Жанр: Классика
Обойденные Роман в трех частях
...м приехала в Париж и пробуду здесь всего около недели,-
писала Долинскому Анна Михайловна.- Поэтому, если вы хотите со мною
видеться, приходите в Hotel Corneille {Отель Корнель (франц.)}, против
Одеона, No 16. Я дома до одиннадцати часов утра и с семи часов вечера. Во
все это время я очень рада буду вас видеть".
Долинский отбросил от себя эту записку, потом схватил ее и перечитал
снова. На дворе был седьмой час в исходе. Долинский хотел пойти к Зайончеку,
но вместо того только побегал по комнате, схватил свою шляпу и опрометью
бросился к месту, где останавливается омнибус, проходящий по Латинскому
кварталу.
Долинский бежал по улице с сильно бьющимся сердцем и спирающимся
дыханием.
- Жизнь! Жизнь! - говорил он себе.- Как давно я не чувствовал тебя так
сильно и так близко!
Как только омнибус тронулся с места, Долинский вдруг посмотрел на
Париж, как мы смотрим на места, которые должны скоро покинуть; почувствовал
себя вдруг отрезанным от Зайончека, от перечитанных мистических бредней и
бледных созданий своего больного духа Жизнь, жизнь, ее обаятельное
очарование снова поманила исстрадавшегося, разбитого мистика, и, завидев на
темнеющем вечернем небе серый силуэт Одеона, Долинский вздрогнул и схватился
за сердце.
Через две минуты он стоял на лестнице отеля Корнеля и чувствовал, что у
него гнутся и дрожат колени.
"Что я скажу ей? Как я взгляну на нее? - думал Долинский, взявшись
рукою за ручку звонка у No 16.- Может быть, лучше, если бы теперь ее не было
еще дома?" - рассуждал он, чувствуя, что все силы его оставляют, и робко
потянул колокольчик.
- Entrez! {Войдите! (франц.)} - произнес из нумера знакомый голос.
Нестор Игнатьевич приотворил дверь и спотыкнулся.
- Не будет добра,- сказал он себе с досадою, тревожась незабытою с
детства приметой.
Глава семнадцатая
ЗАБЛУДШАЯ ОВЦА И ЕЕ ПАСТУШКА
Отворив дверь из коридора, Долинский очутился в крошечной, чистенькой
передней, отделенной тяжелою Драпировкою от довольно большой, хорошо
меблированной и ярко освещенной комнаты. Прямо против приподнятых полос
материи, разделявшей нумер, стоял ломберный стол, покрытый чистою, белою
салфеткой; на нем весело Кипящий самовар и по бокам его две стеариновые
свечи в высоких блестящих шандалах, а за столом, в глубине Дивана, сидела
сама Анна Михайловна. При входе Долинского, который очень долго копался,
снимая свои калоши, она выдвинула из-за самовара свою голову и, заслонив
ладонью глаза, внимательно смотрела в переднюю.
На Анне Михайловне было черное шелковое платье, с высоким лифом и без
всякой отделки, да белый воротничок около шеи.
Долинский, наконец, показался между полами драпировки, закрыл рукою
свои глаза и остановился, как вкопанный.
Анна Михайловна теперь его узнала; она покраснела и смотрела на него
молча.
- Я не смею глядеть на тебя,- тихо произнес, не отнимая от глаз руки,
Долинский.
Анна Михайловна не отвечала ни слова и продолжала с любопытством
смотреть на его исхудавшую фигуру и ветхое коричневое пальто, на котором
вытертые швы обозначались желто-белыми полосами.
- Прости! - еще тише произнес Долинский.
С этим словом он опустился на колени, поставил перед собою свою шляпу,
достал из кармана довольно грязноватый платок и обтер им выступивший на лбу
пот.
Анна Михайловна неспокойно поднялась со своего места и, молча, прошлась
два или три раза по комнате.
- Встаньте, пожалуйста,- проговорила она Долинскому.
- Прости,- проговорил он еще тише и не трогаясь с места.
