Жанр: Классика
Островитяне
...но, - говорил ему Истомин, - я ничего не стану пить.
- Ну-с, это мы будем видеть, как вы не выпьете! - отвечал Шульц.
Истомин поставил на стол свою шляпу, взял с окна принесенный Манею том
Пушкина, придвинулся к столу и начал смотреть в книгу. Через залу прошла в
магазин (из которого был прямой выход на улицу) Берта Ивановна. Она Не
хотела ни торопить мужа домой, ни дожидать его и уходила, со всеми
раскланиваясь и всем подавая руки. Ее провожали до дверей Ида Ивановна и
Маня. Я встал и тоже вышел за ними.
- Устала ужасно я, - жаловалась Берта Ивановна, когда я застегивал на
ней шубу.
- Очень уж вы, - говорю ей, - расплясались. - Ах, я ведь люблю
поплясать!
- И ваш Истомин-то... Ну, я не думала, что он такой кузнечик, -
проговорила Ида Ивановна.
- Совсем странно, - тихо сказала Маня..
- Он совсем испугал меня... Ну, Фридрих! ну, погоди, я тебе это
припомню! - закончила Берта Ивановна, относясь к зале, из которой слышался
голос мужа.
Я проводил Берту Ивановну до дому и тем же путем возвратился. Когда я
пришел назад, в магазине была совершенная темнота, а в зале компания
допивала вино и Фридрих Фридрихович вел с солидным господином беседу, о
национальных добродетелях.
- О, не думайте! - говорил он солидному господину. - Наш немецкий народ
- это правда, есть очень высокообразованный народ; но наш русский народ -
тоже очень умный народ. - Шульц поднял кулак и произнес: - Шустрый народ,
понимаете, что называется шустрый? Здравый смысл, здравый смысл, вот чем мы
богаты!
- Ну да; ну позвольте: теперь будем говорить Петербург. - Немец
оглянулся по сторонам и, видя, что последняя из дам, Ида Ивановна, ушла во
внутренние апартаменты, добавил: - Женитьбой пренебрегают, а каждый, как это
говорится, имеет своя сбока прибока. Чем это кончится? Это как совсем Париж.
- "Сбоку припека" говорится, - поправил Фридрих Фридрихович и продолжал
в другом тоне: - Ну, только тут надо соображать, какие тут есть
обстоятельства. Это нельзя не соображать.
- Это совсем не отвисит от обстоятельствов, - отвечал, махнув рукою,
немец.
- То есть, положим, по-русски говорится не зависит, а не "не отвисит",
ну, уж пусть будет по-вашему: от чего же это, по-вашему, отвисит?. - От свой
карахтер.
- Гм!.. Нет-с, этак рассуждать нельзя.
- Это верно так, что от карахтер. Вот будем говорить, чиновник - у него
маленькие обстоятельства, а он женится; немецкий всякий женится; полковой
офицер женится, а прочий такой и с хороший обстоятельство, а не женится. Наш
немецкий художник женится, а русский художник не женится.
- Это камушек в ваш огород, - сказал Шульц, трогая Истомина за руку.
Истомин молча приподнял голову, спросил: "что?" - и хлебнул из
непочатого стакана.
- Художник-с, - начал Фридрих Фридрихович, не отвечая Истомину и
касаясь теперь руки солидного гостя, - совсем особое дело. Художник, поэт,
литератор, музыкант - это совсем не фамилийные люди. Это совсем, совсем не
фамилийные люди! Им нужно... это... впечатление, а не то, что нам с вами. У
наос вами, батюшка мой, что жена-то? копилка, копилка. Ну, а их одна
вдохновляет так, другая - иначе, их дело такое, а не то что по-нашему:
сидеть да женины ноги греть. Это совсем не то, что мы с вами: им жен не
нужно.
- То есть нам жен нет, может быть вы хотите сказать, - вмешался тихо
Истомин. - Нам нет жен; еще не выросли они на нашу долю, любезный Фридрих
Фридрихович.
- Чужие на вашу долю выросли, ха-ха-ха! - Шульц так и раскатился.
