Жанр: Классика
Островитяне
...ся. И-когда ты будешь счастлив, славен... и тогда...
О, что ж тогда?.. О, говори мне, что ж тогда, когда все будут знать, что я
тебя лелеяла, что я тебе служила?.. что я твой друг!..
- Что ты моя любовь.
- Что я твоя любовь!.. О нет, не нужно, чтобы это знали, пока я буду
жить... Нет... тогда... я поскорей умру, к на моей могиле пускай напишут,
что ты любил меня! Живой ты мне одной, наедине... скажи одно спасибо.
- А ты мне чем ответишь?
Вышла коротенькая паузка, после которой слабый голосок стыдливо и
восторженно сказал:
- Я чем отвечу?
- Поцелуем?
- Да.
- Одним?
- Ах, полно говорить об этом! Миллионом, если хочешь.
- Миллион! миллион! ох, как далеко тот миллион!
Истомин смолчал секунду и прошептал:
- Сейчас... теперь... сию минуту...
- Руки! руки больно! руки!
- Один сейчас, в задаток! Сейчас, сейчас - он все равно один из моего
миллиона. - Один... ты лжешь; ты страшен...
- Нет, нет, ничего, не бойся. Я ведь один. Она была в смущении и
молчала.
- Отказ?
- Нет; на, целуй.
- Да; раз... один; но бесконечный! - и он смял и задушил ее в своих
объятиях.
Позднее опять слышался разговор, но такой частый, что его понять было
невозможно; слова неслись как мелкий песок, сгоняемый ветром с пригорка в
долину. Мне опять стало спаться и стала сниться эта долина, сухая, серая,
пыльная, без зелени, совсем без признака жизни; ветер гнал в нее тучи
песчаной пыли, свивал их столбом облачным и шибко поднимал вихрем к небу. В
самой середине этого крутящегося серого столба мелькала тоже совершенно
серая, из пыли скатанная человеческая фигура; она долго вертелась валуном и,
наконец, рассыпалась, и когда она рассыпалась, я увидал, что это была
бабушка Норк.
Я проснулся совсем; за стеной у меня было все тихо; на улице мерцали
фонари; где-то ныла разбитая шарманка, и под ее унылые звуки разбитый голос
пел:
Танцен дами, стид откинов,
Кавалерен без затей,
Схватит девишка, обнимет
И давай вертеться с ней.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Был вскоре за этим новый человеконенавистный петербургский день с семью
различными погодами, из которых самая лучшая в одно и то же время мочила и
промораживала. Пробитый насквозь чичером, чередовавшимся с гнилою мокрядью и
морозом, я возвратился домой с насморком и лихорадочным ознобом и, совсем
больной, укутавшись потеплее, повалился на свой уютный диван. Дышалось мне
тяжело, и во всем теле беспрестанно ощущалась неприятная наклонность
вздрагивать; но тем не менее я, должно быть, заснул очень скоро, потому что
скоро же очень из моей пустой и темной залы стали доноситься до меня мягкие,
но тяжелые медвежьи шаги, сап, глубокие вздохи и какое-то мягкое кувырканье.
Прошла еще пара минут, и в дверях, прямо против моего лица, показался на
задних лапах огромный, бурый с проседью медведь. Он держался одною переднею
лапою за притолку, медленно покачивался и, далеко высунув свой
пурпурно-красный язык, тяжело дышал и щурился. От него, как от раскаленной
чугунной печки, било в меня несносным, сухим жаром; лишенный всякого
эпителия, тифозный язык моего гостя мотался и вздрагивал; его липнущие
маленькие глаза наводили дрему непробудную. Медведь подошел к моему дивану,
закрыл мое лицо своей пушистой грудью и начал лизать мою голову своим острым
языком. Не мог я определить - хорошо мне от этого или худо; не мог я
крикнуть, не в силах был повернуться. Сгорая сухим жаром горячки, я
беспрестанно путался в каких-то нелепых представлениях, слышал то детский
шепот, то медвежьи вздохи, то звон и заунывную песню "про солому". Это
становилось несносно; хотелось во что-нибудь вслушиваться, что-нибудь понять
и проснуться, но развинченное тело лежало пластом, и всякие трезвые,
впечатления были чужды больной моей голове. В таком состоянии прошло, должно
быть, очень много времени, прежде чем окружающий меня горячий воздух стал
как будто немного тонеть, разрежаться, и с тем вместе заворочался и начал
спускаться к ногам давивший меня медведь.