- Встаньте,- сказала опять Анна Михайловна. Долинский медленно
приподнялся и взял в руки свою шляпу, снова стал, опустя голову, на том же
самом месте.
Анна Михайловна во все это время не могла оправиться от первого
волнения. Пройдясь еще раза два по комнате, она повернула к окну и старалась
незаметно утереть слезы.
- Не извинения, а христианской милости, прощения...- начал было снова
Долинский.
- Не надо! Не надо! Пожалуйста, ни о чем этом говорить не надо! -
нервно перебила его Анна Михайловна и, вынув из кармана платок, вытерла
глаза и спокойно села к самовару.
- Что ж вы стоите у двери? - спросила она, не смотря на Долинского.
Тот сделал шаг вперед, поставил себе стул и сел молча.
- Как вы здесь живете? - спросила его через минуту Анна Михайловна,
стараясь говорить как можно спокойнее.
- Худо,- отвечал Долинский.
Анна Михайловна молча подала ему чашку чаю.
- И давно вы здесь? - спросила она после новой паузы.
- Скоро полтора года.
- Чем же вы занимаетесь?
Долинский подумал, чем он занимается, и отвечал:
- Даю уроки.
- Мы с Ильей Макарычем о вас долго справлялись; несколько раз писали
вам в Ниццу, письма приходили назад.
- Да меня там, верно, уж не было.
- Илья Макарыч кланяется вам,- сказала Анна Михайловна после паузы.
- Спасибо ему,- отвечал Долинский.
- Ваш редактор несколько раз о вас спрашивал Илью Макарыча.
- Бог с ними со всеми.
Анна Михайловна посмотрела на испитое лицо Долинского и, остановив
глаза на белом шве его рукава, сказала:
- Как вы бережливы! Это у вас еще петербургское пальто?
- Да, очень прочная материя,- отвечал Долинский. Анна Михайловна
посмотрела на него еще пристальнее и спросила:
- Не хотите ли вы стакан вина?
- Нет, благодарю вас, я не пью вина.
- Может быть, рому к чаю? Долинский взглянул на нее и ответил:
- Вы, может быть, подозреваете, что я начал пить?
- Нет, я так просто спросила,- сказала Анна Михайловна и покраснела.
Долинский видел, что он отгадал ее мысль, и спокойно добавил:
- Я ничего не пью.
- Скажи же, пожалуйста, отчего ты так... похудел, постарел...
опустился?
- Горе, тоска меня съели.
Анна Михайловна покатала в пальцах хлебный шарик и, повертывая его в
двух пальцах перед свечкою, сказала:
- Невозвратимого ни воротить, ни поправить невозможно.
- Я не знаю, что с собой делать? Что мне делать, чтобы примирить себя с
собою?
Анна Михайловна пожала плечами и опять продолжала катать шарик.
- Я бегу от людей, бегу от мест, которые напоминают мне мое прошлое; я
сам чувствую, что я не человек, а так, какая-то могила... труп. Во мне
уснула жизнь, я ничего не желаю, но мои несносные муки, мои терзания!..
- Что же вас особенно мучит? - спросила, не сводя с него глаз, Анна
Михайловна.
- Все... вы, она... мое собственное ничтожество, и...
- И что?
- И всего мне жаль порой, всего жаль: скучно, холодно одному на
свете...- проговорил Долинский с болезненной гримасой в лице и досадой в
голосе.
- Не будем говорить об этом. Прошлого уж не воротишь. Рассказывайте
лучше, как вы живете?
Долинский коротко рассказал про свое однообразное житье, умолчал однако
о Зайончеке и обществе соединенных христиан.
- Ну, а вперед?
- Вперед?
Долинский развел руками и проговорил:
- Может быть, то же самое.
- Утешительно!
- Это все равно: хорошего где взять? Анна Михайловна промолчала.
- Чего ж вы не возвращаетесь в Россию? - спросила она его через
несколько минут.
- Зачем?
- Как, зачем? Ведь вы, я думаю, русский.