- Чужие! то-то вот вы заливаетесь, а вместо того лучше путем-то
скажите-ка, где эти женщины для нас, пролетариев? Не вы ли вашу Кларочку так
воспитываете?
- И очень, батюшка, Роман Прокофьич, и очень, государь мой, и очень.
- Ну, как же!
- Да-с, да; а вы вот скажите, бывали ли... есть ли, наконец, у
художников идеалы-то простые? Можете ли вы себе представить, какую бы вы
себе хотели жену?
- Могу-с и представляю. - Кто это, например?
- Анна Денман.
- Что сие такое за Денман? - Денман?.. Денман... это сие, которое ни за
какие коврижки не покупается, Фридрих Фридрихович. Денман - это англичанка,
жена скульптора, Джона Флаксмана. А хотите знать, что она сделала? И это
расскажу вам. Когда Флаксман женился на ней, ему сказал приятель: "Вы,
Флаксман, теперь погибли для искусства". - "Анна, я теперь погиб для
искусства?" - говорил, придя домой, Флаксман. "Что случилось с тобою? Кто
это сделал?" - встревожилась Денман. "Это случилось в церкви, - отвечал
Флаксман, - и сделала это Анна Денман", и все ей рассказал. "Анна Денман не
погубит таланта", - отвечала жена и повезла Флаксмана в Рим, во Флоренцию;
она одушевляла его; терпела с ним всякую нужду; она сама сделалась
художником и вдохновила мужа создать великую статую великого Данте - Данте,
которого тоже вела женщина, его бессмертная Беатриче. Понимаете, благодетель
мой Фридрих Фридрихович! что для художника возможна подруга, очень возможна;
да понимаете ли, какая подруга для него возможна?.. Пусть ваша Клара будет
Анною Денман.
- О! очень пусть; очень.
- Ну, вот тогда и еще кто-нибудь, кроме Флаксмана, скажет во
всеуслышание, что "жена не помеха искусству". Только ведь, батюшка Фридрих
Фридрихович, кто хочет взростить такое чистое дитя, тот не спрашивает дочку:
"Кларенька, какой тебе, душечка, дом купить?", а учит ее щенка слепого
жалеть, мышку, цыпленка; любить не палаты каменные, а лужицу, что после
дождя становится.
- А что ж, я был бы очень рад.
- Э, полноте-ка, пожалуйста! Ну на что вам все это в вашей дочери? Что
мы в самом деле такое, все-то какие есть искусники? Ведь уж как вы там
хотите, а ваша лисья шуба вам милей Шекспира?.. что? Ей-богу, правда! Не
думаете ли вы взаправду, что мы какая-то соль земли? напротив, вы и сами
того убеждения, что мы так, что-то этакое, назначенное для вашего
развлечения, какие-то этакие брелоки, что ли, к вашей цепочке. Ведь так? Вот
этакой меховщик Кун, что ли, который вам шубы шьет, какой-нибудь Никита
Селиванович, который своим братом-скотом торгует; банкиры, спекулянты
пенькового буяна, да что-нибудь еще в этом роде - вот это люди! Они
действительно дела делают, которые все сейчас можно привесть в копейки, -
они, значит, и нужны; а мы... да в самом деле, пусть черт сам разберет, на
что мы? - Ни богу свечка, ни черту ожег.
- Черта не поминай! черта, братец, не поминай! от этого, мужик говорил,
худо бывает. Лучше богу помолись, так он тебе и жену даст, - умилительно
фамильярничал Фридрих Фридрихович.
- Да; вы небось молитесь!
- А то как бы вы думали?
- Ну, вам и книги в руки. - За это же бог и дал вам Берту Ивановну...
- Копилку свою.
- Да, копилку, и очень красивая копилка; и у вас всегда все пуговицы к
рубашкам пришиты, и вы можете спать всегда у белого плечика. - Чудесно!! И
всему этому так и быть следует, голубчик. У Берты Ивановны Шульц есть дом -
полная чаша; у Берты Ивановны Шульц - сундуки и комоды ломятся от уборов и
нарядов; у Берты Ивановны Шульц - муж, нежнейший Фридрих, который много что
скажет: "Эй, Берта Ивановна, смотрите, как бы мы с вами не поссорились!"
