Жанр: Классика

Островитяне

сторінка №3

очинишь какую-нибудь любезность. Впрочем, если он заметит, что уж вы
очень затрудняетесь, то, не дожидаясь ответа, крикнет:
- Бертинька! а ну, дай нам, матушка, что-нибудь такое позабавиться.
И из комнаты Берты Ивановны тотчас же появляется поднос с холодною
закускою, графинчиком Doppel-corn ( Доппель-корн (нем.)), бутылкой хересу и
бутылкой портеру.
- Без соли, без хлеба - худая беседа. Наш брат, русский человек, любит
почавкать, - начинает Фридрих Фридрихович, давая вам чувствовать, что когда
он десять минут назад называл себя немецким человеком, то это он шутил, а
что, в самом-то деле, он-то и есть настоящий русский человек, и вслед за
этой оговоркой Шульц заводит за хлебом-солью беседу, в которой уж гостю
приходится только молчать и слушать Фридриха Фридриховича со всяческим,
впрочем, правом хвалить его ум, его добродетель, его честность, его жену,
его лошадь, его мебель, его хлеб-соль и его сигары.
У Норков же было совершенно иное. Проходишь, бывало, через магазин -
Ида Ивановна чаще всего, стоит с каким-нибудь покупателем и продает ему
папиросную машинку или салатную ложку; поклонишься, проходя, как попало Иде,
она кивнет головою, тоже чуть заметно, и по-прежнему ведет свое дело с
покупателем. Придешь в залу - никого нет, но все смотрит так приветно: и
фортепиано и закрытая чехлами мебель как будто говорят вам: "Здравствуйте-с!
просим покорно садиться". Вы и садитесь. Так именно было со мною в третье
посещение Норков. Я прошел мимо Иды Ивановны, стоявшей в магазине, и сел, не
зная, что мне делать, но чувствуя, что мне совсем здесь хорошо и ловко.
Через две или три минуты Ида Ивановна сбыла, с рук покупателя и
показалась в зале. Выйдя из магазина, она в обеих руках держала по ломтю
спелой дыни, посыпанной сахаром.
- Нехорошая дыня, - сказала она, протягивая мне ломтик в своей тонкой
белой руке, и в то же время сама начала другой.
- Нет, ничего, - отвечал я, отведав дыни.
- Водянистая; нынче лето такое гадкое, все фрукты какие-то водянистые.
- А что ваша сестра?
- Маня? Она все возится с вашими книгами,
- А я ей еще принес.
Ида Ивановна покачала головой и выговорила:
- Вы нам ее совсем испортите. Подите к ней, если хотите, в ее комнату.
- Можно?
- Отчего же? Там убрано. Я одна тут; мне нельзя отойти от магазина;
мамы нет дома, а; бабушка уж закатилась и спит.
Я поблагодарил и коридорчиком прошел к комнате Иды и Мани.
- Войдите, - сказала Маня, когда я второй раз постучался у ее двери.
Я застал Маню, сидевшую на окне, с которого до половины была сдвинута
синяя тафтяная занавеска. На коленях у Мани лежала моя книга.
- Здравствуйте! - сказала она, щурясь и осторожно спуская на пол свои
крошечные ножки. - А я так и думала, что это вы.
- Отчего же это вы так думали?
- Так... читала и как-то про вас вспомнила, а вы и пришли. Садитесь.
Я сел. Маня выбежала на минуту и вернулась с Пепельницею, сигарою и
спичками.
- Курите, - сказала она, ставя предо мною спички и подавая мне сигару.
Я поблагодарил.
- Это Фрицева сигара: он всегда хорошие сигары курит; вы попробуйте.
Я взял сигару и закурил: сигара точно оказалась очень хорошею.
- Довольны вы книгою? - начал я, чтобы с чего-нибудь начать.
- Да, - отвечала торопливо Маня. - Это так по-русски; такое...
действительное.
- Вы любите более действительное? Девушка задумалась.