- Да, может быть, я и возвращусь... когда-нибудь.
- Зачем же когда-нибудь! Поедемте вместе.
- С вами? А вы скоро едете?
- Через несколько дней.
- Вы приехали за покупками?
- Да, и за вами, - улыбнувшись, отвечала Анна Михайловна.
Долинский, потупясь, смотрел себе на ногти.
- Пора, пора вам вернуться.
- Дайте подумать,- отвечал он, чувствуя, что сердце его забилось не
совсем обыкновенным боем.
- Нечего и думать. Никакое прошлое не поправляется хандрою да
чудачеством, Отряхнитесь, оправьтесь, станьте на ноги: ведь на вас жаль
смотреть.
Долинский вздохнул и сказал:
- Спасибо вам.
- Я завтра, может быть, пришел бы к вам утром - говорил он, прощаясь.
- Разумеется, приходите.
- Часов в восемь... можно?
- Да, конечно, можно, - отвечала Анна Михайловна.
Проводив Долинского до дверей, она вернулась и стала у окна. Через
минуту на улице показался Долинский. Он вышел на середину мостовой, сделал
шаг и остановился в раздумье; потом перешагнул еще раз и опять остановился и
вынул из кармана платок. Ветер рванул у него из рук этот платок и покатил
его по улице. Долинский как бы не заметил этого и тихо побрел далее. Анна
Михайловна еще часа два ходила по своей комнате и говорила себе:
- Бедный! Бедный, как он страдает!
РЕШИТЕЛЬНЫЙ ШАГ
Долинский провел у Анны Михайловны два дня. Аккуратно он являлся с
первым омнибусом в восемь часов утра и уезжал домой с последним в половине
двенадцатого. Долинского не оставляла его давнишняя задумчивость, но он стал
заметно спокойнее и даже минутами оживлялся. Однако, оживленность эта была
непродолжительною: она появлялась неожиданно, как бы в минуты забвения, и
исчезала так же быстро, как будто по мановению какого-то призрака,
проносившегося перед тревожными глазами Долинского.
- Когда мы едем? - спрашивал он в волнении на третий день пребывания
Анны Михайловны в Париже.
- Дня через два,- отвечала ему спокойно Анна Михайловна.
- Скорей бы!
- Это не далеко, кажется? Долинский хрустнул пальцами.
- Вы не боитесь ли раздумать? - спросила его Анна Михайловна.
- Я!.. Нет, с какой же стати раздумать?
- То-то.
- Мне здесь нечего делать.
"А что я буду делать там? Какое мое положение? После всего того, что
было, чем должна быть для меня эта женщина! - размышлял он, глядя на ходящую
по комнате Анну Михайловну.- Чем она для меня может быть?.. Нет, не чем
может, а чем она должна быть? А почему же именно должна?.. Опять все
какая-то путаница!".
Долинский тревожно встал и простился с Анной Михайловной.
- До утра,- сказала она ему.
- До утра,- отвечал он, холодно и почтительно целуя ее руку.
Войдя в свою комнату, Долинский, не зажигая огня, бросил шляпу и
повалился впотьмах совсем одетый в постель.
- Нет! - воскликнул он часа через два, быстро вскочив с постели.- Нет!
Нет! Я знаю тебя; я знаю, я знаю тебя, змеиная мысль! - повторял он в ужасе
и, выскочив из своей комнаты, постучался в двери Зайончека.
- Помогите мне, спасите меня! - сказал он, бросаясь к патеру.
- Чтобы лечить язвы, прежде надо их видеть,- проговорил Зайончек,
торопливо вставая с постели.- Открой мне свою душу.
Долинский рассказал о всем случившемся с ним в эти дни.
- Отец мой! Отец мой! - повторил он, заплакав и ломая руки,- я не хочу
лгать... в моей груди... теперь, когда лежал я один на постели, когда я
молился, когда я звал к себе на помощь Бога... Ужасно!.. Мне показалось... я
почувствовал, что жить хочу, что мертвое все умерло совсем; что нет его
нигде, и эта женщина живая... для меня дороже неба; что я люблю ее гораздо
больше, чем мою душу, чем даже...
