Жанр: Классика
Обойденные Роман в трех частях
...зумейте.
- Это о небе.
- Нет, о земле.
- Обетованной, по которой потечет мед и млеко?
- Да, конечно, об обетованной, где несть ни раб, ни свободь, но
всяческая и во всех один дух, одно желание любить другого, как самого себя.
- Я за вас, Нестор Игнатьич! - воскликнула Дора.
- Да и я, и я! - шумел Журавка.
- И я,- говорили хорошие глаза Анны Михайловны.
- Широко это, очень широко, батюшка Нестор Игнатьич,- замечал Вырвич.
- Да как же вы хотите, чтобы такая мировая идея была узка, чтобы она,
так сказать, в аптечную коробочку, что ли, укладывалась?
- То-то вот от ширины-то ее ей и не удается до сих пор воплотиться-то;
а вы поуже, пояснее формулируйте.
- Да любви мало-с. Вы говорите: идея не воплощается до сих пор потому,
что она очень широка, а посмотрите, не оттого ли она не воплощается, что
любви нет, что все и во имя любви-то делается без любви вовсе.
Дорушка заплескала ладонями.
Эти споры Доры с Вырвичем и с Шпандорчуком обыкновенно затягивались
долго. Дора давно терпеть не могла этих споров, но, по своей страстной
натуре, все-таки опять увлекалась и опять при первой встрече готова была
спорить снова. Шпандорчук и Вырвич тоже не упускали случая сказать ей
нарочно что-нибудь почудней и снова втянуть Дорушку в споры. За глаза же они
над ней посмеивались и называли ее "философствующей вздержкой".
Дора с своей стороны тоже была о них не очень выгодного мнения.
- Что это за люди? - говорила она Долинскому,- все вычитанное, все
чужое, взятое напрокат, и своего решительно ничего.
- Да чего вы на них сердитесь? Они сколько видели, сколько слышали,
столько и говорят. Все их несчастье в том, что они мало знают жизнь, мало
видели.
- И еще меньше думали.
- Ну, думать-то они, пожалуй, и думают.
- Так как же ни до чего путного не додумаются?
- Да ведь это... Ах, Дарья Михайловна, и вы-то еще мало знаете людей!
- Это и неудивительно; но удивительно, как они других учат, а сами как
дети лепечут! Я по крайней мере нигде не видная и ничего не знающая
человечица, а ведь это... видите... рассуждают совсем будто как большие!
Долинский и Дора вместе засмеялись.
- Нет, а вы вот что, Нестор Игнатьич, даром что вы такой тихоня, а
прехитрый вы человек. Что вы никогда почти не хотите меня поддержать перед
ними? - говорила Дора.
- Да не в чем-с, когда вы и сами с ними справляетесь. Я бы ведь так не
соспорил, как вы.
- Отчего это?
- Да оттого, что за охота с ними спорить? Вы ведь их ничем не
урезоните.
- Ну-с?
- Ну-с, так и говорить не стоит. Что мне за радость открывать перед
ними свою душу! Для меня что очень дорого, то для них ничего; вас вот все
это занимает серьезно, а им лишь бы слова выпускать; вы убеждаетесь или
разубеждаетесь в чем-нибудь, а они много - что если зарядятся каким-нибудь
впечатлением, а то все так...
- Это, выходит, значит, что я глупо поступаю, споря с ними?
Долинский тихо улыбнулся.
- Ммм! Какой любезный! - произнесла Дора, бросив ему в лицо хлебным
шариком.
- Вы думаете, что для них ошибаться в чем-нибудь - очень важная вещь?
Жизни не будет стоить; скажет: ошибся, да и дело к стороне; не изболит
сердцем, и телом не похудеет.
- Ах, Нестор Игнатьич, Нестор Игнатьич! Кому ж, однако, верить-то
остается? А ведь нужно же кому-нибудь верить, хочется, наконец, верить! -
говорила задумчиво Дора.