Едва он чуть поосвободил мою голову, до моего слуха сейчас же, с первою
же струйкою свежего воздуха, донеслось какое-то знакомое, необыкновенно
ласковое слово.
Я ту же секунду по этому голосу узнал знакомый маленький голос, но мозг
мой все-таки беспрестанно сбивался с пути, усыпал и путался. Ласковые слова
долетали до меня с различными перерывами и по временам совсем как-то
доходили звуками без значения.
- Я не могу, - говорил мужской голос, - я люблю тебя, тебя одну, и тебя
первую люблю я. Я чувствую, что при тебе только я становлюсь хоть на минуту
человеком.
- Не говори этого, Ромцю; ты сам не знаешь, чего ты хочешь, - отвечал
маленький голос.
- Я решил это, - говорил Роман Прокофьич, - слышишь, я решил. Я готов
сделать это против твоей воли.
- Поди, поди лучше сюда и сядь!.. Сиди и слушай, - начинал голос, - я
не пойду за тебя замуж ни за что; понимаешь: ни за что на свете! Пусть мать,
пусть сестры, пусть бабушка, пусть все просят, пусть они стоят передо мною
на коленях, пускай умрут от горя - я не буду твоей женой... Я сделаю все,
все, но твоего несчастья... нет... ни за что! нет, ни за что на свете!
- О чем ты плачешь?
- О том, что ты меня не понимаешь. Ты говоришь, что я ребенок... Да
разве б я не хотела быть твоею Анной Денман... Но, боже мой! когда я знаю,
что я когда-нибудь переживу твою любовь, и чтоб тогда, когда ты перестанешь
любить меня, чтоб я связала тебя долгом? чтоб ты против желания всякого
обязан был работать мне на хлеб, на башмаки, детям на одеяла? Чтоб ты меня
возненавидел после? Нет, Роман! Нет! я не так тебя люблю: я за тебя хочу
страдать, но не хочу твоих страданий.
- О боже мой, о боже мой! как хороша, как дивно хороша ты, Маня! -
прошептал Истомин.
- Опять все красота!
- Всегда о красоте. Она моя! моя! Скажи скорей: моя она?
- Твоя.
- Уйди ж теперь.
- Зачем?.. Куда идти?
- Беги, спасайся... Ты думаешь, я человек? Нет; я не человек: в меня с
твоим вчерашним поцелуем вошел нечистый дух, глухой ко всем страданиям и
слезам... беги... Он жертвы, жертвы просит!
- Жертвы!
- Да! тебя, тебя он требует на жертву.
- На жертву?.. Я готова.
- Ребенок! понимаешь ли, что ты сказала? Понятно ли тебе, какой я
жертвы требую?
- Нет, - решительно ответила Маня.
- О дьявол! тебе такого чистого ягненка еще никто не приносил на
жертву!
- Я ничего не понимаю. Мне жаль тебя, мой Ромцю; жаль, тебя мне жаль!
- Так поцелуй меня скорее.
- Целую; на, целую!
- Целуй... так, как ты меня целуешь... да, как ты сестер целуешь...
иначе ждет беда!.. Нет; я не поцелую тебя!
И долго, долго было и тихо и жутко; и вдруг среди этой мертвой тишины
сильный голос нервно вскрикнул:
- Я погублю тебя!
И в то же мгновение прозвучало тихое, но смелое:
- Губи!
"Маня! Маня!" - усиливался я закричать сколько было мочи, но чувствовал
сквозь сон, что из уст моих выходили какие-то немые, неслышные звуки.
"Маня!" - попробовал я вскрикнуть в совершенном отчаянии и, сделав над собой
последнее усилие, спрыгнул в полусне с дивана так, что старые пружины
брязгнули и загудели.