- Глупец! - резким, змеиным придыханием шепнул Зайончек, зажимая рот
Долинскому своей рукою.
- Нет сил... страдать... терпеть и ждать... чего? Чего, скажите? Мой ум
погиб, и сам я гибну... Неужто ж это жизнь? Ведь дьявол так не мучится, как
измучил себя я в этом теле!
- Дрянная персть земная непокорна.
- Нет, я покорен.
- А путь готов давно.
- И где же он?
- Он?.. Пойдем, я покажу его: путь верный примириться с жизнью.
- Нет, убежать от ней...
- И убежать ее.
Долинский только опустил голову.
Через полчаса меркнущие фонари Батиньоля короткими мгновениями освещали
две торопливо шедшие фигуры: одна из них, сильная и тяжелая, принадлежала
Зайончеку; другая, слабая и колеблющаяся,- Долинскому.
КТО С ЧЕМ ОСТАЛСЯ
Анна Михайловна напрасно ждала Долинского и утром, и к обеду, и к
вечеру. Его не было целый день. На другое утро она написала ему записку и
ждала к вечеру ответа или, лучше сказать, она ждала самого Долинского.
Ожидания были напрасны. Прошел еще целый день - не приходило ни ответа, не
бывал и сам Долинский, а по условию, вечером следующего дня, нужно было
выезжать в Россию.
Анна Михайловна находилась в большом затруднении. Часу в восьмом вечера
она надела бурнус и шляпу, взяла фиакр и велела ехать на Батиньоль.
С большим трудом она отыскала квартиру Долинского и постучалась у его
двери. Ответа не было. Анна Михайловна постучала второй раз. В темный
коридор отворилась дверь из No 10-го, и на пороге показался во всю свою
нелепую вышину m-r le pretre Zajonczek.
- Что вам здесь нужно? - сердито спросил он Анну Михайловну по-русски,
произнося каждое слово с особенным твердым ударением.
- Мне нужно господина Долинского.
- Его нет здесь: он здесь не живет, - отвечал патер.
- Где же он живет?
Патер сделал шаг назад в свою комнату и, ткнув в руки Анне Михайловне
какую-то бумажку, сказал:
- Отправляйтесь-ка домой.
Дверь нумера захлопнулась, и Анна Михайловна осталась одна в грязном
коридоре, слабо освещенном подслеповатою плошкою. Она разорвала конверт и
подошла к огню. При трепетном мерцании плошки нельзя было прочесть ничего,
что написано бледными чернилами.
Анна Михайловна нетерпеливо сунула в карман бумажку, села в фиакр и
велела ехать домой.
В своем нумере она зажгла свечу и, держа в дрожащих руках бумажку,
прочла: "Я не могу ехать с вами. Не ожидайте меня и не ищите. Я сегодня же
оставляю Францию и буду далеко молиться о вас и о мире".
Анна Михайловна осталась на одном месте, как остолбенелая. На другой
день ее уже не было в Париже.
_____
Прошло более двух лет. Анна Михайловна по-прежнему жила и хозяйничала в
Петербурге. О Долинском не было ни слуха, ни духа.
За Анной Михайловной многие приударяли самым серьезным образом, и,
наконец, один статский советник предлагал ей свою руку и сердце. Анна
Михайловна ко всем этим исканиям оставалась совершенно равнодушною. Она до
сих пор очень хороша и ведет жизнь совершенно уединенную. Ее можно видеть
только в магазине или во Владимирской церкви за раннею обеднею.
Анна Анисимовна со своими детьми живет у Анны Михайловны в бывших
комнатах Долинского. Отношения их с Анной Михайловной самые дружеские. Анна
Анисимовна никогда ничего не говорит хозяйке ни о Дорушке, ни о Долинском,
но каждое воскресенье приносит с собою от ранней обедни вынутую заупокойную
просфору. Долинского она терпеть не может, и при каждом случайном
воспоминании о нем лицо ее судорожно передвигается и принимает выражение
суровое, даже мстительное.