- Веруйте смелее в себя, идите бодрее в жизнь; жизнь сама покажет, что
делать; нужно иметь ум и правила, а не расписание,- успокаивал ее Долинский,
и у них перемерялся тон и заходила долгая, живая беседа, кончая которую Даша
всегда говорила: зачем эти люди мешают нам говорить?
Долинский сам чувствовал, что очень досадно, зачем эти люди мешают ему
говорить с Дорой, а эти люди являлись к ним довольно редко и раз от разу
посещения их становились еще реже.
- Ну, какое сравнение разговаривать, например, с ними, или с
простодушным Ильею Макаровичем? - спрашивала Дора.- Это - человек, он живет,
сочувствует, любит, страдает, одним словом, несет жизнь; а те, точно
кукушки, по чужим гнездам прыгают; точно ученые скворцы сверкочат: "Дай
скворушке кашки!" И еще этакие-то кукушки хотят, чтобы все их слушали.
Нечего сказать, хорошо бы стало на свете! Вышло бы, что ни одной твари на
земле нет глупее, как люди.
- Это мы вам обязаны за такое знакомство,- шутила она с Долинским.- К
нам прежде такие птицы не залетали. А, впрочем, ничего - это очень
назидательно.
- А не спорить я все-таки не могу,- говорила она в заключение.
Вырвич и Шпандорчук пробовали заводить с Дорушкой речь о стесненности
женских прав, но она с первого же слова осталась к этому вопросу совершенно
равнодушною. Развиватели дали ей прочесть несколько статей, касавшихся этого
предмета; она прочла все эти статьи очень терпеливо и сказала:
- Пожалуйста, не носите мне больше этого сора.
- Неужто,- говорили ей,- вы не сочувствуете и тому, что люди бьются за
вас же, бьются за ваши же естественные права, которые у вас отняты?
- Я очень довольна моими правами; я нахожу, что у меня их ровно столько
же, сколько у вас, и отнять их у меня никто не может,- отвечала Дора.
- А вот не можете быть судьей.
- И не хочу; мне довольно судить самое себя.
- А других вы судите чужим судом?
- Нет, своим собственным.
- Спорщица! Когда ты перестанешь спорить! - останавливала сестру Анна
Михайловна, обыкновенно не принимавшая личного участия в заходивших при ней
длинных спорах.
- Не могу, Аня, за живое меня задевают эти молодые фразы,- горячо
отвечала Дора.
- Но позвольте, ведь вы могли бы пожелать быть врачом? - возражал ей
Шпандорчук.
- Могла бы.
- И вам бы не позволили.
- Совершенно напрасно не позволили бы.
- А все-таки вот взяли бы, да и не позволили бы.
- Очень жаль, но я бы нашла себе другое дело. Не только света, что в
окне.
- Ну, хорошо-с, ну, положим, вы можете себе создать этакое другое
независимое положение, а те, которые не могут?
- Да о тех и говорить нечего! Кто не умеет стать сам, того не
поставите. Белинский прекрасно говорит, что тому нет спасения, кто в
слабости своей натуры носит своего врага.
- Ах, да оставьте вы, сделайте милость, в покое вашего Белинского!
Помилуйте, что же это, приговор, что ли, что сказал Белинский?
- В этом случае, да - приговор. Попробуйте-ка отнять независимость у
меня, у моей сестры, или у Анны Анисимовны! Не угодно ли?
- Что за Анна Анисимовна?
- А, это счастливое имя имеет честь принадлежать совершенно независимой
швее из нашего магазина.
Дорушка любила ставить свою Анну Анисимовну в пример и охотно
рассказывала ее несекретную историю.
- Вот видите! - говорили ей после этого рассказа развиватели,- а легко
зато этой Анне Анисимовне?
- Ну, господа, простите меня великодушно! - запальчиво отвечала Дора.-
Кто смотрит, легко ли ему, да еще выгодно ли ему отстоять свою свободу, тот
ее не стоит и даже говорить о ней не должен.
- Да, женщина, почти каждая - раба; она раба и в семье, раба в
обществе.
- Потому что она большей частью раба по натуре.