- Я много читала, - начала она тихо, - но вы меня не расспрашивайте. Я
все читаю. Это вот хорошая книга, - продолжала она, указывая на мой томик
"Записок охотника", - нравится мне, а я не могу рассказать почему... Так,
какое-то влияние такое... Жаль прочесть скоро. А другие книги читаешь...
даже спешишь. Так читаешь... - Маня махнула ручкой.
- Без влияния?
Девушка смотрела на меня долго и, пожав плечиками, сказала:
- Я не знаю, право, какое ж другое слово?
Мне стало стыдно своей попытки слегка подтрунить над Маней.
- Видите, - говорила она, робея и потупляя глазки, - Шиллера, Гете,
Ауэрбаха - все это я брала у Фрица; все кое-как знаю; и еще разные там книги
у него брала... а это новое совсем, и такое понятное... как самой будто все
это хочется почувствовать: ведь это ж влияние значит?
- Вы знаете, - говорила она мне, прощаясь, - вы не думайте, что мои
родные в самом деле сердятся, что я читаю книги. Фриц сказал, что ваши книги
мне всегда можно читать, и мама мне тоже позволила.
- Очень рад, - отвечал я и ушел, пожав ей ручку.
Фридрих Фридрихович, значит, ко мне благоволил, и я дал себе слово
дорожить этим благоволением для Мани.

Так прошло нашему знакомству, надо полагать, месяца три или четыре. В
это время я познакомился у Шульца с несколькими знаменитостями, впрочем не
первой руки, - и, между прочим, с Романом Прокофьичем Истоминым. При всех
предубеждениях против этого человека он мне очень понравился. Кроме таланта,
выразительной наружности и довольно редкой в русском художническом кружке
образованности, к нему влекла его хорошая, страстная речь, гордое
пренебрежение к врагам и завистникам и смелая, твердая решимость,
соединенная (когда он хотел этого) с утонченнейшею мягкостью и теплотою
обращения. Я на Романа Прокофьевича тоже, кажется, произвел впечатление
довольно выгодное, и со второго или третьего свидания мы стали держать себя
по отношению друг к другу добрыми приятелями. Это еще не решено, да и вряд
ли когда-нибудь будет решено, почему с одним человеком почти ни с того ни с
сего легко сходишься, сам того не замечая, а с другим ни от того ни от сего,
при всех усилиях сойтись, никак не сойдешься. Почти совершенно друг друга
путем не зная и не ведая, сошлись мы с Романом Прокофьевичем так, что вдруг
очутились на одной квартире. Он напал случайно на очень хороший бельэтаж
небольшого домика; в этом бельэтаже приходилось по три одиноких комнаты со
сторон и посередине необыкновенно изящный круглый зал, оклеенный
темно-синими парижскими обоями с широким золотым карнизом. Я взял себе три
комнатки налево, а Роман Прокофьич три комнаты направо да этот
очаровательный зал под мастерскую. Дверь из залы на мою половину заперли,
завесили синим сукном, и зажили мы с Истоминым, сходясь часто, но никогда не
мешая друг другу не вовремя. Ко всему этому для меня было большой находкой,
что Истомин, часто, и не заходя ко мне из-за своей стены, рассеивал
налегавшую на меня тоску одиночества музыкою, которую он очень любил и в
которой знал толк, хотя никогда ею не занимался путем, а играл на своем
маленьком звучном пианино так, сам для себя, и сам для себя пел очень
недурно, даже довольно трудные вещи.
Живя в таком близком соседстве я, против всякого желания, убедился, что
Истомин действительно был женским кумиром. Минуту, кажется, трудно было
улучить такую, когда б у него не была в гостях какая-нибудь женщина, и все
это были женщины комильфотные - "дамы сильных страстей и густых вуалей".
Невольно слыхал я из-за моих дверей и нежные ласки, и страстные, кровь
кипятящие вздохи, и бешеные взрывы ревности, и опасения, и страхи, и те
ехидные слова, которыми страсть оправдывает себя перед рассудком, и привык я
ко всему этому очень скоро и на все это не обращал давно никакого внимания.
