Жанр: Классика
Обойденные Роман в трех частях
...ы в кружок и не могли усвоить себе
заманчивой прически; но у одной из них волосенки на лбу были подрезаны и
торчали, как у самого благочестивого раскольника. Это пострижение над нею
совершила Дора, чтобы освободить молодую русскую франтиху от воска, с
помощью которого она старалась выстроить себе французский хохол на
остриженной головке. В другом конце стола, против кресла, на котором сидела
mademoiselle Alexandrine, стояло точно такое же другое пустое кресло. Это
было место Доры. Никаких атрибутов старшинства и превосходства не было
заметно возле этого места, даже подножная скамейка возле него стояла
простая, деревянная, точно такая же скамейка, какие стояли под ногами
девушек и учениц. Единственное преимущество этого места заключалось в том,
что прямо против него, над черным карнизом драпировки, отделявшей спальню
девочек, помещались довольно большие часы в черной деревянной рамке. По этим
часам Даша вела рабочий порядок мастерской. Сестра Анны Михайловны не любила
выскакивать по дверному звонку и торчать в магазине, что, напротив, очень
нравилось mademoiselle Alexandrine. Поэтому продажей и приемом заказов
преимущественно заведывала француженка и сама Анна Михайловна, а Дора сидела
за рабочим с голом и дирижировала работой и выходила в магазин только в
крайних случаях, так сказать, на особенно важные консилиумы. На ее же
попечении были и три ученицы. Она не только имела за ними главный общий
надзор, но она же наблюдала за тем, чтобы эти оторванные от семьи дети не
терпели много от грубости и невежества других женщин, по натуре хотя и не
злых, но утративших под ударами чужого невежества всю собственную мягкость.
Кроме того, Дора, по воскресеньям и праздничным дням, учила этих девочек
грамоте, счислению и рассказывала им, как умела, о боге, о людях, об истории
и природе. Девочки боготворили Дарью Михайловну; взрослые мастерицы тоже
очень ее любили и доверяли ей все свои тайны, требующие гораздо большего
секрета и внимания, чем мистерии иной светской дамы, или тайны тех
бесплотных нимф, которые "так непорочны, так умны и так благочестия полны",
что как мелкие потоки текут в большую реку, так и они катятся неуклонно в
одну великую тайну: добыть себе во что бы то ни стало богатого мужа и
роскошно пресыщаться всеми благами жизненного пира, бросая честному труду
обглоданную кость и презрительное снисхождение. Из четырех девушек этой
мастерской особенным расположением Доры пользовалась Анна Анисимовна. Это
была та единственная девушка, у которой надо лбом не было французского
хохла. Анне Анисимовне было от роду лет двадцать восемь; она была высокая и
довольно полная, но весьма грациозная блондинка, с голубыми, рано померкшими
глазами и характерными углами губ, которые, в сочетании с немного выдающимся
подбородком, придавали ее лицу выражение твердое, честное и решительное.
Анна Анисимовна родилась крепостною девочкою, выучена швейному мастерству на
Кузнецком мосту в Москве и отпущена своей молодой барыней на волю. Имея
девятнадцать лет, она совсем близко познакомилась с одним молодым,
замотавшимся купеческим сыном и месяца через два приняла своего милого в
свою маленькую комнатку, которую нанимала неподалеку от магазина, где
работала. Три года она работала без отдыха, что называется, не покладая рук,
денно и нощно. В эти три года бог дал ей трех детей. Анна Анисимовна кормила
и детей, и любовника, и ни на что не жаловалась. Наконец, кончил ее милый
курс покаяния, получил радостное известие о смерти самодура-отца и удрал,
обещая Анне Анисимовне не забывать ее за хлеб и соль, за любовь верную и за
дружбу. О женитьбе, или хотя о чем-нибудь другом посущественнее словесной
благодарности, и речи не было. Анна Анисимовна сама тоже не сказала ни о чем
подобном ни слова. Приходили с тех пор Анне Анисимовне не раз крутые времена
с тремя детьми, и знала Анна Анисимовна, что за бывший ее милый живет
богато, губернаторов принимает, чуть пару в бане шампанским не поддает, но
никогда ни за что она не хотела ему напомнить ни о детях, ни о старом долге.