M-lle Alexandrine тоже по-прежнему живет у Анны Михайловны, и нынче
больше, чем когда-нибудь, считает свою хозяйку совершенною дурою.
Илья Макарович нимало не изменился. Он по-старому льет пули и суетится.
Глядя на Анну Михайловну, как она, при всем желании казаться счастливою и
спокойною, часто живет ничего не видя и не слыша и по целым часам сидит
задумчиво, склонив голову на руку, он часто повторяет себе:
- За что, про что только все это развеялось и пропало?
- Да полюбите вы кого-нибудь! - говорит он иногда, подмечая несносную
тоску в глазах Анны Михайловны.
- Погодите еще, седого волоса жду,- отвечает она, стараясь улыбаться.
Жена Долинского живет на Арбате в собственном двухэтажном доме и держит
в руках своего седого благодетеля. Викторинушку выдали замуж за вдового
квартального. Она пожила год с мужем, овдовела и снова вышла за молодого
врача больницы, учрежденной каким-то "человеколюбивым обществом", которое
матроска без всякой задней мысли называет обыкновенно "самолюбивым
обществом". Сама же матроска состоит у старшей дочери в ключницах;
зять-лекарь не пускает ее к себе на порог.
Вырвич и Шпандорчук, благодаря Богу, живы и здоровы. Они теперь служат
гайдуками, или держимордами при каком-то приставе исполнительных дел по
ведомству нигилистической полиции, и уже были два раза в деле, а за третьим,
слышно, будут отправлены в смирительный дом. Имена их, вероятно, передадутся
истории, так как они впервые запротестовали против уничтожения в России
телесного наказания и считают его одною из необходимых мер нравственного
исправления. Положение этих людей вообще самое нерадостное; Дорушкино
предсказание над ними сбывается: они решительно не знают, за что им
зацепиться и на какой колокол себя повесить. Взять тягло в толоке житейской
- руки их ленивы и слабы; миряне их не замечают; "мыслящие реалисты", к
которым они жмутся и которых уверяют в своей с ними солидарности, тоже
сторонятся от них и чураются. Стоят эти бедные, "заплаканные" люди в стороне
ото всего живого, стоят потерянно, как те иудейские воины, которых вождь
покинул у потока и повел вперед только одних лакавших по-песьи. Стоят они
даже не ожидая, что к ним придет новый Гедеон, который выжмет перед ними
руно и разобьет водонос свой, а растерявшись, измышляют только, как бы еще
что-нибудь почуднее выкинуть в своей старой, нигилистической куртке.
Вера Сергеевна Онучина возбуждает всеобщую зависть и удивление. Она
нынче одна из блистательнейших дам самого представительного русского
посольства. Мужа своего она терпеть не может, но и весьма равнодушно
относится ко всем искательствам светских львов и онагров. По столичной
хронике, ее теплым вниманием до сих пор пользуется только один primo tenore
итальянской оперы. Что будет далее - пока неизвестно. Серафима Григорьевна
читает сочинения аббата Гете и проклинает Ренана. Кирилл Сергеевич сделался
туристом. Он объехал западный берег Африки и путешествовал по всей Америке.
Недавно он возвратился в Петербург и привез первое и последнее известие о
Долинском. Онучин видел Нестора Игнатьича с иезуитскими миссионерами в
Парагвае. По словам Кирилла Сергеевича, на все вопросы, которые он делал
Долинскому, тот с ненарушимым спокойствием отвечал только: "memento mori!"
