако, хоть обвинен я
жестоко, но, пусть видит бог, все было не так. - И я попросил его позволения
рассказать, как было, и все, что вы теперь знаете, я рассказал ему и
вошедшей в то время Юлии Семеновне, и когда рассказ мой был доведен до
конца, то я впал в изнеможение - очи мои заплющились, а лицо покрылось
смертною бледностию, и маршалек это заметил и сказал Юлии Семеновне: - Вот
наинесчастнейший человек, который охотился за чужими "волосами", а явился
сам острижен. Какое смешное и жалкое состояние, и сколь подло то, что их до
этого доводят.
А потом они сразу стали говорить дальше по-французски, а я
по-французски много слов знаю, но только говорить не могу, потому что у меня
носового произнесу нет. И тут я услыхал, что всему, что наделалось, я
виноват, ибо я сам взманил Тереньку своим пустословием, что будто и у нас
есть "элементы", тогда как у нас, по словам маршалка, "есть только элементы
для борща и запеканки". А теперь тот Теренька утек, а великий скандал
совершился, и все в волнении, а мне быть в Сибиру! Я же так от всех сих
впечатлений устал, что уже ничего не боялся и думал: "Пусть так и будет, ибо
я злое делал и злого заслужил".
Но маршалек говорил также Юлии Семеновне, "что он все свои силы
употребит, чтобы меня защитить".
И Юлия Семеновна ему тоже отвечала:
- Сделайте это.
Добрые души! И что еще всего дороже: маршалек находил облегчение моей
гадости. Он говорил:
- По совести, я не вижу в нем такой вины, за которую наше общество
могло бы его карать. Что за ужасная среда, в которой жил он: рожден в
деревне и с любовью к простой жизни, а его пошли мыкать туда и сюда и под
видом образования освоивали с такими вещами, которых и знать не стоит. Тут и
Овидий, и "оксиос", и метание орлецов, и припевание при благочестивой казни
во вкусе Жуковского, и свещи, и гребенi "на браду", и знание всех орденов, и
пытание тайностей по "Чину явления истины"... Помилуйте, какая голова может
это выдержать и сохранить здравый ум! Тут гораздо способнее сойти с ума, чем
сохранить оный, - он и сошел...
Юлия же Семеновна его спросила, неужто в самом деле он думает, что я
сумасшедший?
- Да, - отвечал предводитель, - и в этом его счастье: иначе он погиб.
Когда его повезут, я представлю мои за ним наблюдения и буду настаивать,
чтобы прежде суда его отдали на испытание.
- И знаете, - отозвалась Юлия Семеновна, - это будет справедливо; но
только я боюсь, что вас не послушают. А он говорит:
- Наоборот, я уверен в полном успехе... Что им за радость разводить
такую глупую историю и спроваживать к Макару злополучного болвана (это я-то
болван!), которого не выучили никакому полезному делу. Без этого бетизы
неизбежны.
Юлия Семеновна на это сразу не отвечала и размеривала на коленях чулок,
который вязала, а потом улыбнулась и говорит:
- Ах, бетизы! Это слово напоминает мне нашу бабушку, которая была
когда-то красавица и очень светская, а потом, проживши семьдесят лет,
оглохла и все сидела у себя в комнате и чулки вязала. К гостям она не
выходила, потому что тетя Оля, ее старшая дочь и сестра моей матери,
находила ее неприличною. А неприличие состояло в том, что бабушка стала
делать разные "бетизы", как-то: цмокала губами, чавкала, и что всего ужаснее
- постоянно стремилась чистить пальцем нос... Да, да, да! И сделалась она
этим нам невыносима, а между тем в особые семейные дни, когда собирались все
родные и приезжали важные гости, бабушку вспоминали, о ней спрашивали, и
потому ее выводили и сажали к столу, - что было и красиво, потому что она
была кавалерственная дама, но тут от нее и начиналось "сокрушение", а
именно, привыкши одна вязать чулок, она уже не могла сидеть без дела, и пока
она ела вилкой или ложкой, то все шло хорошо, но чуть только руки у нее
освободятся, она сейчас же их и потащит к своему носу... А когда все на нее
вскинутся и закричат: "Перестаньте! Бабушка! Ne faites pas de be-tisesi" (Не
делайте глупостей! (франц.)) - она смотрит и с удивлением спрашивает:
- Что такое? Какую я сделала betise?