"Сам не помнит, так и не надо; значит, совести нет",- говорила она, и еще
сильнее разрывалась над работой, которою и питала, и обогревала детей своей
отверженной любви. Просила у Анны Анисимовны одного ее мальчика в сыновья
бездетная купеческая семья, обещала сделать его наследником всего своего
состояния - Анна Анисимовна не отдала.
- Счастье у своего ребенка отнимаете,- говорили ей девушки.
- Ничего,- отвечала Анна Анисимовна,- зато совести не отниму; не выучу
бедных девушек обманывать, да детей своих пускать по миру.
Этой Анне Анисимовне Дорушка оказывала полнейшее уважение и своим
примером заставляла других уважать.
Мертвая бледность некогда прекрасного, рано отцветшего лица и крайняя
простота наряда этой девушки невольно остановили на себе мимолетное внимание
Долинского, когда из противоположных дверей вошла со свечою в руках Дорушка
и спросила:
- Правда, хорошо у нас, Нестор Игнатьич?
- Прекрасно,- ответил Долинский.
- Вот там мой трон, или, лучше сказать, мое президентское место; а это
все моя республика. Аня, верно, уже познакомила вас с mademoiselle
Alexandrine?
Долинский отвечал утвердительно.
- Ну, а я еще познакомлю вас с прочими: это - Полинька: видите, она у
нас совсем перфская красна-девица, и если у вас есть хоть одна капля вкуса,
то вы в этом должны со мной согласиться; Полинька, нечего, нечего
закрываться! Сама очень хорошо знаешь, что ты красавица. Это,- продолжала
Дора,- это Оля и Маша, отличающиеся замечательной неразрывностью своей
дружбы и потому называемые "симпатичными попугаями" (девушки засмеялись);
это все мелкота, пока еще не успевшая ничем отличиться,- сказала она,
указывая на маленьких девочек,- а это Анна Анисимовна, которую мы все
уважаем и которую советую уважать и вам. Она - самый честный человек,
которого я знаю.
Долинский несколько смешался и протянул Анне Анисимовне руку; девушка
торопливо положила на стол свою работу и с неловкой застенчивостью подала
Долинскому свою исколотую иголкою руку.
- Ну, пойдемте дальше теперь,- позвала Анна Михайловна.
Хозяйка и гость вышли за двери, которыми за минуту вошла Дора, и вслед
за ними из мастерской послышался дружный, веселый смех нескольких голосов.
- Ужасные сороки и хохотушки,- проговорила, идя впереди со свечой,
Дорушка,- а зато народ все преискренний и пресердечный.
Тотчас за мастерской у Анны Михайловны шел небольшой коридор, в одном
конце которого была кухня и черный ход на двор, а в другом две большие,
светлые комнаты, которые Анна Михайловна хотела кому-нибудь отдать, чтобы
облегчить себе плату за весьма дорогую квартиру. Посредине коридора была
дверь, которою входили в ту самую столовую, куда Журавка ввел сумерками к
хозяйкам Долинского. Эта комната служила сестрам в одно и то же время и
залой, и гостиной, и столовой. В ней были четыре двери: одна, как сказано,
вела в коридор; другая - в одну из комнат, назначенных в наймы, третья в
спальню Анны Михайловны, а четвертая в уютную комнату Доры. Вся квартира
была меблирована не роскошно и не бедно, но с большим вкусом и комфортно.
Все здесь давало чувствовать, что хозяйки устраивались тут для того, чтобы
жить, а не для того, чтобы принимать гостей и заботиться выказываться пред
ними с какой-нибудь изящной стороны. Это жилье дышало той спокойной
простотой, которая сразу дает себя чувствовать и которую, к сожалению, все
реже и реже случается встречать в наше суетливое и суетное время.