- То есть как это? Не может жить без опеки?
- Не хочет-с, не хочет сама себе помогать, продает свою свободу за
кареты, за положение, за прочие глупые вещи. Раба! Всякий, кто дорожит
чем-нибудь больше, чем свободой,- раб. Не все ли равно, женщина раба мужа,
муж раб чинов и мест, вы рабы вашего либерализма, соболи, бобры - все равны!
- Даже досюда идет!
- А еще бы! Ведь вы не смеете быть не либералом?
- Потому что мы убеждены...
- Убеждены! - с улыбкой перебивала Дора.- Не смеете, просто не смеете.
Не знаете, что делать; не знаете, за что зацепиться, если вас выключат из
либералов. От жизни даже отрекаетесь.
- Вот то-то, Дарья Михайловна,- говорили ей,- не знаете вы, сколько
труда в последнее время положено за женщину.
- Это правда. Только я, господа, об одном жалею, что я не писательница.
Я бы все силы мои употребила растолковать женщинам, что все ваши о нас
попечения... просто для нас унизительны.
- Да что ж, Дарья Михайловна, унизительно, вы говорите? Позвольте вам
заметить, что в настоящем случае вы несколько неосторожно увлеклись вашим
самолюбием. Мы хлопочем вовсе и не о вас - то есть не только не о вас лично,
а и вообще не об одних женщинах.
- А о себе - я это так и догадывалась.
- Да хотя бы-с и о себе! Пора, наконец, похлопотать и о себе, когда на
нас ложится весь труд и тяжесть заработка; а женщины живут в тягость и себе,
и другим - ничего не делают. Вопрос женский - общий вопрос.
- Да то-то вот; пожалуйста, хоть не называйте же вы этого вопроса
женским.
- А как же прикажете его называть в вашем присутствии?
- Барыньский, дамский - одним словом, как там хотите, только не
женский, потому что, если дело идет о том, чтобы русская женщина трудилась,
так она, русская-то женщина, monsieur Шпандорчук, всегда трудилась и
трудится, и трудится нередко гораздо больше своих мужчин. А это вы говорите
о барышнях, о дамах - так и не называйте же ихнего вопроса нашим, женским.
- Мы говорим вообще о развитой женщине, которая в наше время не может
себе добыть хлеба.
- Развившаяся до того, что не может добыть себе хлеба! Ха-ха-ха!..
Дорушка неудержимо расхохоталась.
- Не смешите, пожалуйста, людей, господа! Эти ваши таким манером
развившиеся женщины не в наше только время, а во всякое время будут без
хлеба.
- Нет-с, это немножко не так будет. А впрочем, где же эти ваши и
не-дамы, и не-барышни, и уж, разумеется, тоже и не судомойки же, а женщины?
- А-а! Это, господа, уж ищите, да-с, ищите, как голодный хлеба ищет.
Женщина ведь стоит того, чтоб ее поискать повнимательнее.
- Но где-с? Где?
- А-а! Вот то-то и есть. Помните, как Кречинский говорит о деньгах:
"Деньги везде есть, во всяком доме, только надо знать, где они лежат; надо
знать, как их взять. Так точно и женщины: везде они есть, в каждом
общественном кружочке есть женщины, только нужно их уметь найти! -
проговорила Дорушка, стукая внушительно ноготком по столу.
- Да и о чем собственно речь-то? - вмешался Долинский.- Если об общем
счастии, о мужском и о женском, го я вовсе не думаю, чтобы женщины стали
счастливее, если мы их завалим работой и заботой; а мужчина, который,
действительно, любит женщину, тот сам охотно возьмет на себя все тяжелейшее.
Что там ни вводите, а полюбя женщину, я все-таки стану заботиться, чтобы ей
было легче, так сказать, чтоб ей было лучше жить, а не буду производить над
ней опыты, сколько она вытянет. Мне же приятно видеть ее счастливою и знать,
что это я для нее устроил!