- Я очень часто слышу, любезный Истомин, что говорят ваши дамы, - раз
или два намекал я моему соседу.
- Нельзя же, голубчик, без этого - надо же им где-нибудь и поговорить,
- отвечал он мне, словно не понимая моего намека.
Так мы и жили. К нам обоим заходил иногда Фриц Фрицевич (так звал
Шульца Истомин), и мы частенько навещали Фрица Фрицевича. Навещая нас,
бездомников, Фридрих Фридрихович являлся человеком самым простодушным и
беспретендательным: все ему, бывало, хорошо, что ни подашь; все ловко, где
его ни посадишь. Зайдя же ко мне второй раз, он прямо спросил:
- А не пьют ли у вас в деревне в это время водки?
- Извините, - говорю, - Фридрих Фридрихович, водка есть, но закусить,
кажется, нечем.
- Ну, что там, - отвечает, - за закуска еще; истинные таланты не
закусывают. А вы вот, - говорит, - поаккомпанируйте-ка!
Я опять извиняюсь; говорю:
- Рано, не могу утром пить.
- Ну, да я, впрочем, солист, - отвечал Шульц и спокойно выпил вторую
рюмку.
Таков он был и всегда и во всем, и я и Истомин держались с ним без
всякой церемонии. К Норкам Истомин не ходил, и не тянуло его туда. Только
нужно же было случиться такому греху, что попал он, наконец, в эту семью и
что на общее горе-злосчастие его туда потянуло. Об этом теперь и наступает
повествование.

ГЛАВА ШЕСТАЯ


Раз, вскоре как стала зима, сижу я у себя и работаю. Вдруг, этак часу в
первом, слышу звонок. Является моя "прислуга" и шепчет:
- Там один какой-то дама вас спрасивать.
Выхожу я - смотрю, Ида Ивановна сидит на диване и улыбается, а возле
нее картонный ящик и большущий сверток в толстой синей бумаге.
- Здравствуйте! - говорит Ида Ивановна. - Устала я до смерти.
- Кофе, - говорю, - чашечку хотите?
- А крепкий, - спрашивает, - у вас кофе варят?
- Какой хотите сварят.
- Ну, так дайте; только самого крепкого. "Прислуга" моя захлопотала.
- А ведь я к вам это как попала? - начала с своим обыкновенным
спокойствием Ида Ивановна. - Я вот контрабанды накупила и боюсь нести домой,
чтоб не попасться с нею кому не следует. К Берте зайти еще пуще боюсь, чтобы
не встретиться. Пусть это все у вас полежит.
- Извольте, - говорю, - с радостью.

- Нет, в самом деле, это не то что контрабанда, а разные, знаете, такие
финти-фанты, которые надо сберечь, чтоб их пока не увидали дома. Дайте-ка
мне какой-нибудь ящик в вашем комоде; я сама все это хорошенько уложу своими
руками, а то вы все перемнете.
Я очистил ящик; Ида Ивановна все в него бережненько посложила.
- Вы знаете, что это такое? - начала она, садясь за кофе. - Это здесь
платьице, мантилька и разные такие вещицы для Мани. Ведь через четыре дня ее
рождение; ей шестнадцать лет будет - первое совершеннолетие; ну, так мы
готовим ей сюрпризы, и я не хочу, чтобы кто-нибудь знал о моем подарке. Я
нарочно даже чужой модистке заказывала. Вы тоже смотрите, пожалуйста, не
проговоритесь.
- Нет, зачем же!
- То-то: зачем! Это всегда так, ни зачем делается. Я тогда утром пришлю
девушку, вы ей все это и отдайте,
- Хорошо-с, - говорю, - Ида Ивановна, - и тотчас, как проводил ее за
двери, отправился на Невский; взял новое издание Пушкина и отдал его Миллеру
переплесть в голубой атлас со всякими приличными украшениями и с вытисненным
именем Марии Норк.
Вечером в тот же день я зашел к Норкам и застал в магазине одну Иду
Ивановну.