- Очень хорошо у нас, Нестор Игнатьевич? - спрашивала Дора, когда все
уселись за чай.
- Очень хорошо,- соглашался с нею Долинский.
Здесь нет мебели богатой,
Нет ни бронзы, ни картин,
И хозяин, слава богу,
Здесь не знатный господин -
проговорила Дора и с последними словами сердечно поцеловала свою
сестру.
- Дорого только,- сказала Анна Михайловна.
- Э! Полно, пожалуйста, жаловаться. Отдадим две комнаты, так вовсе не
будет дорого. За эти комнаты всякий охотно даст триста рублей в год.
- Это даже дешево,- сказал Долинский.
- Но ведь подите же с нами! - говорила Дора.- Наняли квартиру с тем,
чтобы кому-нибудь эти две комнаты уступить, а перешли сюда, и баста; вот
третий месяц не можем решиться. Мужчин боимся, женщин еще более, а дети на
наше горе не нанимают; ну, кто же нам виноват, скажите пожалуйста?
- Ты,- отвечала Анна Михайловна,- сбила меня. Послушалась ее, наняла
эту квартиру; правда, она очень хороша, но велика совсем для нас.
Из коридора показался Илья Макарович.
- А как вы, люди, мыслите? Я... как бы это вам помудренее выразиться? -
начал, входя, художник.
- Крошечку выпил,- подсказала Дора.
- Да-с... в этом в самом густе.
- Об этом и говорить не стоило,- сказала, рассмеявшись, Дора.
Все взглянули на Илью Макаровича, у которого на щечках пылал румянец и
волосы слиплись на потном челе.
- Нельзя, Несторка приехал,- проговорил, икнув, Журавка.
- Никак нельзя,- поддержала серьезно Дора. Все еще более засмеялись.
- Да уж так-с! - лепетал художник.- Вы сделайте милость... Не того-с...
не острите. Я иду, бац на углу этакий каламбур.
- Хороший человек встречается,- сказала Дора.
- Да-с, именно хороший человек встречается и...
- И говорит, давай, говорит, выпьем! - снова подсказала Дора.
- И совсем не то! Денкера приказчик, это...- Журавка икнул и продолжал:
- Денкера приказчик, говорит, просил тебя привезти к нему; портретченко,
говорит, жены хочет тебе заказать. Ну, ведь, волка, я думаю, ножки кормят;
так это я говорю?
- Так.
- Я, разумеется, и пошел.
- И, разумеется, выпил.
- Ну, и выпили, и работу взял. Ведь нельзя же!.. А тут вспомнил,
Несторка тут меня ждет! Друг, говорю, ко мне приехал неожиданно; позвольте,
говорю, мне в долг пару бутыльченок шампанского. И уж извините, кумушка, две
бутыльченки мы разопьем! Вот они, канашки французские! - воскликнул Журавка,
торжественно вынимая из-под пальто две засмоленные бутылки.
Все глядели, посмеиваясь, на Илью Макаровича, на лице которого
выражалось полнейшее блаженство опьянения.
- Хорошего, должно быть, о вас мнения остался этот Денкеров приказчик,-
говорила Дора.
- А что же такое?
- Ничего; пришел говорить о заказе, сейчас натянулся и еще в долг пару
бутыльченок выпросил.
- Да, две; и вот они здесь; вон они, заморские, засмоленные... Нельзя,
Дарья Михайловна! Вы еще молоды; вы еще писания не понимаете.
- Нет, понимаю,- шутила Дора.- Я понимаю, что Дома вам нельзя, так вы
вот...
- Тсс! тс, тс, тс... нет, ей-богу же для Несторки. Несторка... вам ведь
он ничего, а мне он друг.
- И нам друг.
- Ну, нет-с, вы погодите еще! Я его от беды, от черта оторвал, а вы...
нет... вы...