- Да-с, это прекрасно, только с одной стороны - со стороны поэзии; а вы
забываете, что есть и другие точки, с которых можно смотреть на этот вопрос:
например, с точки хлеба и брюха.
Долинский несколько смутился словом "брюхо" и отвечал:
- То есть вы хотите сказать: со стороны денег; ну, что же-с! Если
женщина дает вам счастье, создает ваше благополучие, то неужто она не
участвует таким образом в вашем труде и не имеет права на ваш заработок? Она
ваш половинщик во всем - в горе и радостях. Как вы расцените на рубли
влияние, которое хорошая женщина может иметь на вас, освежая ваш дух,
поддерживая в вас бодрость, успокоивая вас лаской, одним словом - утешая вас
своим присутствием и поднимая вас и на работу, и на мысль, и на все хорошее?
Может быть, не половина, а восемь десятых, даже все почти, что вы
заработаете, будет принадлежать ей, а не вам, несмотря на то, что это будет
заработано вашими руками.
- Все же, я думаю, согласитесь вы, что нужно развить в женщине вкус, то
есть я хотел сказать, развить в ней любовь и к труду, и к свободе, чтоб она
умела ценить свою свободу и ни на что ее не променивала.
- Да против этого никто ничего не говорит. Давай им бог и этой любви к
свободе, и уменья честно достигать ее - одно другому ничуть не мешает.
- Кто ценит свою свободу, тот ни на что ее и так не променяет, тот и
сам отстоит ее и совсем не по вашим рецептам,- равнодушно сказала Дора.
- А вы забываете наши милые законы,- заговорил, переменяя тон,
Шпандорчук.
- Очень они мне нужны, ваши законы! Я сама себе закон. Не убиваю, не
краду, не буяню - какое до меня дело закону?
- Ну, а если вы полюбите и закон станет вам поперек дороги?
- Что за вздор такой вы сказали! Где же есть для любви законы? Люблю -
вот и все.
- И как же будете поступать?
- Как укажет мое чувство. Нет, все вы, господа,- рабы,- заканчивала
Дора.
С нею обыкновенно никто из спорящих не соглашался и даже нередко
ставили Дорушку в затруднительное положение заученными софизмами, но всего
чаще она наголову побивала своею живою и простою речью всех своих ученых
противников, и Нестор Игнатьевич ликовал за нее, молча похаживая по
оглашенной спором комнате.
- Бедовая эта ученая швейка! - говорили о ней се новые знакомые.
- Да, рассуждает!
- Придет, брат, видно, точно, шекспировское время, что мужик станет
наступать на ногу дворянину и не будет извиняться. Я, разумеется, понимаю
дворянина мысли.
- Ну, еще бы!
- Над ней, однако, очень бы стоило поработать прилежно, - заключил
Вырвич.
- Очень жаль, что вы без системы все читаете,- поучительно заявлял он
ей один раз.
- Напротив, спросите Нестора Игнатьевича; я его, я думаю, замучила,
заставляя переводить себе.
- Нестор Игнатьич - известный старовер.
- А какая же новая-то есть вера? - спросил сквозь зубы Долинский.
- Вера в лучших людей и в лучшее будущее.
- Это самая старая вера и есть,- так же нехотя и равнодушно отвечал
Долинский.
- Да-с, да это не о том, а о том, что Дарья Михайловна с вами, я думаю,
в чем ведь упражняется? Все того же Шекспира, небось, заставляет себе
переводить?
- Русских журналов я более не читаю,- отвечала за Долинского Дора.
- Это за что такая немилость?
- Нечего читать. Своих прежних писателей я всех знаю, а новых... да и
новых, впрочем, знаю.
- Даже не читавши!
- А это вас удивляет? Тут ничего нет такого удивительного. Дело очень
известное: все ведь почти они на один фасон! Один говорит: пусть женщина
отдается по первому влечению, другой говорит - пусть никому не отдается;
один учит, как наживать деньги, другой - говорит, что деньги наживать
нечестно, что надо жить совсем иначе, а сам живет еще иначе. Все одна
докучная басня: "жили были кутыль да журавль; накосили они себе стожок
сенца, поставили посередь польца, не сказать ли вам опять с конца?" -
зарядила сорока "Якова", и с тем до всякого.