Берта Ивановна вся куплена.
Шульц самодовольно улыбнулся.
- Что, угадал ведь я? - продолжал Истомин. - А в будущем у нее и
состояние, и почет, и детская любовь, и общее уважение, - так чего же ей
бояться или печалиться, и как ей не целовать вас сладко! Не так ли-с?
Шульц с улыбкой качнул головой и проговорил: - Ну, рассуждайте,
рассуждайте!
- Да-с, так-с это, именно так-с, - продолжал Истомин, - И все это так
именно потому, что сынове мира сего мудрейши сынов света суть, в своем роде.
Праздник на вашей улице. Женщины, не наши одни русские женщины, а все почти
женщины, в целом мире, везде они одной с вами религии - одному с вами
золотому богу кланяются. Всегда они нас продадут за вас, будьте в этом
благонадежны.
- А с вами нас обманут?
- Ну, ведь сердце, батюшка Фридрих Фридрихович, не щепка, а праздность,
как вам должно быть из прописи известно, есть мать всех заблуждений и
пороков. Да и то ведь, что ж обманет... какой там обман?.. пошалит, то есть,
безделицу - только и всего. Не убудет же ее оттого, что кто-нибудь ее
отметит своим минутным вниманием.
- Ха-ха-ха - отметит! это пустяки называется!
- Да, пожалуй что и в самом деле пустяки.
- Ну, покорно вас благодарю.
- Не за что еще пока, - отвечал небрежно Истомин и непосредственно
начал: - Знаете, Фридрих Фридрихович, в человеческой породе бабы-то, воля
ваша, должно быть смысленнее самцов.
- Право!
- Право-с. - Вы вон-с изволите говорить, "что нам все нужно
разнообразие". Правда? Ведь вы именно это думали: разнообразие, и даже
разнообразие именно, в самом узком значении?
- Н-ну... - начал было Шульц.
- Нет, позвольте! - перебил его Истомин. - Я очень устал, и мне
говорить не хочется; но уж не знаю, зачем-то, однако, я нахожу нужным
заплатить вам за откровенность откровенностью. Вы и вот все такие хорошие
люди, как вы (само собою, в искренность этих слов вы верите), - так все
такие-то вот люди наши злейшие враги и предатели. Да-с, предатели. Привечая
и лаская нас, первые вы стараетесь гадить нам всеми возможными средствами и
преимущественно гадить у женщин. Вы им представляете нас чудаками,
химеристами, потому только, что мы на вас не похожи, и потому, что вам
выгодно делать нас шутами, "Точно, мол, душечка, он интересен - приятно быть
с ним вместе; но а представь-ка ты, что бы с тобой было, если бы ты была
его, а не моя?" Это все очень умно; с вашей стороны, только очень толсто,
нехитро. Женщины вообще ведь по натуре и не очень доверчивы, и не очень
робки, и совсем не так целомудренны, как практичны. Запугать вы их нами не
запугаете, а любопытство их раздразнить - раздразните, - вот вам и рога за
ваши старания.
- Чужеядны вы, господа.
- Да, птицы небесные! не жнем, не сеем, а живы; но дело-то все не в
том! А зачем вы, под видом дружбы и доброжелательства, мараете нашу
репутацию? зачем вы нас унижаете, возвышая как; будто нас над целою толпою?
Почем вы знаете, что мы не любим, да и любить не можем? А может быть, нам
некого скорей любить? Натурщиц полногрудых, что ли? или купчих шестипудовых?
или кисейных барышень? чиновниц, и день и ночь мечтающих о шляпках? иль этих
Мессалин сластолюбивых? Кого ж? кого, по-вашему, я должен полюбить? Молчите?