- "А вы... нет... вы",- передразнила, смешно кривляясь, Дора и
добавила,- совсем пьян, голубчик!
- А это разве худо, худо? Ну, я и на то согласен; на то я художник,
чтоб все худое делать. Правда, Нестор Игнатьич? Канашка ты, шельмец ты!
Журавка обнял и поцеловал Долинского.
- Вот видишь,- говорил, освобождаясь из дружеских объятий, Долинский,-
теперь толкуешь о дружбе, а как я совсем разбитый ехал в Париж, так небось,
не вздумал меня познакомить с Анной Михайловной и с mademoiselle Дорой.
- Не хотел, братишка, не хотел; тебе было нужно тогда уединение.
- Уединение! Все вздор, врет, просто от ревности не хотел вас знакомить
с нами,- разбивала художника Дора.
- От ревности? Ну, а от ревности, так и от ревности. Вы это наверное
знаете, что я от ревности его не хотел знакомить?
- Наверное.
- Ну, и очень прикрасно, пусть так и будет,- отвечал художник, налегая
на букву и в умышленно портимом слове "прекрасно".
- Да, и очень прикрасно, а мы вот теперь с Нестором Игнатьичем вместе
жить будем,- сказала Дора.
- Как это вместе жить будете?
- Так; Аня отдает ему те две комнаты.
- Да вы это со мною шутите, смеетесь или просто говорите? - вопросил с
эффектом Журавка.
- А вот отгадайте?
- Я и со своей стороны спрошу вас, Дарья Михайловна, вы это шутите,
смеетесь, или просто говорите? - сказал Долинский.
Из шутки вышло так, что Анна Михайловна, после некоторого
замешательства и нескольких минут колебанья, уступила просьбе Долинского и в
самом деле отдала ему свои две свободные комнаты.
- И очень прикрасно! - возглашал художник, когда переговоры кончились в
пользу перехода Долинского к Прохоровым.
- А прикрасно,- говорила Дора,- по крайней мере, будет хоть с кем в
театр пойти.
- Прикрасно, прикрасно,- отвечал Журавка шутя, но с тенью некоторой,
хотя и легкой, но худо скрытой досады.
После уничтожения принесенных Ильей Макаровичем двух бутыльченок, он
начал высказываться несколько яснее:
- Если б я был холостой,- заговорил он,- уж тебе б, братишка, тут не
жить.
- Да вы же разве женаты? _
- Пф! Не женат! Да ведь я же ей вексель выдал. Этого события между
Ильей Макаровичем и его Грациэллою до сих пор никто не ведал. Известно было
только, что Илья Макарович был помешан на свободе любовных отношений и на
итальяночках. Счастливый случай свел его где-то в Неаполе с довольно
безобразной синьорой Луизой, которую он привез с собою в Россию, и долго не
переставал кстати и некстати кричать о ее художественных талантах и
страстной к нему привязанности. Поэтому известие о векселе, взятом с него
итальянкою, заставило всех очень смеяться.
- Фу, боже мой! Да ведь это только для того, чтоб я не женился,-
оправдывался художник.
Дорогою, по пути к Васильевскому острову, Журавка все твердил
Долинскому:
- Ты только смотри, Нестор... ты, я знаю... ты человек честный...
- Ну, ну, говори яснее,- требовал Долинский.
- Они... ведь это я тебе говорю... пф! Это божественные души!..
чистота, искренность... доверчивость...
- Да ну, что ты сказать-то хочешь?
- Не... обеспокой как-нибудь, не оскорби.
- Полно, пожалуйста.
- Не скомпрометируй.
- Ну, ты, я вижу, в самом деле пьян.
- Это, друг, ничего, пьян я, или не пьян - это мое дело; пьян да умен,
два угодья в нем, а ты им... братом будь.- Минут пять приятели проехали
молча, и Журавка опять начал:
- Потому что, что ж хорошего...
- Фу, надоел совсем! Что, я сам будто не знаю,- отговорился Долинский.