- А у вашего Шекспира?
- А у моего Шекспира? А у моего Шекспира - вот что: я вот сегодня
устала, забила свою голову всякой дрязгой домашней, а прочла "Ричарда" - и
это меня освежило; а прочитай я какую-нибудь вашу статью или нравоучение в
лицах - я бы только разозлилась или еще больше устала.
- В Ричарде Третьем - жизнь!.. О, разум! - к тебе взываю. Что это
такое, эта Анна? Урод невозможный. Живая на небо летит за мертвым мужем, и
тут же на шею вешается его убийце. Помилуйте, разве это возможно.
- Иль палец выломить любя, как леди Перси,- вставил со своей стороны
Шпандорчук.
- Да... и палец выломить,- спокойно отвечала Дора.
- Так уж, последовательно идя, почему ж не свернуть любя и голову?
- Да... свернуть и голову.
- Любя!
Дорушка помолчала и, посмотрев на обоих оппонентов, медленно
проговорила, качая своей головкою:
- Эх, господа, господа! Какие у вас должны быть крошечные-крошечные
страстишки-то! - Она приложила палец к концу ногтя своего мизинца и
добавила,- вот этакие должно быть, чупушные, малюсенькие; меньше воробьиного
носка.
- Прекрасно-с! Ну, пусть там страсти, так и страсти; но зачем же в
небо-то было лезть?
- Да что вы так этого неба боитесь? Не беспокойтесь, пожалуйста, никто
живьем ни в небо не вскочит, ни в землю совсем не закопается.
Журавка обыкновенно фыркал, пыхал, подпрыгивал и вообще ликовал при
этих спорах. Вырвич и Шпандорчук один или два раза круто поспорили с ним о
значении художества и вообще говорили об искусстве неуважительно. Илья
Макарович был плохой диалектик; он не мог соспорить с ними и за то питал к
ним всегдашнюю затаенную злобу.
Чуть, бывало, он завидит их еще из окна, как сейчас же завертится,
забегает, потирает свои руки и кричит: "Волхвы идут! волхвы, гадатели!
Сейчас будут нам будущее предсказывать".
С появлением Вырвича и Шпандорчука Журавка стихал, усаживался в уголок
и только тихонько пофыркивал. Но зато, пересидев их и дождавшись, когда они
уйдут, он тотчас же вскакивал и шумел беспощадно.
- Кошлачки! Кошлачки! - говорил он о них,- отличные кошлачки! Славные
такие, все как на подбор шершавенькие, все серенькие, такие, что хоть выжми
их, так ничего живого не выйдет... То есть,- добавлял он, кипятясь и
волнуясь,- то есть вот, что называется, ни вкуса-то, ни радости, опричь
самой гадости... Торчат на свете, как выветрелые шишки еловые... Тьфу, вы,
сморчки ненавистные!
Долинский всей душой сочувствовал Доре, но вследствие ее молодости и
детского ее положения при нежной, страстно ее любящей сестре, он привык
смотреть на нее только как на богато одаренное дитя, у которого все еще...
не устоялось и бродит. Он очень любил Дору и с удовольствием исполнял каждое
ее желание, но ко многим ее требованиям относился как к капризам ребенка и
даже исполнял их с снисходительной улыбкой. Дорушка, при всем своем уме и
прочих хороших качествах, действительно, иногда позволяла себе немножко
покапризить, и материнское снисхождение Анны Михайловны к этим капризам
упрочивало за ее сестрою положение дитяти. В поведении Дорушки таки
случались своего рода грешки и странности, и Анна Михайловна не без
основания говаривала, что Дора про себя самое поет романс:
То без речей, то говорлива,
То холодна, то жжет в ней кровь.