И когда ей покажут на нос, она говорит: "А ну вас совсем. Дайте мне
чулок вязать, и betise не будет". И как только ей чулок дадут, она начинает
вязать и ни за что носа не тронет, а сидит премило. То же самое, может быть,
так бы и всем людям...
- Именно! - поддержал, рассмеясь, предводитель, - ваша бабушка дает
прекрасную иллюстрацию к тому трактату, который очень бы хорошо заставить
послушать многих охотников совать руки, куда им не следует.
Но тогда и Юлия Семеновна в насмешку над собою сказала:
- Вот я потому все и вяжу чулки.
- И что же, - сказал князь, - вы по крайней мере наверно никому не
делаете зла.
И, сказав это, он вышел, а я всю ночь чувствовал, что я нахожусь с
такими наипрекраснейшими людьми, каких еще до сей поры не знал, и думал, что
мне этого счастья уже довольно, и пора мне их освободить от себя, и надо уже
идти и пострадать за те бетизы, которые наделал.
Во мне произошел переворот моих понятий.
С возбуждением сердечнейшего чувства я встал рано утром и, як взглянул
на себя, так даже испугался, якiй сморщеноватый, и очи потухлы, и зубы
обнаженны, и все дело дрянь. Кончено мое кавалерство: я старик! Скоро я
увидал Юлию Семеновну и сейчас же ей сказал:
- Позвольте мне провязать один раз в вашем вязании! Она же подала и
удивилась, что я умею, а я ей сказал:
- Вот я теперь и буду это делать в память препочтенной вашей бабушки и
кавалерственной дамы. Она спросила:
- А то для чего вам? А я отвечал:
- Не хочу больше подражать ничьим бетизам, я теперь в здешней жизни уже
конченый.
Она улыбнулась и хотела взять в шутку, но я говорю:
- Это не шутка! Да и довольно мне ветры гонять.
И еще я сказал, что я сильно тронут всем, что от нее добра видел, но не
хочу более отягощать собою великодушие князя и прошу его предоставить меня
моей участи.
Она на меня посмотрела и, вместо того чтобы оспаривать меня, сказала:
"ваше теперешнее настроение так хорошо, что ему не надо препятствовать", и
взялась переговорить за меня с князем, и тот подал мне руку, а другою рукою
обнял меня и сказал: - У вашего философа Сковороды есть одно прелестное
замечание: "Цыпленок зачинается в яйце тогда, когда оно портится", вот и вы,
я думаю, теперь не годитесь более для прежнего своего занятия, а зато в духе
вашем поднимается лучшее.
Я отвечал:
- Может быть, может быть! - и больше с ним избегал говорить, потому что
был тронут.
И так меня от них увезли и привезли прямо сюда в сумасшедший дом на
испытание, которое в ту же минуту началось, ибо, чуть я переставил ногу
через порог, как ко мне подошел человек в жестяной короне и, подставив мне
ногу, ударил меня по затылку и закричал:
- Разве не видишь, кто я? Болван!
- Болван я, - отвечаю, - это верно, но вашего сана не постигаю. А он
отвечает:
- Я король Брындахлыст.
- Привет мой, ваше королевское величество!
Он сейчас же сдобрился и по макушке меня погладил.
- Это хорошо, - говорит, - я так люблю, - ты можешь считать себя в
числе моих верноподданных.
А я посмотрел, что у него туфли на босу ногу и ноги синие, и отвечаю:
- Благодарю покорно, а что же это твои подданные плохо, верно, о твоем
величестве думают: вон как у тебя ножки посинели?
- Да, - говорит, - брат, посинели... А потом вздохнул и продолжал:
- Знаешь, это, однако, только тогда, когда бывает холодно, - тогда,
брат, что делать... тогда ведь и мне бывает холодно. Да, - я не могу
приказать, чтобы в моем царстве было иначе.
- Совершенно, - говорю, - правда!