На этот шум из-за истоминских дверей ответил слабый, перекушенный стон.
Как ошеломленный ударом в голову, выскочил я в другую комнату и
прислонился лбом к темному запотевшему стеклу. В глазах у меня вертелись
тонкие огненные кольца, мелькал белый лобик Мани и ее маленькая закушенная
губка.
Я перебежал впопыхах свою залу, схватил в передней с вешалки пальто,
взял шляпу и выскочил за двери. Спускаясь с лестницы, слабо освещенной
крошечною каминною лампою, я на одном повороте, нос к носу, столкнулся с
какой-то маленькой фигурой, которая быстро посторонилась и, как летучая
мышь, без всякого шума шмыгнула по ступеням выше. Когда эта фигурка
пробегала под лампою, я узнал ее по темному шерстяному платью, клетчатому
фланелевому салопу и красному капору. Спешивши и неровными шагами обогнул я
торопливо линию, перебежал проспект и позвонил у домика Норков.
Мне отперла Ида Ивановна. Держа в одной руке свечу, она посмотрела на
меня без всякого удивления, отодвинулась к стенке и с своей обыкновенной
улыбкой несколько комически произнесла:
- Честь и место.
- Здравствуйте, Ида Ивановна! - начал я, протягивая ей руку.
- Проходите, проходите, там успеем поздороваться, - отвечала девушка,
поворачивая в двери довольно тугой ключ.
В маленькой гостиной сидели за чаем бабушка и madame Норк.
- О, хорошо ж вы нас любите! - первая заговорила навстречу мне
старушка.
- Да, хорошо вы с нами сделали! - поддерживала ее с относящимся ко мне
упреком madame Норк. - Месяц, слышим, в Петербурге и навестить не придете. Я
Иденьке уже несколько раз говорила, что бы это, говорю, Иденька, могло такое
значить?
- А Ида Ивановна, - спрашиваю, - что же вам отвечала?
- Не помню я что-то, что она мне такое отвечала.
- Кажется, ничего, мама, не отвечала, - откликнулась Ида и поставила
передо мною стакан чаю.
Я осведомился о Берте Ивановне, о ее муже и даже о Германе Вермане
спросил и обо всех об них получил самые спокойные известия; но спросить о
Мане никак не решался. Я все ждал, что Маня дома, что вот-вот она сама вдруг
покажется в какой-нибудь двери и разом сдунет все мои подозрения.
- А слыхали вы, у нас в анненской школе недавно какое ужасное
несчастие-то было? - начала после первых приветствий Софья Карловна.
- Нет, - говорю, - не слыхал. Что такое?
- Ах, ужасно! Представьте себе, одна маленькая девочка стальное перо
проглотила.
- Это бывает в школах, - подсказала, вздохнувши, бабушка.
- Да, это бывает по трем причинам, - проговорила Ида Ивановна.
- Что такое, друг мой, по трем причинам?- прошептала старушка.
- Это, бабушка, так говорится.
- Как говорится?
- Ах, боже мой, бабушка! Ну, просто так говорят, что все, что бывает,
бывает по трем причинам.
- Все-то ты, Иденька, врунья; всегда ты все что-нибудь врешь, -
произнесла серьезно Софья Карловна и тихонько добавила: - Ох, эти дети,
дети! Сколько за ними, право, смотреть надо! Вы вот не поверите, кажется уж
Маня и не маленькая, а каждый раз, пока ее не дождешься, бог знает чего не
надумаешься?
- А где же, - говорю, - Марья Ивановна?
- А на уроке. Уроки пения тут эти Шперлинги затеяли; оно, конечно,
уроки обходятся недорого, потому что много их там - девиц двадцать или еще и
больше разом собирается, только все это по вечерам... так, право, неприятно,
что мочи нет. Идет ребенок с одной девчонкой... на улице можно ждать
неприятностей.
- KleiN.e (Маленькая (нем.).) неприятность не мешает grosse (Большому
(нем.).) удовольствию, MuttercheN. (Матушка (нем.).), - пошутила Ида
Ивановна.