- А знаешь, брат, так и помни. Помни, что кто за доверие заплатит
нехорошо, тот подлец, Нестор Игнатьич.
- Подлец, Илья Макарович,- шутя отвечал Долинский.
Оба приятеля весело рассмеялись и распростились у гостиницы, тотчас за
Николаевским мостом.
На другой день, часу в двенадцатом, Долинский переехал к Прохоровым и
прочно водворился у них на жительстве.
- Вчера Илья Макарович целую дорогу все читал мне нотацию, как я должен
жить у вас,- рассказывал за вечерним чаем Долинский.
- Он большой наш друг и, к несчастью его, совершенно слепой Аргус,-
отвечала Дора.
- Он редкий человек и любит нас чрезмерно,- проговорила Анна
Михайловна.
Глава восьмая
ПАНСИОНЕР
Нестор Игнатьевич зажил так, как еще не жилось ему ни одного дня с
самого выхода из отцовского дома. Постоянная внутренняя тревога и
недовольство и собою, и всем окружающим совершенно его оставили в доме Анны
Михайловны. Аккуратный, как часы, но необременительный, как несносная
дисциплина, порядок в жизни его хозяек возвратил Долинского к своевременному
труду, который сменялся своевременным отдыхом и возможными удовольствиями.
Всякий день неизменно, в восемь часов утра, ему приносили в его комнату
стакан кофе со свежею булкою; в два часа Дорушка звала его в столовую, где
был приготовлен легкий завтрак, потом он проходил с Дорою (которой была
необходима прогулка) от Владимирской до Адмиралтейства и назад; в пять часов
садились за стол, в восемь пили вечерний чай и в двенадцать ровно
расходились по своим комнатам.
В неделю раза два Долинский с Дорой бывали в театре. Дни у них
проходили за делом, но вечерами они не отказывали себе в роздыхе и некоторых
удовольствиях. Жизнь шла живо, ровно, без скуки, без задержки.
Пансионер совершенно привык к порядкам своего пансиона и удивлялся, как
мог он жить иначе столько лет сряду!
Со смертью своей благочестивой матери, Нестор Игнатьевич разлучился со
стройной домашней жизнью. Жизнь у дяди, в которой поверх всего плавало и все
застилало собою эгоистическое самовластие его тетки, оставила в нем одни
тяжелые воспоминания. Воспоминания о семейной жизни с женою и тещею,
уничтожившими своею требовательностью всякую его свободу и обращавшими его в
раба жениной суетности и своекорыстия, были еще отвратительнее. С тех пор
Нестор Игнатьевич вел студенческую жизнь в Латинском квартале Парижа, то
есть жил бездомовником и отличался от прочих, истинных студентов только
разве тем, что немножко чаще их просиживал вечера дома за книгою и реже
таскался по ресторанам, кафе и балам Прадо. Впрочем, несмотря на это, Нестор
Игнатьевич все-таки совсем отучился вовремя встать, вовремя лечь и в свое
время погулять. Обращать светлый день в скучную ночь, и скучную ночь в
бедный радостями день для него не составляло ничего необыкновенного. Он
знал, что ему будет скучно на балу, потому что все удовольствия этого бала
можно было всегда рассказать вперед - и все-таки он шел от скуки на бал и от
скуки зевал здесь, пока не пустела зала. От скуки он валялся в постели до
самого вечера; между тем позарез нужно было изготовить срочную
корреспонденцию, и потом вдруг садился, читал листы различных газет, брошюр
и работал напролет целые ночи. Огромный расход сил и постоянная тревога,
происходящая оттого, что работа врывалась в сроки отдыха, а отдыху
посвящалось время труда, вовсе не обращали на себя внимания Долинского.
- Все равно, как ни живи,- все скучно,- говаривал он себе, когда
нестройность жизни напоминала ему о себе утомлением, расстройством нервной
системы, или неудачей догнать бесполезно потерянное время в работе.