Отношения Долинского к Анне Михайловне были совершенно иные. Это было
что-то вроде благоговейного почтения. Долинский даже переменялся в лице,
когда Анна Михайловна относилась к нему с вопросом. Он смотрел на нее как на
что-то неприкосновенное, высшее обыкновенной женщины; разговаривал с ней он,
не сводя своего взора с ее прекрасных глаз; держался перед ней как перед
идолом: ни слова необдуманного, ни шутки веселой - словом, ничего такого,
что он даже позволял себе в присутствии одной Доры - он не мог сделать при
Анне Михайловне. Если Анна Михайловна, которая любила походить в сумерки по
комнате, заводила с Долинским речь о делах, он весь обращался в слух, во
внимание, и Анна Михайловна скоро стала чувствовать безотчетное влечение о
всех своих нуждах и заботах поговорить с Нестором Игнатьевичем. В его беседе
не было ни энергической порывчивости Доры, ни верхолетной суетливости Ильи
Макаровича, и слова Долинского ближе ложились к сердцу тихой Анны
Михайловны, чем слова сестры и художника. В чувстве Долинского к Анне
Михайловне преобладало именно благоговейное поклонение высоким и скромным
достоинствам этой женщины, а вместе и глубокая, нежная любовь, чуждая
всякого знакомства с страстью. Анна Михайловна очень уважала в Долинском
хорошего человека, жалела о его разбитой жизни и... ей нравилось то робкое
благоговение к ней, которое она внушила этому человеку без всякого умысла,
но которого, однако, не могла не заметить и которым не отказывало себе
иногда скромно любоваться ее женское самолюбие.
Так прошел целый год. Все были счастливы, всем жилось хорошо, все были
довольны друг другом. Илья Макарович, забегая раза два в неделю хватить
водчонки, говорил Долинскому:
- Спасибо тебе, Несторка, отлично, братец, ты себя ведешь, отлично!
Илье Макаровичу и даже проницательной Доре и в ум не приходило пощупать
Анну Михайловну или Долинского с их сердечной стороны. А тем временем их
тихие чувства крепли и крепли.
Задумал Долинский, по Дорушкиному же подстрекательству, написать
небольшую повесть. Писал он неспешно, довольно долго, и по мере того, что
успевал написать между своей срочной работой, читал по кусочкам Анне
Михайловне и Дорушке.
Сначала Дора, внимательно следившая за медленно подвигавшеюся повестью,
не замечала в ней ничего, кроме ее красот или недостатков в выполнении; но
вдруг внимание ее стало останавливаться на сильном сходстве характера самого
симпатичного женского лица повести с действительным характером Анны
Михайловны. Еще немножко позже она заметила, что ее всегда ровная и
спокойная сестра следит за ходом повести с страшным вниманием; увлекается,
делая замечания; горячо спорит с Дорой и просто дрожит от радости при каждой
удачной сценке. Дописал Долинский повесть до конца и стал выправлять ее и
окончательно приготовлять к печати. Через неделю он прочел ее всю разом в
совершенно отделанном виде.
- Да это у вас живая Аня списана! - вскрикнула, по окончании чтения,
Дора.
Анна Михайловна и Долинский смутились.
Дора посмотрела на них обоих и не заводила об этом более речи; но дня
два была как-то задумчивее обыкновенного, а потом опять вошла в свою колею и
шутила.
- Вот погоди, скоро его какой-нибудь приятель отваляет за эту повесть,-
говорила она Анне Михайловне, когда та в десятый раз просматривала
напечатанную в журнале повесть Долинского.
- За что же? - вся вспыхнув и потерявшись, спросила Анна Михайловна.
- Будто ругают за что-нибудь. Так, просто, потому что это ничего не
стоит.
Дорушка заметила, что сестра ее поражена мыслью о том, что Нестора
Игнатьевича могут разбранить, обидеть и вообще не пожалеть его, когда он сам
такой добрый, когда он сам так искренно всех жалеет.
- Гм! Так, видно, этому делу и быть,- произнесла Дора, долго посмотрев
на Анну Михайловну и тихонько выходя из комнаты.
- Что ты, Дорушка, сказала? - спросила ее вслед сестра.
- Что так этому и быть.