- Ох, да полно тебе, право, остроумничать, Ида! - отвечала с
неудовольствием madame Норк. - Совсем неумно это твое остроумие. А мы нынче
тоже как-то прескучно провели время, - продолжала она, обратившись ко мне. -
Ездили раза два в Павловск, да все не с кем, все и там было скучно.
- С кукушкой говорили, - сказала Ида.
- Да; сядем да спрашиваем, сколько кому лет жить? Мне все семь или
восемь, а Маня спросит, она сразу и замолчит.
- А вам, Ида Ивановна?
- О, ей, кажется, сто лет куковала. Уж она, бывало, кричит ей: "будет,
будет! довольно!", а та все кукует,
- Я бессмертная, - проговорила Ида.
- Ну да, как же, бессмертная!
- Увидите.
- Ну да, рассказывай, рассказывай! Глупая ты, право, Ида! - пошутила,
развеселившись, старушка.
Ида, кажется, этого только и добивалась: она сейчас же обняла мать и,
держа ее за плечи руками, говорила весело:
- Все умрут, мамочка, на Острове, все, все, все; а я все буду жить
здесь.
- Почему ж это так? - смеялась, глядя в глаза дочери, старушка.
- А потому, что без меня, мама, здесь ничему быть нельзя.
- О, шутиха, шутиха!
Мать с дочерью снова весело обнялись и поцеловались.
В это же время у парадной двери резко брязгнул и жалобно закачался
звонок.
Софья Карловна вздрогнула, вскочила со стула и даже вскрикнула. - Ну,
да что же это-такое со мной в самом деле? - произнесла она, жалуясь и
держась за сердце. - Ида! чего же ты стоишь?
Ида Ивановна пошла отпереть дверь и мимоходом толкнула меня за ширму,
чтобы показать Мане сюрпризом.
Через секунду в магазине послышалось разом несколько легких шагов и Ида
Ивановна сказала, что у них был я и только будто бы ушел сию минуту.
Маня ничего не ответила.
- Вы его не встретили? - продолжала Ида Ивановна.
- Нет, не встретили, - уронила чуть слышно Маня. Она сняла с головы
капор, подошла прежде к материной, а потом к бабушкиной руке и молча села к
налитой для нее чашке.
Я глядел на Маню сквозь широкий створ ширменных пол; она немного
подвыросла, но переменилась очень мало; лицо ее было по обыкновению бледно и
хранило несколько неестественное спокойствие, которому резко противоречила
блудящая острота взгляда.
Я вышел из-за ширмы и подошел к столу. Маня прищурила свои глаза,
всмотрелась в меня и сказала:
- Так вот это в чем дело!
С этими словами она протянула мне свою ручку, спросила, как я здоров,
давно ли приехал, и опять спокойно занялась чаем, а в комнату вошла
горничная девушка с трубкою перевязанных лентою нот и положила их на стол
возле Мани. Хотя на этой девушке не было теперь клетчатого салопа, но на ней
еще оставался ее красный капор, и я узнал ее по этому капору с первого
взгляда.
"Кончено!" - подумал я себе, глядя на Маню. А она сидит такая
смирненькая, такая тихонькая, что именно как рыбка, и словечка не уронит.
Даже зло какое-то берет, и не знаешь, на что злиться.
"А впрочем, и что же мне такое в самом деле Маничка Норк? На погосте
жить - всех не оплачешь", - рассуждал я снова, насилу добравшись до своей
постели.
На другое утро я уж совсем никак не мог подняться; прокинешься на
минуточку и опять сейчас одолевает тяжелая спячка. Я послал за доктором и
старался крепиться. Часу во втором ко мне вошел Истомин; он был
необыкновенно счастлив и гадок; здоровое лицо его потеряло всю свою мягкость
и сияло отвратительнейшим самодовольством.
- Нездоровы? - спросил он меня отрывисто.
Я отвечал, что болен, и не сказал ему более ни слова. Истомин отошел к
окну, постоял, побарабанил пальцами по стеклам и затем, заметив мне
наставительно, что "надо беречься", вышел.