Теперь он не мог надивиться, как в былое время у него недоставало
досуга написать в неделю двух довольно коротких корреспонденций, когда нынче
он свободно вел порученный ему целый отдел газеты и на все это не
требовалось ни одной бессонной ночи. Нестор Игнатьевич не только успевал
кончить все к шести часам вечера, когда к нему приходил рассыльный из
редакции, но даже и из этого времени у него почти всегда оставалось
несколько свободных часов, которые он мог употребить по своему произволу. С
шести часов он обыкновенно сидел в столовой и что-нибудь читал своим
хозяйкам. Анна Михайловна любила чтение, хотя в последнее время за хлопотами
и недосугами читала далеко меньше, чем Дора. Эта перечитала бог знает
сколько и, обладая неимоверной памятью, обо всем имела собственное, иногда
не совсем верное, но всегда вполне независимое мнение.
Гостей у Анны Михайловны и у Дорушки бывало немного; даже можно
сказать, что, кроме Ильи Макаровича, У них почти никто не бывал, но к
Долинскому кое-кто таки навертывался, особенно из газетчиков. По семейному
образу жизни, который Долинский вел у Прохоровых, его знакомые незаметным
образом становились и знакомыми его хозяек. Газетчики для Дорушки были народ
совершенно новый, и она очень охотно с ними знакомилась, но потом еще скорее
начинала тяготиться этим знакомством и старалась от них отделываться.
Особенно ее антипатией были два молодые газетчика: Спиридон Меркулович
Вырвич и Иван Иванович Шпандорчук. Это были люди того нехитрого разбора,
который в настоящее время не представляет уже никакого интереса. Нынче на
них смотрят с тем же равнодушием, с каким смотрят на догорающий дом, около
которого обломаны все постройки и огонь ничему по соседству сообщиться не
может; но было другое, старое время, года три-четыре назад, когда и у нас в
Петербурге и даже частью в просторной Москве на Неглинной без этих людей,
как говорят, и вода не святилась. Было это доброе, простодушное время, когда
в известных слоях петербургского общества нельзя было повернуться, не
сталкиваясь с Шпандорчуком или Вырвичем, и когда многими нехитрыми людьми ум
и нравственные достоинства человека определялись тем, как этот человек
относится к Шпандорчукам и Вырвичам. Такое положение заставляет нас
несколько оторваться от хода событий и представить читателям образцы, может
быть, весьма скудных размеров, выражающих отношение Доры, Анны Михайловны и
Долинского к этому редкостному явлению петербургской цивилизации. И
Шпандорчук, и Вырвич в существе были люди незлые и даже довольно
добродушные, но недалекие и бестактные. Оба они, прочитав известный
тургеневский роман, начали называть себя нигилистами. Дора тоже прочла этот
роман и при первом слове кстати сказала:
- Нет, вы совсем не нигилисты.
- Как это, Дарья Михайловна?
- Да так, не нигилисты, да и только.
- Как же, когда мы сами говорим вам, что мы в бога не веруем и мы
нигилисты.
- Сами вы можете говорить что вам угодно, а все-таки вы не то, что тут
названо нигилистом.
- Так что же мы такое по-вашему?
- Бог вас, господа, знает, что вы такое!
- Вот это-то и есть; вот такие-то люди, как мы, и называются
нигилистами.
- Знаете, по-моему, как называются такие люди, как вы? - спросила,
смеясь, Дора.
- Нет, не знаем, скажите, пожалуйста.
- А не будете сердиться?
- Сердиться глупо. Всякая свобода - наш первый принцип.
- Так видите ли, такие люди, как вы, называются скучные люди.
- А! А вам веселья хочется.
- Да не веселья, но помилуйте, что же это целую жизнь сообщать, в виде
новостей, то, что каждому человеку давно очень хорошо известно: "А знаете
ли, что мужик тоже человек? А знаете ли, что женщина тоже человек? А знаете
ли, что богачи давят бедных? А знаете ли, что человек должен быть свободен?