- А вот то-то и есть! Приказываю, а так не выходит.
- Ну, не робей, брат: я тебе шерстяные чулки свяжу!
- Что ты!
- Верь честному слову.
- Сделай одолжение! Ведь у меня особая обязанность: я должен отлетать
на болота и высиживать там цаплины яйца. Из них выйдет жар-птица!
И когда я ему связал чулки, он их надел и сказал: - Ты нас согрел, и
поелику сие нам приятно, мы жалуем тебя нашим лейб-вязалыциком и повелеваем
обвязывать всех моих босых верноподданных.
И вот я уже много лет здесь живу и всеми любим, потому что, должно
быть, я, знаете, дело делаю.
Раз я спросил у рассказчика: как же был решен вопрос об его испытании?
Он отвечал, что все решено правильно, и он признан сумасшедшим, потому
что это так и есть, да это и всякому должно быть очевидно, потому что
невозможно же, чтобы человек со здоровым умом пошел за шерстью, а воротился
сам остриженный.
Об акте освидетельствования его в специальном присутствии он говорил
неохотно и немного. Против довольно общего обыкновения почитать это актом
величайшей важности, он так не думал, и от него даже трудно было узнать
поименно: кто именно присутствовал при том, когда его признали сумасшедшим.
Он делал кисловатую позу рожи и говорил:
- Были там не яше велыки паны... всiх их аж до черта, так что и помнить
не можно, и всякий на тебя очи бочит, и усами гогочит, и хочет
разговаривать... Тпфу им, - совсiм волнение достать можно!..
- Ну, а вы же все-таки хорошо с ними говорили?
- Да говорил же, говорил... Но, послушайте: чтобы я хорошо или нехорошо
говорил, - за это я вам заручать за себя не могу, потому что, знаете, от
этого их приставания со мною тоже случилось волнение, - может, больше через
то, что у меня отняли из рук чулок вязать и положили его на свод законов, на
этажерку. Я говорил: "Не отбирайте у меня, - я привык чулок вязать и на все
могу отвечать при вязанье", но прокурор, или то не прокурор, и полковник
сказали, что это невозможно, ибо я должен сосредоточиться, так как от этого
многое зависит. И стали меня пытать: через что я так вздумал опасоваться
везде потрясователей и искать их в шляпах земли греческой? И я все по всей
святой правде ответил, что такая была повсеместно говорка, и я желал
отличиться и получить орден, в чем мне и господин полковник хотел оказать
поддержку, но паны, мабуть, взяли это за лживое и переглянулись с улыбкой, а
меня спросили: "Зачем же вы не надлежащее лицо взяли?" Я отвечал: "По
ошибке, и прошу в том помиловать, ибо он скакал в греческой шляпе". А тогда
вдруг и посыпали с разнейших сторон все спрашивать разное:
- Зачем вы изменили ваши виды и намерения?
- Не было никаких намерений!
- Отчего же вы так струсились?
- Помилуйте, как же его не струситься, когда он вдруг под дождем среди
темного леса меня завез и вдруг выпрягает одного коня, а другому бьет в ногу
гвоздь и говорит, что мне дадут орден бешеной собаки!.. И после того я вижу
папирки и понимаю, что это и есть то самое, что мы учили о Франции, которая
соделалась республикой!.. И я сейчас же захотел это все скорей уменьчтожить,
но далее... вот могут сказать господин князь, который тогда меня взял, и
кормил, и поил, и от темной ночи взирал... А меня спрашивают: "Что на вас
так повлияло, что вы у князя совсем переменились?" Как же это объяснить,
чего я сам не заметил, как сделалось! Может быть, потому, что я болен был и
вспоминал "смерть и суд", и я понял ничтожество. А может быть, от влияния
добрых людей стал любить тишноту и ненавидеть скоки, и рычания, и
мартальезу. Пойте вот что хотите, а я никаких бетизов делать не хочу и кричу
вам: "Дайте мой чулок!" И все неудержимо раз от разу громче: "Дайте мне
чулок вязать!.. Дайте мне чулок вязать!.." А когда ж они не хотели мне дать,
то что я виноват в том, что меня волнение охватило! О боже мой! Я и не
помню, как я вскочил на стол, и зарыдал, и зачал топотаться ногами и ругать
всех наипозорнейшими словами, какими даже никогда и не ругался, и ужаснеющим
голосом вскрикивал: "Дайте мне чулок вязать, гаспиды! Дайте чулок вязать,
ибо я вам черт знае якие бетизы сейчас на столе наделаю!" И потом уже ничего
не помню, аж до того часу, как снова увидал себя здесь на койке в
свивальниках. И тогда опять сказал: "Дайте чулок вязать!" И когда мне дали -
я и утишился. А вот теперь знову вспомнил, як тi гаспиды хотели, щоб я
мартальезу заспiвал, и... ой, знову... дайте мне скорее мой чулок вязать!, а
то я буду в волнении!