С этой минуты я не видал ни Истомина, ни Мани в течение очень долгого
времени, потому что у: меня начался тиф, после которого я оправлялся очень
медленно.
Подходило дело к весне. В Петербурге хотя еще и не ощущалось ее
приближения, но люди, чуткие к жизни природы, начинали уже порываться вдаль,
кто под родные сельские липы, кто к чужим краям. "Прислуга" моя донесла мне,
что Роман Прокофьич тоже собирается за границу, а потом вскоре он и сам
как-то удостоил меня своим посещением.
- Думаю поехать в Италию, - объявил он мне.
Я принял это известие очень спокойно и даже не вспомнил, кажется, в эту
минуту о Мане, а только спросил Истомина - как же быть с квартирой?
- А пусть все так и остается, как было; я к осени ворочусь.
- Ну, - говорю, - и прекрасно.
Недели через полторы или через две он уехал и не подавал ни мне, ни
слуге своему никакой весточки. На первых порах после его отъезда он прислал
несколько писем Мане, которые были адресованы в его пустую квартиру. За
этими письмами прибегала та же черномазенькая девочка, и через нее они,
вероятно, исправно попадали в руки Мани. Я не учащал к Норкам и, когда уж
необходимо было завернуть к ним, заходил на самое короткое время. Ужасно
тяжело было мне всех их видеть и думать: "ах, друзья, не знаете вы, какая
над вами беда рухнула!" Что же касается до самой Мани, то кроткая, всегда
мало говорившая, всегда молчаливая девушка ничем не выдавала своего
душевного состояния: она только прозрачнела, слегка желтела, как топаз, и
Софья Карловна не раз при мне печалилась, что у Мани волосы начали ужасно
сечься и падать.
Старушки делали мне часто выговоры и замечания, что я их разлюбил и
забываю, и Маня тоже несколько раз спрашивала меня, чем они мне надоели?
Только одна Ида никогда не заводила об этом никакой речи ни всерьез, ни в
шутку, Я очень хорошо чувствовал, что это не было со стороны Иды холодным
равнодушием к характеру наших отношений, а сдавалось, мне, что она как будто
видела меня насквозь и понимала, что я не перестал любить их добрую семью, а
только неловко мне бывать у них чаще. Не знаю я, чем Ида объясняла себе эту
мою неловкость, но только она всегда деликатно освобождала меня от всяких
вопросов, и после какого бы промежутка времени мы с нею ни встретились, она
всегда заговаривала со мною одинаково: коротко, ровно и тепло, точно только
мы вчера расстались и завтра свидимся снова.
Раз как-то, посреди лета, я не был у Норков кряду с месяц и думал, что
как бы мы уж и в самом деле не разошлись вовсе. В тот же самый день, как мне
пришла в голову эта мысль, только что я уселся было поздним вечером
поработать, слышу - снизу, с тротуара какой-то женский голос позвал меня по
имени. Взглянул я вниз - смотрю, Ида Ивановна и с нею под руку Маня. Обе они
в одинаких черных шелковых казакинах, и каймы по подолам барежевых платьев
одни и те же, и в руках совершенно одинаковые темные антука. На длинных
тротуарах линии, освещенной белым светом летней ночи, кроме двух сестер
Норк, не было видно ни души.
- Что это вы делаете дома? - спросила меня, спокойно глядя вверх, Ида.
Маня только кивнула мне головкой.
При бледном свете белой ночи я видел, как личико Мани хотело сложиться
в самую веселую улыбку, но это не удалось ей.
- Что я делаю? - Хочу поработать немножко, Ида Ивановна.
- Охота!
- Das muss, Ида Ивановна, а не охота.
- Sie musseN. (Вы должны (нем.).), - отлично; но что это вы в самом
деле совсем глаз не показываете? Не думаете ли вы, чего доброго, что за вами
ухаживать станут? Дескать: "куманечек, побывай, душа-радость, побывай!"