- Послушайте-ка! - позвала она меня к себе. - Вот умора-то! Бабушка
посылала Вермана купить канарейку с клеткой, и этот Соваж таки протащил ей
эту клетку так, что никто ее не видал; бабушка теперь ни одной души не
пускает к себе в комнату, а канарейка трещит на весь дом, и Манька-плутовка
догадывается, на что эта канарейка. Преуморительно.
- Да чего это, - говорю, - Ида Ивановна, так уж очень со всем этим
секретничаете?
- Ах, как же? Ведь уж если все это делать, то надо сюрпризом! Неужто ж
вы не понимаете, что это сюрпризом надо?
При всем желании Иды Ивановны ничем не нарушать обыденный порядок весь
дом Норков точно приготовлялся к какому-то торжественному священнодействию.
Маня замечала это, но делала вид, что ничего не понимает, краснела, тупила в
землю глаза и безвыходно сидела в своей комнате.
Наступил, наконец, и долгожданный день совершеннолетия. Девушка Иды
Ивановны ранехонько явилась ко мне за оставленными вещами, я отдал их и
побежал за своим Пушкиным. Книги были сделаны. Часов в десять я вернулся
домой, чтобы переодеться и идти к Норкам. Когда я был уже почти совсем
готов, ко мне зашел Шульц. В руках у него была длинная цилиндрическая
картонка и небольшой сверток.
- Посмотрите-ка, отец родной! - сказал он, вытаскивая из картонки
огромную соболью муфту с белым атласным подбоем и большими шелковыми
кистями.
- Прелесть, - произнес я, погладив рукою муфту.
Фридрих Фридрихович подул против шерсти на то место, где прошла моя
рука, и, встряхнув муфту, опустил ее снова в картонку.
- А эта-с штукенция? - запытал он, раскатав дорогой соболий же
воротник, совсем уж готовый и настеганный на шелковую подкладку.
- Хорошо.
- Оцените?
- Рублей триста.
- Пятьсот!
- Очень хорошо.
- А Бертинька повезла этакую бархатную нынешнюю шубку на гагачьем пуху;
знаете, какие нынче делают, с этакой кружевной пелериной. Понимаете, ее и
осенью можно носить с кружевом, и зимой: пристегнула вот этот воротничишко -
вот и зимняя вещь. Хитра голь на выдумки; правда? - воскликнул он,
самодовольно улыбнувшись и ударив меня фамильярно по плечу.
- Да это все кому же?
- Да Маньке же, Маньке! - Шульц переменил голос и вдруг заговорил тоном
особенно мягким и серьезным: - Ведь что ж, правду сказать, нужно в самом
деле, как говорится, соблюдать не одну же форменность.
Где это и при каких это случаях говорится, что "нужно соблюдать не одну
форменность", - это осталось секретом Фридриха Фридриховича. Он очевидно
цацкался передо мною с своими дорогими подарками и, попросив меня одеваться
поскорее, понес свои коробки к Истомину.
Через пять или десять минут я застал их с Истоминым, рассуждавших о
чем-то необыкновенно весело. Рядом с муфтою Мани на диване лежала другая
муфта, несколько поношенная, но несравненно более дорогая и роскошная.
- Эта, ваше степенство, не по нашим капиталам, - говорил Фридрих
Фридрихович, выводя пальцем эсы по чужой муфте, которая, видимо, сбила с
него изрядную долю самообожания. - Какие ручки, однако, должны носить эту
муфту?
- Ручки весьма изрядные, - отвечал, тщательно повязывая перед зеркалом
галстук, Истомин. - Насчет этих ручек есть даже некоторый анекдот, - добавил
он, повернувшись к Шульцу. - У этой барыни муж дорогого стоит. У него руки
совсем мацерированные: по двадцати раз в день их моет; сам ни за что почти
не берется, руки никому не подает без перчатки и уверяет всех, что и жена
его не может дотронуться ни до чьей руки.

Фридрих Фридрихович вдруг так и залился счастливейшим смехом.