Слава богу! А вы теперь скажите, или намекните, или так хоть в ту сторону
кивните пальцем, где, по вашим соображениям, находится женщина, не ваша
женщина, а наша, которой мила жизнь наша, а не ваша: женщина, которая мне
обещала бы поддержку на борьбу со всякою бедою, которая бы принесла хоть
каплю масла для той искры, которая меня одушевляет! Ваши женщины! Бог с ними
совсем! Прийти тайком, соорудить рога оленьи мужу - они готовы; но чтоб с
нами наше горе черпать, нужде в глаза смеяться, любить мой труд, мою
работу... Нет! Она скорей убьет все искорки таланта, а не раздует, не
освежит его и не согреет. "Вот, скажет, Фридрих Фридрихович - вот муж
примерный! Жена его спит на лебяжьем пуху; купается в розовом масле, а
ты...", да и пойдет меня... мою свободу, мою свободу; будет мне в моих
глазах же гадить! Станет упрекать меня за то, что я пренебрегаю так какой-то
вовсе мне не нужной чепухою; станет равнять меня с купцом или с
казнокрадом!.. Да нет, оставьте, господа, вы говорить о нас, попорченных и
сумасбродных людях! Кого вы называете любовницами нашими?.. Да разве в самом
деле есть, что ли, женщины, способные любить? Не верьте, не верьте, батюшка
Фридрих Фридрихович! Никто нас не любит. Просто соскучатся с благоразумными
мужьями, да пошалят; а где там им, грешным, любить!
Истомин нетерпеливо качнул головою и произнес: - Баловницы они, а не
любовницы, - и опять раскрыл том Пушкина.
- Ну да, - заговорил Фридрих Фридрихович, - женщины... того... Они,
конечно... мало еще всему этому сочувствуют; но ведь если все станут
сочувствовать, то...
- Что такое все? что все? - нервно перебил его Истомин.
Шульц снова просыпал кое-как свою фразу.
- Все! все! - тихо и снисходительно повторил художник. - Да вы хоть вот
это б прочитали, - продолжал он, глядя в раскрытую страницу на "Моцарте и
Сальери", - что если б все так чувствовали, тогда б не мог
И мир существовать; никто б не стал
Заботиться о нуждах низкой жизни,
Все б предались свободному искусству!
Нас мало, избранных счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов.
Не правда ль? Но я нынче нездоров:
Мне что-то тяжело; пойду засну.
Прощайте.
- И прощайте, и это тут написано? - спросил Шульц.
- Вот, представьте себе, и это здесь написано, - отвечал Истомин,
пожимая всем руки и торопливо выходя из залы.
Только что мы с ним переступили в темный магазин, как Истомин нервно
вздрогнул, схватил меня за плечо и, тихо вскрикнув: "Кто это?" - вдруг
остановился. От серого пятна, которым обозначалось окно, медленно отделилась
и, сделав несколько шагов, стала миниатюрная фигура.
- Марья Ивановна! это вы? - спросил Истомин.
Фигура ничего не ответила, но тронулась тихо вдоль стены к двери, как
китайская тень. Это была Маша. Истомин взял ее за руку и крепко поцеловал в
ладонь.
Когда я пожал руку Мани, рука эта была холодна как лед, и в тихом
"прощайте", которое выронила мне Маня, было что-то болезненное, как далекий
крик подстреленной птицы.
Долго я проворочался, придя домой, на моей постели и не мог уснуть до
света. Все смущал меня этот холод и трепет, этот слабый звук этого слабого
прощайте и тысячу раз хотелось мне встать и спросить Истомина, зачем он,
прощаясь, поцеловал Манину руку, и поцеловал ее как-то странно - в ладонь.
Утром я опять думал об этом, и все мне было что-то такое очень невесело.
Часу в двенадцатом на другой день зашел ко мне Фридрих Фридрихович.
- Долго, - спрашиваю, - вы еще посидели после нас? - А нет, - говорит.
- Вдруг, как этот наш раздраженный маэстро, ушел, мы все раззевались и
пошли.
Опять мне это не понравилось. Значит, с выходом Истомина, на его словах
оборвалась и речь человеческая. Хорошо, говорят, тому, за кем остается
последнее слово в беседе!