_____
ПАРА СТРОК ВМЕСТО ЭПИЛОГА
Хищная возвратная горячка, вычеркнувшая прошедшею зимою так много
человеческих имен из списка живых питерщиков, отвела сажень приневской
тундры для синьоры Луизы. Беспокойная подруга Ильи Макаровича улеглась на
вечный покой в холодной могиле на Смоленском кладбище, оставив художнику
пятилетнего сына, восьмилетнюю дочь и вексель, взятый ею когда-то в
обеспечение себе верной любви до гроба. Илья Макарович совсем засуетился с
сиротами и наделал бы бог весть какой чепухи, если бы в спасение детей не
вступилась Анна Михайловна. Она взяла их к себе и возится с ними как лучшая
мать. Илья Макарович прибегает теперь сюда каждый день взглянуть на своих
ребяток, восторгается ими, поучает их любви и почтению к Анне Михайловне;
целует их черненькие головенки и нередко плачет над ними. Он совсем не может
сладить с теперешним своим одиночеством и, по собственному его выражению,
"нудится жизнью", скучает ею. Недавно (читатель совершенно удобно может
вообразить, что это было вчера вечером) Илья Макарович явился к Анне
Михайловне с лицом бледным, озабоченным и серьезным.
- Что с вами, милый Илья Макарович? - спросила его со своим всегдашним
теплым участием Анна Михайловна, трогаясь рукою за плечо художника.
Илья Макарович быстро поцеловал ее руку, отбежал в сторону и заморгал.
- Что с вами такое сегодня? - переспросила, снова подходя к нему и
кладя ему на плечи свои ласковые руки, Анна Михайловна.
- Со мной-с?.. Со мной, Анна Михайловна, ничего. Со мной то же, что со
всеми: скучно очень.
Анна Михайловна тихо покачала головою и тихо сказала:
- Не весело; это правда.
- Анна Михайловна! - начал, быстро оправляясь, художник,- у нас уже
такие годы, что...
- Из ума выживать пора?
- Ах, нет-с! То-то именно нет-с. В наши годы можно о себе серьезней
думать. Просто разбитые мы все люди: ни счастья у нас, ни радостей у нас,
утром ждешь вечера, с вечера ночь к утру торопишь, жить не при чем, а руки
на себя наложить подло. Это что же это такое? Это просто терзанье, а не
жизнь.
Тихая улыбка улетела с лица Анны Михайловны, и она смотрела в глаза
художнику очень серьезно.
- А между тем... знаете что, Анна Михайловна... Не рассердитесь только
вы Христа ради?
- Я никогда не сержусь.
- Будьте матерью моим детям: выйдите за меня замуж, ей-богу, ей-богу я
буду... хорошим человеком,- проговорил со страхом и надеждою Журавка и
сильно прижал к дрожащим и теплым губам Анны Михайловнину руку.
Анна Михайловна смотрела на художника по-прежнему тихо и серьезно.
- Илья Макарыч! - начала она ему после минутной паузы.- Во-первых, вы
ободритесь и не конфузьтесь. Не жалейте, пожалуйста, что вы мне это сказали
(она взяла его ладонью под подбородок и приподняла его опущенную голову). Вы
ничем меня не обрадовали, но и ничем не обидели: сердиться на вас мне не за
что; но только оставьте вы это, мой милый; оставьте об этом думать.
- Да ведь я ж бы любил вас! - произнес совсем сквозь слезы Журавка,
сжимая между своими руками руку Анны Михайловны и целуя концы ее пальцев.
- Знаю, знаю, Илья Макарыч, и верю вам,- отвечала Анна Михайловна,
матерински лаская его голову.
- Ведь выходят же замуж и...- художник остановился.
- Не любя,- досказала Анна Михайловна.- Да, милый Илья Макарыч,
выходят, и очень-очень дурно делают. Неужто вы хвалите тех, которые так
выходят?
- Нет... это я... так сказал,- отвечал, глотая слезы, Журавка.
- Так сказали? Да, я уверена, что вы в эту минуту обо мне не подумали.
Но скажите же теперь, мой друг, если вы нехорошего мнения о женщинах,
которые выходят замуж не любя своего будущего мужа, то какого же вы были бы
мнения о женщине, которая выйдет замуж любя не того, кого она будет называть
мужем?
- Но ведь его нету; он пропал... погиб.
- Погибшие еще более жалки.