- Ну что ж, он ведь и прав! Муж-то, я говорю, он ведь и прав! -
взвизгивал Фридрих Фридрихович. - Она ведь за руки только не может
трогаться.
Я видел в зеркало, как Истомин, снова взявшийся за свой галстук, тоже
самодовольно улыбнулся.
- Понюхайте-ка, - сказал, завидя меня и поднимая муфту, Фридрих
Фридрихович, - чем, сударь, это пахнет?
Не понимая в чем дело, я поднес муфту к лицу. Она пахла теми тонкими
английскими духами, которые, по словам одной моей знакомой дамы, сообщают
всему запах счастья.
- Счастьем пахнет, - отвечал я, кладя на стол муфту.
- Да-с, вот какие у Романа Прокофьича бывают гостьи, что все от них
счастьем пахнет. Шульц опять расхохотался.
- А позвольте-ка, господа, лучше прибрать это счастье к месту, -
проговорил Истомин, - сравнили, и будет ею любоваться, а то чего доброго...
ее тоже, пожалуй, кое-кто знает. - Ну-с! так во поход пошли гусары? -
спросил Шульц, видя, что Истомин совсем готов.
Я взял мою шляпу и мои книги, обернутые яркою цветною бумагою.
- Тоже подарок? - спросил Шульц.
Я отвечал утвердительно.
Истомин остановился посреди комнаты.
- Что ж это, господа? - заговорил он. - Ведь это уж нехорошо: все вы с
подарками, а я с пустыми руками.
- Ну, ничего! что там еще за подарки! Вы нечаянный гость; я скажу, что
утащил вас насильно, - убеждал его Фридрих Фридрихович.
- Да! да позвольте-ка-с еще! У меня и у самого сейчас найдется для нее
подарок, - воскликнул Роман Про-кофьич и, торопливо вытащив из-за мольберта
один из стоявших там запыленных картонов, вырезал из него прихотливый,
неправильный овал, обернул этот кусок бумагою, и мы вышли. Не знаю почему,
но мне было ужасно неприятно, что Истомин, после этого цинического разговора
о дамской муфте, идет в дом Норков, да еще вместе с нами, и в этот святой
для целого семейства день совершеннолетия Мани. Тем, кто знаком с
предчувствиями, я могу сказать, что у меня были самые гадкие предчувствия, и
они усилились еще более, когда перед нами отворилась дверь в залу и от
стены, у которой стояло бабушкино кресло и сидело несколько родных и
сторонних особ, отделилась навстречу нам фигура Мани, беленькая и легонькая,
как морская пена.
Я никогда не забуду всех мельчайших подробностей здешней картины,
навсегда запечатлевшейся в моей памяти.
Вся зала была обновлена в это самое утро. Обновление ее состояло в том,
что на окнах были повешены новые занавесы; с фортепиано была снята клеенка,
бронзовые канделябры были освобождены из окутывавшей их целый год кисеи, и
обитые голубым рипсом стулья и кресла нескромно сбросили с себя свой
коленкоровые сорочки. Кроме того, почти во всю залу (она же и гостиная) был
разостлан огромный английский ковер, принесенный с собою в приданое еще
бабушкой. Вдоль одной стены, прямо против двери, на своем подвижном кресле
сидела сама бабушка. Старушка была одета в белом пикейном капоте с
множеством кружевных обшивок и кругленькими, похожими на горошинки,
беленькими же пуговками. На старческой голове бабушки был высокий
полуфламандский чепчик с туго накрахмаленными оборками и полосатыми лентами,
желтой и ранжевой. Рядом с креслом старушки, в другом кресле, помещался
пастор Абель в длинном черном сюртуке и белом галстуке. Возле пастора сидела
мадам Норк, тоже в белом платье и с натуральными седыми буклями; у плеча
мадам Норк стоял Герман Верман, умытый, вычищенный и долго чесавшийся, но
непричесанный, потому что его "дикие" волосы ни за что не хотели ложиться и
топорщились по обыкновению во все стороны. На Германе Вермане был
светло-коричневый фрак, белый жилет, очень кургузые синие панталоны и
красный галстук, едва схватывавший огромнейшие тугие полисоны немилосердно
накрахмаленной манишки. Далее сидела Ида Ивановна, Берта Шульц, булочница
Шперлинг и ее дочь, наша старая знакомая, подруга Мани, Клара Шперлинг.