А Фридрих Фридрихович, черт его знает, со вчерашнего похмелья что ли,
вдруг начинает мне шутя сообщать, что Берта Ивановна дома его порядочно
выпудрила за то, что он заставлял ее целоваться с Истоминым. "Говорит,
просто, говорит, как удав, так и впивается. Если б, говорит, ты не стоял
возле меня, так я бы, кажется, не знала, что с собой делать?"
- А вечером же, глядите, не забудьте, приходите на полоскание зуб.
Что-то ужасно мне не хотелось, но, однако, обещал, что приду.
- И удава тащите.
Я обещал и это; но удав не пошел.
- Черт с ним совсем, - сказал он, когда я передал ему Шульцево
приглашение и рассказывал, как тот усердно его просит.
Истомин наотрез отказался и, усевшись за пианино, начал что-то без
толку напевать и наигрывать.
Я ушел один.
Полоскание зуб совсем не задалось: сам Шульц встал после сна невеселый,
мне тоже не хотелось ни пить, ни говорить; Берте Ивановне, очевидно,
хотелось спать, а Ида с Маней пришли на минутку и скоро стали снова
прощаться. Я встал и пошел вслед за ними. Шульц и не удерживал; он сам
светил нам, пока мы надевали свои шубы, зевал и, закрывая рукою рот,
говорил:
- А тому удаву скажите, что это не по-приятельски. Я ему за это, как
придет, стакан рейнвейну за шиворот вылью.
- Кто это "удав"? - спросила, идучи дорогою, тихо Ида.
Я говорю:
- Истомин.
- Уж и правда.
- Что это?
- Удав.
- Он вам не нравится?
- Не нравится.
Ида сделала гримасу.
- А за что, смею спросить?
- Он духов вызывает.
- Как это, - говорю, - духов?
- А так... привидений. Те лучше, которые вокруг себя живых людей
терпят.
Ну, думаю себе, удав, удав! И сел этот удав в моем воображении около
Мани, и пошел он обвиваться около нее крепкими кольцами, пошел смотреть ей в
очи и сосать ее беленькую ладонь.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Пробежал еще месяц. Живем мы опять спокойно, зима идет своим порядком,
по серому небу летают белые, снеговые мухи; по вонючей и холодной
петербургской грязи ползают извозчичьи клячи, одним словом все течет, как
ему господь повелел. В Романе Прокофьиче я не замечаю никакой перемены; а
между тем в нем была некоторая перемена, только не очень явно давала она
себя почувствовать. Художественно ленивый и нервный Истомин стал еще
нервнее, беспечней и ленивей. Месяца три спустя после Маниного праздника я
как-то вдруг заметил, что Истомин уже совсем ничего не работает и за кисть
даже не берется. Картина стояла обороченная к стене, И на подрамке ее лежал
густой слой серой пыли. Увеличилась несколько обычная лень и ничего более,
думал я и опять, совсем забывал даже, что Истомин ничего не работает и
валяется. Но мало-помалу, наконец, внимание мое стало останавливаться на
других, более странных явлениях в характере и привычках Истомина. Роман
Прокофьич прежде всего стал иначе относиться к неоставлявшим его дамам
сильных страстей и густых вуалей. Перешвыривая ими с необыкновенною
легкостью и равнодушием, он прежде всегда делал это очень спокойно, без
всяких тревог и раздражений, а с некоторого времени стал вдруг жаловаться,
что они ему надоедают, что ему нет покоя, и даже несколько раз выражал
намерение просто-запросто повышвыривать их всех на улицу. Наконец в одно
серое утро, валяясь в своем черном бархатном пиджаке по богатому персидскому
ковру, которым у него была покрыта низенькая турецкая оттоманка, он позвал
при мне своего человека и сказал ему:
- Янко! Сделай ты милость, вступись в мое спасенье. Янко остановился и
глядел на него в недоумении.
- Будь благодетель, освободи ты меня от всяких барынь.