Я потревожил Перегуда и другими вопросами: не тяжело ли ему его
долговременное пребывание в сумасшедшем доме?
Он отвечал:
- И немалесенько! Да и що такое вы называете здесь "сумасшедший дом"!
Полноте-с! Здесь очень хорошо: я вяжу чулки и думаю, що хочу, а чулки дарю,
- и меня за то люблят. Все, батюшка мой, подарочки люблят! Да-с, люблят и
"благодару вам" скажут. А впрочем, есть некоторые и неблагодарные, как и на
во всем свiте... О господи! Одно только, что здесь немножко очень сильно
шумят... Это, знаете, ока... бездна безумия... О, страшная бездна! Но ночью,
когда все уснут, то и здесь иногда становится тихо, и тогда я беру крылья и
улетаю.
- Мысленно улетаете?
- Нет, совсем, з целой истотою.
- Куда же вы летите?.. Это можно спросить?
- Ах, можно, мiй друже, можно! Про все спросить можно! - вздохнул он и
добавил шепотом, что он улетает отсюда "в болото" и там высиживает среди
кочек цаплины яйца, из которых непременно должны выйти жар-птицы.
- Вам, я думаю, жутко там ночью в болоте?
- Нет; там нас много знакомых, и все стараются вывести жар-птицы,
только пока еще не выходят потому, что в нас много гордости.
- А кто же там из знакомых: может быть, Юлия Семеновна?
- Сия давно сидит за самою первой кочкой.
- А князь, или предводитель?
- Его нет. Он верит в цивилизацию, и - представьте - он старался меня
убедить, что надо жить своим умом. Он против чулок и говорит, что будто "с
тех пор, как я перестал подражать одним бетизам, я начал подражать другим".
Да, да, да! Он говорил мне про какого-то немца, который выучил всю русскую
грамматику, а когда к нему пришел человек по имени Иван Иванович Иванов, то
он счел это за шутку и сказал: "Я снай: Иван - мошна, Иваниш - восмошна, а
Иваноф - не дольшна". Я спросил, к чему же мне эта грамматика? А князь мне
отвечал: "Это к тому, что не все сделанное с успехом одним человеком хорошо
всем проделывать до обморока. Вспомните, говорит, хоть своего Сковороду:
надо идти и тащить вперед своего "телесного болвана".
Я сказал, что это и правда!
- Правда, - повторил тихо и Перегуд и, вздохнув, опять повторил: -
правда! - А потом взял в руки свой чулок и зачитал: - Вот грамматика, вот
грамматика, вот какая грамматика: я хожу по ковру, и я хожу, пока вру, и ты
ходишь, пока врешь, и он ходит, пока врет, и мы ходим, пока врем, и они
ходят, пока врут... Пожалей всех, господи, пожалей! Для чего все очами
бочут, а устами гогочут, и меняются, як луна, и беспокоятся, як сатана?
Жар-птица не зачинается, когда все сами хотят цаплины яйца съесть. Ой,
затурмантовали бiдолагу болвана, и весь ум у него помутивься. Нет, ну вас!..
Прощайте!
Он вдруг надулся, сделал угрюмую позу рожи и ушел быстро, шевеля
спицами своего вязанья.