Кроме пастора и Вермана, все решительно была одеты во все белое, а
черненькая Клара Шперлинг смотрела настоящей мухой в сметане.
Маня стояла между бабушкой и пастором, который говорил ей что-то такое,
что девушку, видимо, приводило в состояние некоторой ажитации, а у ее старой
бабушки выдавливало слезы.
При нашем появлении в дверях пастор и бабушка разом освободили ручки
Мани, и девушка, заколыхавшись как кусок белой пены, вышла навстречу нам на
середину комнаты.
Далее Шульц не пустил ее. Он поднял торжественно перед собою ладонь и
дал почувствовать, что сейчас начнется что-то такое, требующее благоговейшей
тишины и внимания.
С этим он кашлянул, поднял на Маню самый официальный взгляд и произнес:
- Сестра!
- Тсс! - пронеслось по зале; впрочем, и без того никто не нарушал ни
малейшей тишины.

- Приветствую тебя в этот торжественный день твоей жизни! - начал Шульц
тоном и дикциею проповедника. - Приветствую тебя не как ребенка, а как
женщину - как человека, который отныне получает в обществе свои права и
принимает свои обязанности перед семьей и перед обществом. Дай бог...
(пастор, а за ним и все присутствующие при слове "бог" поднялись с мест и
стали. Шульц продолжал еще торжественней...) Дай бог, повторяю я,
преданнейший слуга и брат твой, усердно моля за тебя умершего на кресте
спасителя, чтобы все великие и святые обязанности женщины стали для тебя
ясны, как ясно это солнце, освещающее дорогой для всех нас день твоего
совершеннолетия (солнце ярко и весело смотрело в окна через невысокие
деревья палисадника). Дай бог, чтобы зло и неправда человеческая бежали от
тебя, как тьма бежит от лучей этого солнца! Honestus rumor alterum
patrimonium est, говорит мудрая латинская пословица, то есть: хорошая
репутация заменяет наследство; а потому более всего желаю тебе, чтобы в
твоем лице и мы и все, кто тебя встретит в жизни, видели повторение
добродетелей твоей высокопочтенной бабушки, твоего честного отца, душа
которого теперь присутствует здесь с нами (Софья Карловна заморгала глазами
и заплакала), твоей матери, взлелеявшей и воспитавшей своими неусыпными
трудами и тебя и сестер твоих, из которых одной я обязан всем моим счастьем!
(Берта Ивановна заплакала; Шульц подошел, поцеловал руку жены, тоже отер
слезу и закончил.) Девица Мария Норк! дорогая новорожденная сестра наша,
прими наше братское приветствие и осчастливь себя и нас воспитанием в себе
тех высоких качеств, которых мы вправе ждать от твоего прекрасного сердца.
Произнеся эту, всеконечно заранее обдуманную речь, Фридрих Шульц вдруг
стал на колени, взял Маню за обе руки и сильно растроганным голосом, в
котором в самом деле дрожали искренние слезы, проговорил:
- Матушка! Машуточка! утешь-оправдай на себе нашу родную русскую
пословицу, что "от яблоньки яблочко недалеко катится!"
Шульц взял и поклонился Мане в ноги, веско ударив лбом в пол.
Маня быстро опустилась, схватила зятя за плечи и оба вместе поднялись
на ноги.
Фридрих Фридрихович поцеловал ее в губы и потом еще раз поцеловал одну
за другою обе ее руки.