- Слушаю-с, Роман Прокофьич, - отвечал Янко.
- Какие ж ты для этого полагаешь предпринять меры?
- А пущать их к вам, Роман Прокофьич, не буду.
- Это - довольно тонко и находчиво; я это одобряю, Янко, - отвечал
спокойно Истомин и заговорил со мною о скуке, о тоске, о том, что ему
главным образом Петербург опостылел и что с весною непременно надо уехать
куда-нибудь подальше.
В это время Истомин очень много читал и даже собирался что-то писать
против гоголевских мнений об искусстве; но писания этого, впрочем, никогда
не происходило. Он очень много читал этой порою, но и читал необыкновенно
странно. Иногда он в эту полосу своего упорного домоседства молча входил ко
мне в своем бархатном пиджаке и ярких канаусовых шароварах, молча брал с
полки какую-нибудь книгу и молча же уходил с нею к себе.
Я заставал его часто, что он крепко спал на своей оттоманке, а книга
валялась около него на полу, и потом он вскоре приносил ее и ставил на
место. В другой раз он нападал на какую-нибудь небольшую книжонку и читал ее
удивительно долго и внимательно, точно как будто или не понимал ее, или
старался выучить наизусть. Долее всего он возился над Гейне, часто по целым
часам останавливаясь над какою-нибудь одной песенкой этого поэта.
- "Трубят голубые гусары", - сказал я однажды, заходя к нему и заставая
его лежащим с маленьким томиком Гейне.
- Что? - спросил он, наморща брови. Я опять повторил строфу легкого
стихотворения, которое некогда очень любил и очень хвалил Истомин,
- Кой черт гусары! - отвечал Роман Прокофьич. - Я все читаю об этой
"невыплаканной слезинке". Эх, господи, как люди писать-то умеют! что это за
прелесть, эта крошка Вероника! ее и нет, а между тем ее чувствуешь, -
проговорил он лениво, приподнимаясь с оттоманки и закуривая сигару.
- "Она была достойна любви, и он любил ее; но он не был достоин любви,
и она его не любила" - это старая история, которая будет всегда нова, -
произнес он серьезно и с закуренной сигарой снова повалился на ковер, закрыл
ноги клетчатым пушистым пледом и стал читать далее.
Через заклеенную дверь я слышал раз, как он громко декламировал вслух:
С толпой безумною не стану
Я пляску дикую плясать
И золоченому болвану,
Поддавшись гнусному обману,
Не стану ладан воскурять.
Я не поверю рукожатьям
Мне яму роющих друзей;
Я не отдам себя объятьям
Надменных наглостью своей
Прелестниц...
Нет, лучше пасть, как дуб в ненастье,
Чем камышом остаться жить,
Чтобы потом считать за счастье -
Для франта тросточкой служить.
Я слышал также, как после этой последней строфы книга ударилась об
стену и полетела на пол. Через минуту Истомин вошел ко мне.
- А что вы думаете, - спросил он меня снова, - что вы думаете об этой
"невыплаканной слезинке"?
- А ведь вы больны, Роман Прокофьич, - сказал я ему вместо ответа.
- Должно быть, в самом деле болен, - произнес Истомин.
Он приподнялся, посмотрел на себя в зеркало и, не говоря ни слова,
вышел.
Ладить с Романом Прокофьичем не было никакого средства. Его
избалованная натура кипела и волновалась беспрестанно. Он решительно не
принимал никого и высказывался только самыми странными выходками" - Знаете,
- говорил он мне однажды, - как бы это было хорошо пристрелить какую-нибудь
каналью?
- Чем же это, - спрашиваю, - так очень хорошо бы было?
- Воздух бы немножко расчистился, а то сперлось уж очень.
Роман Прокофьич поставил на край этажерки карту, выстрелил в нее из
револьвера и попал.
- Хорошо? - спросил он, показывая мне туза, пробитого в самое очко, и
вслед за этим кликнул Янка.
- Милый Яни! Подержи-ка, - сказал он, подавая слуге карту.