- Какому, душка, делу?
- Да никакому, мой друг! Я так себе, бог знает, что сболтнула,-
отвечала Дорушка и, возвратясь, поцеловала сестру в лоб и ласково разгладила
ее волосы.
Глава девятая
МАЛЬЧИК БОБКА
Прошло очень немного времени, как Доре представился новый случай
наблюдать сестру по отношению к Долинскому.
Один раз, в самый ясный погожий осенний день, поздним утром, так часов
около двенадцати, к Анне Михайловне забежал Журавка, а через несколько
минут, как по сигналу, явились Шпандорчук и Вырвич, и у Доры с ними, за
кофе, к которому они сошлись было в столовую, закипел какой-то ожесточенный
спор. Чтобы положить конец этому прению и не потерять редкого в эту пору
хорошего дня, Долинский, допив свою чашку, тихонько вышел и возвратился в
столовую в пальто и в шляпе: на одной руке его была перекинута драповая
тальма Доры, а в другой он бережно держал ее серенькую касторовую шляпу с
черными марабу. Заметив Долинского, Дора улыбнулась и сказала:
- Pardon, господа, мой верный паж готов.
- Да-с, готов,- отвечал Долинский,- и полагает, что его благородной
госпоже будет гораздо полезнее теперь пройтись по свежему воздуху, чем
спорить и кипятиться.
- Кажется, вы правы,- произнесла Дора, оборачиваясь к нему спиной для
того, чтобы тот мог надеть ей тальму, которую держал на своей руке.
Долинский раскрыл тальму и уже поднес ее к Дориным плечам, но вдруг
остановился и, подняв вверх один палец, тихо произнес:
- Тсс!
Все посмотрели на него с некоторым удивлением, но никто не сказал ни
слова, а между тем Долинский швырнул в сторону тальму, торопливо подошел к
двери, которая вела в рабочую комнату, и, притворив ее без всякого шума,
схватил Дорушку за руку и, весь дрожа всем телом, сказал ей:
- Вызовите Анну Анисимовну в мои комнаты! Да сейчас! Сейчас вызовите!
- Что такое? - спросила удивленная Дора.
- Зовите ее оттуда! - отвечал Долинский, крепко подернув Дорину руку.
- Да что? Что?
Вместо ответа Долинский взял ее за плечи и показал рукою на фронтон
высокого надворного флигеля.
- Ах! - произнесла чуть слышно Дорушка и побежала к комнатам
Долинского.- Душенька! Анна Анисимовна! - говорила она идучи,- подите ко
мне, мой дружочек, с иголочкой в Нестор Игнатьевича комнату.
По коридорчику вслед за Дашей прошумело ситцевое платье Анны
Анисимовны.
Между тем все столпились у окна, а Долинский, шепнув им: "Видите, Бобка
на карнизе!" - выбежал и, снова возвратясь через секунду, проговорил,
задыхаясь: - "Бога ради, чтоб не было шума! Анна Михайловна! Пожалуйста,
чтоб ничто не привлекало его внимания!"
Сказав это, Долинский исчез за дверью, и в это мгновение как-то никому
не пришло в голову ни остановить его, ни спросить о том, что он хочет
делать, ни подумать даже, что он может сделать в этом случае.
Общее внимание было занято карнизом. По узкому деревянному карнизу,
крытому зеленым листовым железом и отделяющему фронтон флигеля и бельевую
сушильню от верха третьего жилого этажа, преспокойным образом, весело и
грациозно полз самый маленький, трехлетний сын Анны Анисимовны, всеобщий
фаворит Борисушка, или Бобка. Он полз на четвереньках по направлению от
слухового окна, из которого он выбрался, к острому углу, под которым крыша
соединяется с фронтоном. Перед ним, в нескольких шагах расстояния,
подпрыгивал и взмахивал связанными крылышками небольшой сизый голубок,
которого ребенок все старался схватить своею пухленькою ручкою. Голубок не
делал никакой попытки разом отделаться от сво
...Закладка в соц.сетях