Я подошел и в замешательстве тоже поцеловал Манину руку. Маня, у
которой глаза давно были полны слез, смешалась еще более, и рука ее
дрогнула. За мною в ту же минуту подошел Истомин, сказал что-то весьма
почтительное и смело взял и также поцеловал руку Мани. Девушка совсем
переконфузилась и пошатнулась на месте. На ее счастье, Шульц, который в это
время успел уже обмахнуть голубым фуляром свои панталоны и лацканы фрака,
сказал:
- Позволь, матушка, отдать тебе на память об этом дне вот эти
безделушки.
Он вынул муфту и воротник и, подавая их Мане, добавил:
- Пусть это будет дополнением к подарку сестры твоей Берты.
- На что так много? - заговорила Маня, потерянно глядя во все стороны и
прикладывая к пылающим щекам свои ручки.
- Марья Ивановна! - позвольте мне просить вас принять и от меня на
память вот это, - сказал я, подавая ей пять томов Пушкина.
Маня прищурила глазки, взглянула на переплет, протянула мне обе ручки и
отвечала:
- Благодарю вас: я возьму.
- А я, Марья Ивановна, "не знал, что сегодня день вашего рождения и что
я вас увижу нынче, - начал Истомин. - Я принес вам то, что у меня было дома,
и вы тоже будете так снисходительны - возьмете это от меня на память о моем
знакомстве с вами и о вашем совершеннолетии.
Истомин сбросил с картона бумагу и подал его Мане; та взглянула и
зарделась.
Все мы подошли к картону и все остановились в изумлении и восторге. Это
был кусок прелестнейшего этюда, приготовленного Истоминым для своей новой
картины, о которой уже многие знали и говорили, но которой до сих пор никто
не видал, потому что при каждом появлении посетителей, допускавшихся в
мастерскую художника, его мольберт с подмалеванным холстом упорно
поворачивался к стене.
На поднесенном Мане куске картона, величиною более полуаршина, была
молодая русалка, в первый раз всплывшая над водою. Этюд был писан в три
тона. Русалка, впервые вынырнувшая со дна речки, прыгнула на сонный берег,
где дикий тмин растет и где цветут, качаяся, фиалки возле буквиц. Вся она
была целомудренно закрыта тмином, сквозь стебли которого только кое-где
чуть-чуть очерчивались свежие контуры ее тела. Одна голова с плечами
любопытно выставлялась вперед и внимательно смотрела удивленными очами на
неведомый дли нее надводный мир. Никакое другое искусство, кроме живописи,
не могло так выразить всего, что выражала эта восхитительная головка.
Любопытство, ужас, восторг и болезненная тревога - все это разом выступало
на этих сломанных бровках, полуоткрытом ротике, прищуренных глазках и
побледневших щеках. Но всего более поразило всех в этой головке какое-то
странное, наводящее ужас сходство русалки с Манею. Это не был верный
голбейновский портрет и не эффектная головка Греза: это было что-то такое...

как будто случайное сходство, как бы портрет с двойника, или как будто это
она, Маня, но в лунатизме, что ли, или в каком-то непонятном для нас
восторженном состоянии.
- Она впервые видит свет. По мифологии, у них тоже есть
совершеннолетие, до которого молодая русалка не может всплыть над водою, -
начал мягко и приятно рассказывать Истомин. - Это очень поэтический
славянский миф. Вообразите себе, что она до известных там лет своей жизни
жила в кристальных палатах на дне реки; слыхала там о кораблях, о бурях, о
людях, о их любви, ненависти, о горе. Она плавала в глубине, видала, как в
воду опускается столб лунного света, слышала на берегах шум другой жизни;
над головою ее пробегали корабли, отрезавшие лунный свет от дна речного; но
она ничего, решительно ничего не видала, кроме того, что там есть у них под
водою. Она знает, что ее мать когда-то утонула оттого, что был когда-то
человек, который любил ее, потом разлюбил, "покинул и на женщине женился";
но как все это там? что там такое? какие это живые люди? как там, над водою,
дышат? как любят и покидают? - все это ей совершенно непонятно. И вот ее
совершеннолетие исполнилось; здесь вы видите, как она только что всплыла;
надводный воздух остро режет ее непривычное тело, и в груди ей больно от
этого воздуха, а

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.