Глаза Иды Ивановны потихоньку улыбались, и лицо ее по обыкновению было
совершенно спокойно. Маня опять хотела улыбнуться, но тотчас потупилась и
стала тихо черкать концом зонтика по тротуарной плите.
- А кстати о выстреле, что ваш сосед делает? - спросила Ида Ивановна.
"Это в самом деле, - думаю, - кстати о выстреле", и отвечаю, что
Истомин за границею.
-. Я это знаю: я хотела спросить, что он там делает?
- Не знаю, право, Ида Ивановна; верно хандрит или работает.
- А вы разве не переписываетесь? Маня прилегла к сестриному плечу.
- Нет, - говорю, - переписывались, да вот месяца с полтора как-то нет
от него ни слова.
- Таки совсем ни слова?
- Совсем ни слова.
- Вот постоянство здешних мест!
- Места, Ида Ивановна, непостоянные.
- Верно так вам и следует, - отвечала Ида и, кивнув головкой, пошла,
крикнув мне: - Пусть вам ангелы святые снятся.
Маня, трогаясь с места, еще раз хотела мне улыбнуться как можно
ласковей, но и на этот раз улыбка не удалась ей и свернулась во что-то
суровое и тревожное.
"Однако что ж бы это такое могло значить? - думал я, когда девушки
скорыми шагами скрылись за углом проспекта. - Неужто Маня все рассказала
сестре? неужто у Иды Ивановны до того богатырские силы, что, узнав от Мани
все, что та могла рассказать ей, она все-таки еще может сохранять
спокойствие и шутить? Это уж даже и неприятно, такое самообладание!" И мне
на минуту показалось, что Ида Ивановна совсем не то, чем я ее представлял
себе; что она ни больше, ни меньше как весьма практическая немка; имеет в
виду поправить неловкий шаг сестры браком и, наконец, просто-напросто ищет
зятя своей матери... Похвальная родственная заботливость, и только. Пришло
мне в голову также, что, может быть, и самая Маня надумалась, нашла свои
странные экзальтации смешными и сама пожелала сделать Истомина своим
мужем... А может быть даже, что и все это была одна собачья комедия, в
которой и Маня тоже искала зятя своей матери.
Даже скверно становилось от этих предположений.
"Не может ничего этого быть! - уговаривал я себя на другой день. -
Верно, Ида Ивановна знает очень немногое; верно, она без всяких слов Мани
знает только одно, что сестра ее любит Истомина, и замечает, что
неизвестность о нем ее мучит".
Дней через пять или через шесть, в течение которых я по-прежнему ни
разу не собрался к Норкам и оставался насчет всех их при своем последнем
предположении, в одно прекрасное утро ко мне является Шульц.
- Вот, батюшка мой, история-то! - начал он, не вынимая изо рта сигары и
вытаскивая из кармана какое-то измятое письмо.
- Что, - спрашиваю, - за история?
- Да такая, - говорит, - история, что хуже иной географии: Истомин
дрался на дуэли и очень дурно ранен.
Фридрих Фридрихович дал мне немецкое письмо, в котором было написано:
"Шесть дней тому назад ваш компатриот господин фон Истомин имел неприятную
историю с русским князем N.. с женою которого он три недели тому назад
приехал из Штуттгарта и остановился в моей гостинице. Последствием этой
Geschichte (Истории (нем.).) у г-на фон Истомина с мужем его дамы была
дуэль, на которой г-н фон Истомин ранен в левый бок пулею, и положение его
признается врачами небезопасным, а между тем г-н фон Истомин, проживая у
меня с дамою, из-за которой воспоследовала эта неприятность, состоит мне
должным столько-то за квартиру, столько-то за стол, столько-то за прислугу и
экипажи, а всего до сих пор столько-то (стояла весьма почтенная цифра). Да
сверх того (продолжало письмо) теперь я несу для г-на фон Истомина все
издержки по лечению и различным хлопотам, возникшим из этого дела, а
наличных денег у г-на фон Истомина нет. Вследствие всего этого г-н фон
Истомин поручил мне написать вам о его положении и просить вас выслать мне
мой долг и г-ну фон Истомину тысячу русских рублей, с переводом на мое имя.