- Да нет же, поймите вы, что ведь нет его совсем на свете,- говорил,
плача как ребенок, Журавка
Анна Михайловна слегка наморщила брови и впервые в жизни едва не
рассердилась. Она положила свою руку на темя Ильи Макаровича, порывисто
придвинула его ухо к своему сердцу и сказала:
- Слышите? Это он стучит там своим дорожным посохом.
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые - журнал "Отечественные записки" (1865 NoNo 18- 24), с
подзаголовком "Роман в трех частях и с посвящением "Варваре Ивановне
Трескиной", хотя первоначально роман был предложен "Эпохе" Ф. Достоевского.
В 1866 году - первое отдельное изд. (СПб., тип. А. А. Краевского, 1866,
оттиски из "Отечественных записок"). По свидетельству автора (см
"Петербургская газета", 1894, 27 нояб.), роман написан в Париже куда Лесков
уехал как корреспондент газеты "Северная пчела" в 1862 году после
скандальной истории, связанной с созданием антинигилистического романа
"Некуда". Однако есть основания считать что вторая и третья части романа
"Обойденные" были написаны в Петербурге в начале 1865 года, так как в них
упоминается репертуар русских "толстых" журналов этого времени. Сроки
создания произведения уточняются в письме Н. С. Лескова к Н. Н. Страхову от
6 марта 1865 года: "У меня есть повесть, почти роман, вовсе не тенденциозный
и совсем отделанный отчетливо,- называется "Всяк своему нраву работает",-
писал Лесков (Отдел рукописей и редкой книги Государственной публичной
библиотеки имени М. Е. Салтыкова Щедрина).
Роман автобиографичен. В нем, в частности, нашли отражение впечатления
от пребывания в Париже, жизненные перипетии в связи с неудачной женитьбой
Лескова на Ольге Васильевне Смирновой (ее можно рассматривать как прототип
жены Долинского), воспоминания о Киеве, где Лесков провел молодые годы.
Вместе с тем здесь отчасти продолжается антинигилистическая линия "Некуда",
о чем свидетельствуют, например, действующие в нескольких его эпизодах
нигилисты с неблагозвучными фамилиями Вырвич и Шпандорчук. Полемическая
заостренность ощущается в противопоставлении мастерской при магазине
лесковской героини Анны Михайловны и предприятия Веры Павловны ("Что
делать?" Н. Г. Чернышевского).
В "Обойденных" появляется и новая для Лескова тема искусства,
впоследствии ставшая одной из основных в его творчестве (в "Островитянах",
"Тупейном художнике", "Чертовых куклах" и др.). Интерес писателя к истории
изобразительного искусства проявляется, в частности, в том, что завязка
романа происходит в стенах Лувра, где впервые встречаются герои романа
Долинский, Дора и ее сестра. Не случайно упоминаются имена любимых Лесковым
художников: испанца Мурильо и француза Жироде Триозона: их картины
способствуют раскрытию внутреннего мира лесковских героев, как бы
предвосхищая развитие их отношений и судеб. В "Обойденных" сделана попытка
поставить вопрос о содержании и направлении искусства в спорах художника
Журавки с нигилистами Вырвичем и Шпандорчуком, которые "вообще говорили об
искусстве неуважительно". Однако об эстетических взглядах той и другой
стороны сказано глухо.
Следует отметить интерес писателя к характеру "русского богемца",
представленного в романе носителем определенных нравственных ценностей.
Основная нравственная коллизия романа - проблема любовного треугольника -
Долинского, Анны Михайловны и Доры - воспринимается сквозь призму оценок
художника Журавки. В авторском отступлении в начале второй части Лесков
публицистически открыто заявляет, что Журавку, героя-художника, "маленького
человека с просторным сердцем", предпочитает всякому другому, способному
стать действующим лицом в романе. Однако комическая обрисовка Журавки
снижает этот образ до уровня "карикатурного идеала". Не случайно
чудаковатость "художественного сердца" Журавки, его увлеченность идеями
...Закладка в соц.сетях