Янко спокойно поставил на своей стриженой голове карту и деликатно
придерживал ее за нижние углышки обеими руками.
Истомин отошел, приподнял пистолет и выстрелил: новая карта опять была
пробита в самой середине.
Я знал, что такие забавы у них были делом весьма обыкновенным, но
все-таки эта сцена встревожила меня, и притом в комнате становилось тяжело
дышать от порохового дыма.
- Пойдемте лучше ко мне! - позвал я Истомина.
- А здесь разве не все равно?
- Теперь здесь действительно воздух очень сперт.
- Да, здесь воздух спирается, спирается, - заговорил Истомин, двигая
своими черными бровями. - Здесь воздух ужасно спирается, - закончил он,
желая придать своему лицу как можно более страдания и вообще скорчив
грустную рожу.
Это было невыносимо противно. Перед кем это, для кого и для чего он
ломался? -
И несколько дней все он ходил смирнехонек и все напевал:
Любить мечты не преступленье,
И я люблю мою мечту.
Надоела уж даже мне эта песня. Щульц, встречаясь со мною у Норков,
очень часто осведомлялся у меня об Истомине.
- Что наш жук-отшельник делает? - спрашивал он.
Я отвечал, что хандрит.
- Заряжается, верно, чем-нибудь! - восклицал Шульц. - Я знаю эти
капризные натуры: вдохновения нет, сейчас и беситься, - самодовольно
разъяснил он, обращаясь к Иде Ивановне и Мане.
Ни та, ни другая не отвечали ему ни слова. У этих обеих девушек Фридрих
Шульц большим расположением похвалиться не мог.
Чудачества Истомина продолжались. Он, как говорил о нем Шульц, все не
переставал капризничать и не возвращался к порядку. Видно было, что ему
действительно приходилось тяжело; становилось, что называется, невмочь; он
искал исхода и не находил его; он нуждался в каком-нибудь толчке, который бы
встряхнул его и повернул лицом к жизни. Но этого толчка не случилось, и
придумать его было невозможно, а, наконец, Истомин сочинил его себе сам.
В один из тех коротких промежутков этой беспокойной полосы, когда
Истомин переставал читать запоем, страстно увлекаясь и беснуясь, и,
наоборот, становился неестественно смирен и грустный бродил тише воды, ниже
травы, я зашел к нему прямо с улицы и сказал, что на днях дают обед для
одного почтеннейшего человека, которого очень уважал и почитал Истомин.
- Я, - говорю, - записал на обед и себя и вас, Роман Прокофьич!
- Очень, - отвечает, - мило сделали. А сколько денег?
Я сказал.
Истомин взял свой портмоне и, подавая мне ассигнацию, тепло пожал мою
руку.
- Пойдете? - спросил я.
- Как же, непременно пойду.
В день этого обеда Истомин с самого утра не надевал своего пиджака и
был очень спокоен, но молчалив. За юбилейным обедом он равнодушно слушал
разные пышные и сухие речи; ел мало и выпил только два бокала шампанского.
Все время обеда мы сидели с ним рядом и после стола вместе вышли в
небольшую комнату, где собралась целая толпа курящего народа. Истомин сел у
окна, вынул дорогую баядеру, закурил ее и равнодушно стал смотреть на
плетущихся по взмешанному, грязному снегу ванек и на перебегавших в суете
пешеходов. Против Истомина, в амбразуре того же окна, сидела не молодая и не
старая дама, которая еще не прочь была нравиться и очень могла еще
нравиться, а между ними, на лабрадоровом подоконнике этого же самого окна,
помещался небольшой белокуренький господинчик с жиденькими войлоковатыми
волосами и с физиономией кладбищенского, тенористого дьякона. Дама не без
эффекта курила очень крепкую сигару, а белокурый господин тянул тоненькую
мариландскую папироску. Обе эти особы вели оживленный разговор об искусстве
вообще и в различных его применениях в жизни. Дама была из тех новых, даже
самоновейших женщин, которые мудренее нигилистов и всего доселе
появлявшего
...Закладка в соц.сетях