Парма, год, месяц и число. Адрес: такому-то хозяину "Hotel de VeN.ize".
(Отель "Венеция" (франц.).)
- Посылать или не посылать? - спросил Шульц, видя, что я дочитал письмо
до конца.
Я был в большом затруднении, что ответить.
- Ну, а если это подлог? - допрашивал меня Шульц.
- Как это узнать, Фридрих Фридрихович?
- То-то, я ведь говорю, что все это, как говорится, оселок: тут сам
черт семь раз ногу сломает и ни разу ничего не разберет.
- Риск, - отвечаю, - конечно, есть.
- Ну, только уж воля ваша, а мой згад всегда такой, что лучше рисковать
деньгами, чем человеком. Деньги, конечно, вещь нужная, но все-таки, словом
сказать, это дело нажитое.
Я с особенным удовольствием согласился с Шульцем и, провожая его к
двери, с особенным удовольствием пожал его руку. Фридрих Фридрихович уехал
от меня с самым деловым выражением на лице и часа через два заехал с
банкирским векселем на торговый дом в Парме.
Деньги, нужные на выручку Истомина, были отосланы; но что это была за
дуэль и вообще что это за история - разгадывать было весьма мудрено и
трудно.
"Одно только очень желательно, - думал я в этот день по уходе Шульца, -
желательно, чтобы Фридрих Фридрихович сохранил втайне это свое хорошее
великодушие и не распространился об этой истории у Норков. Только нет - где
уж Фридриху Фридриховичу отказать себе в таком удовольствии".
Так-таки все это на мое и вышло, и вот как я это узнал.
Густыми сумерками на другой день слышу у себя звонок, этакий довольно
нерешительный и довольно слабый звонок, а вслед за тем легкие, торопливые
шаги, и в мою комнату не вошла, а вбежала Маничка Норк.
- Убит? - прошептала она, подскочив ко мне и быстро дернув меня за
руку.
Так варом меня и обварило.
- Только ранен, - отвечал я как можно спокойнее.
Маня выпустила мою руку и села в кресло.
Я опустил у окон сторы, зажег свечи и взглянул на Маню: лицо у нее было
не бледно, а бело, как у человека зарезанного, и зрачки глаз сильно
расширены.
Я пробовал два или три раза говорить с нею, но она не отвечала ни слова
и, наконец, сама спросила:
- Это что такое - "кстати о выстреле"? Я не понял.
- Сестра третьего дня сказала вам: "кстати о выстреле" - что это такое
значило? - повторила Маня.
- Так, - говорю, - есть какой-то анекдот о хвастуне, который сделал
один раз удачный выстрел и потом целую жизнь все рассказывал "кстати о
выстреле".
- Это неправда, - отвечала Маня, покачав головой.
- Уверяю вас, что это не имело никакого другого значения.
- Вы знали, и Ида знала об этом несчастии - об этом ужасном
несчастии!..
Маня закрыла свое личико белым платком; она не плакала, но ее тоненькие
плечики и вся ее хрустальная фигурка дрожала и билась о спинку кресла,
Я принес стакан воды и несколько раз просил Маню выпить. Она отняла от
сухих глаз платок и, не трогая стакана, быстро спросила меня:
- Кто это, который убил его?
- Вовсе он не убит, - отвечал я тихо и подвинул ей стакан с водою.
Маня нетерпеливо толкнула от себя стакан, так что вода далеко
плеснулась через края по столу, и сама встала с кресла.
- Марья Ивановна! - сказал я, как умел мягче.
- Что?
- Послушайтесь меня, Марья Ивановна. Не идите сейчас домой: успокойтесь
прежде хоть немножко. Маня постояла еще с минуту и опять спросила:
- Что такое? я не поняла.
- Хоть воды глоток выпейте.
- Оставьте, - отвечала она шепотом и нагнулась в одну сторону, взявшись
рукою за кресло.
Через минуту она распрямилась, сама выпи
...Закладка в соц.сетях