Теперь это был настоящий сумасшедший, словам которого не всякий
согласился бы верить, но любитель правды и добра должен с сожалением
смотреть, как отходит этот дух, обремененный надетыми на него телесными
болванами. Он хочет осчастливить своим "животным благоволением" весь мир, а
сила вещей позволяет ему только вязать чулки для товарищей неволи.
ЭПИЛОГ
Оноприй Опанасович Перегуд почил великолепно и оставил по себе память в
сумасшедшем доме. Отшел он отсюда в неведомый путь, исполненный лет и
доброго желания совершить "всякое животное благоволение".
Последние дни своего пребывания на земле Перегуд испытал высокое
счастие верить в возможность лучшей жизни в этой юдоли смерти. Сам он ослаб,
как кузнечик, доживший до осени, и давно был готов оторваться от стебля, как
созревшая ягода; он еще Думал об открытиях, с которых должно начаться
"обновление угасающего ума".
Неустанно вязавши чулки, Перегуд додумался, что "надо изобресть
печатание мыслей", Гутенбергово изобретение печатания на бумаге он признавал
ничтожным, ибо оно не может бороться с запрещениями. Настоящее изобретение
будет то, которому ничто не может помешать светить на весь мир. Печатать
надо не на тряпке и не на папирусе, а также и не на телячьей и не на ослиной
коже... Убивать животных не будут... Каждое утро, прежде чем заалеет заря -
в этот час, когда точат убийственный нож, чтобы, "сняв плуга ярмо, зарезать
им пахаря", Перегуд видит, как несется на облаках тень Овидия и запрещает
людям "пожирать своих кормильцев", а люди не слышат и не видят. Перегуд
хочет, чтобы все это видели и слышали это и многое другое и чтобы все
ужаснулись того, что они делают, и поняли бы то, что им надо делать. Тогда
жить и умирать не будет так страшно, как нынче!.. Он все напечатает прямо по
небу!.. Это очень просто. Надо только узнать: отчего блистает свет и как
огустевает тьма...
Перегуд покидал чулок и рисовал и вырезывал из бумаги - огромные
глаголицкие буквы: он будет ими отражать прямо на небо то, про что восшумит
глас, вопиющий в пустыне: "Готовьте путь! Готовьте путь!" Уж слышен росный
дух, и как только держащий состав вод отворит бездну, тогда сейчас твердый
лед станет жидкой влагою и освежает все естество и деревья дубравные, и
возгремит божие страшное великолепие!
И вот раз после жаркого дня, который, по обычаю, на рассвете предварила
Перегуду Овидиева тень, стали сбираться тучи с разных сторон и столкнулись
на одном месте. Буря ударила, пыль понеслася, зареяли молоньи, и загремели
один за другим непрерывно громовые раскаты.
Пришло страшное явление юга - "воробьиная ночь", когда вспышки огня в
небесах ни на минуту не гаснут, и где они вспыхнут, там освещают
удивительные группы фигур на небе и сгущают тьму на земле.
В сумасшедшем доме, как и везде, где это было видно, царил ужас... кто
стонал, кто трясся и плакал, некоторые молились, а кто-то один декламировал:
Страшно в могиле холодной и темной,
Ветры там воют - гробы трясутся,
Белые кости стучат...
Но Перегуд "победил смерть", он давно устал и сам давно хотел уйти в
шатры Симовы. Там можно спать, лучше, чем под тяжестью пирамид, которые
фараоны нагромоздили себе руками рабов, истерзанных голодом и плетью. Он
отдохнет в этих шатрах, куда не придет угнетатель, и узнает себя снова там,
где угнетенный не ищет быть ничьим господином... Он ощутил, что его время
пришло! Перегуд схватил из своих громаднейших литер Глаголь и Добро и
вспрыгнул с ними на окно, чтобы прислонить их к стеклам... чтобы пошли
отраженья овамо и семо.
"Страшное великолепие" осветило его буквы и в самом деле что-то
отразило на стене, но что это было, того никто не понял, а сам Перегуд упал
и не поднимался, ибо он "ушел в шатры Симовы".
Многие из сумасшедших при погребении Перегуда имели на себе чулки его
работы, и некоторые при этом плакали, а еще более чувствительн
...Закладка в соц.сетях