Знаете ли, что цивилизация навыдумывала пропасть вздоров?" - Ведь это ж,
согласитесь, скучно! Кто ж этого не знает, и какой же умный человек со всем
этим давно не согласен? И главное дело, что все-то вы нас учите, учите...
Право, даже страшно подумать, какие мы, должно быть, все умные скоро
поделаемся! А в самом-то деле, все это нуль; на все это жизнь дунет - и все
это разлетелось; все выйдет совсем не так, как написано в рецепте.
- Да вот, то-то и есть, Дарья Михайловна, что вы и сами выходите
нигилистка.
- Я! Боже меня сохрани! - отвечала Дора и как бы в доказательство
тотчас же перекрестилась.
- Да что же дурного быть нигилисткой?
- Ничего особенно дурного и ничего особенно хорошего, только на что мне
мундир? Я не хочу его. Я хочу быть свободным человеком, я не люблю
зависимости.
- Да это и значит быть независимой. Вы сами не знаете, что говорите.
- Благодарю за любезность, но не верю ей. Я очень хорошо знаю, что я
такое. У меня есть совесть и, какой случился, свой царь в голове, и, кроме
их, я ни от кого и ни от чего не хочу быть зависимой,- отвечала с
раздувающимися ноздерками Дора.
- Крайнее свободолюбие!
- Самое крайнее.
- Но можно найти еще крайнее.
- Например, можно даже стать в независимость от здравого смысла.
- А что ж! Я, пожалуй, лучше соглашусь и на это! Лучше же быть
независимою от здравого смысла, и так уж и слыть дураком или дурой, чем
зависеть от этих господ, которые всех учат. Моя душа не дудка; и я не
позволю на ней играть никому,- говорила она в пылу горячих споров.
- Ну, а что же будет, если вы, в самом деле, наконец, станете
независимым от здравого смысла,- отвечали ей.
- Что? Свезут в сумасшедший дом. Все же, говорю вам, это гораздо лучше,
чем целый век слушать учителей, сбиться с толку и сделаться пешкой, которую,
пожалуй, еще другие, чего доброго, слушать станут. Я жизни слушаюсь.
- Да ведь странны вы, право! Теорию ведь жизнь же выработала,- убеждали
Дору.
- Нет-с; уж это извините, пожалуйста; этому я не верю! Теория -
сочинение, а жизнь - жизнь. Жизнь - это то, что есть, и то, что всегда
будет.
- Значит, у вас человек - раб жизни?
- Извините, у меня так: думай что хочешь, а делай что должен.
- А что же вы должны?
- Должна? Должна я прежде всего работать и как можно больше работать, а
потом не мешать никому жить свободно, как ему хочется,- отвечала Дора.
- А не должны вы, например, еще позаботиться о человеческом счастье?
- То есть как же это о нем позаботиться? Кому я могу доставить
какое-нибудь счастье - я всегда очень рада; а всем, то есть целому
человечеству - ничего не могу сделать: ручки не доросли.
- Эх-с, Дарья Михайловна! - ручки-то у всякого доросли, да желанья
мало.
- Не знаю-с, не знаю. Для этого нужно очень много знать, вообще надо
быть очень умным, чтобы не поделать еще худшей бестолочи.
- Так вы и решаете быть в сторонке?
- Мимо чего пойду, то сделаю - позволения ни у кого просить не стану, а
то, говорю вам, надо быть очень умной.
- Нестор Игнатьич! Да полноте же, батюшка, отмалчиваться! Какие же,
наконец, ваши на этот счет мнения? - затягивали Долинского.
- Это, господа, ведь все вещи решенные: "ищите прежде всего царствия
Божия и правды Его, а вся сия приложатся вам".
- Фу ты, какой он! Так от него и прет моралью! Что это за царствие, и
что это за правда?
- Правда? Внутренняя правда - быть, а не казаться.
- А царствие?
- Да что ж вы меня расспрашиваете? Сами возраст имате; чтите и
ра
...Закладка в соц.сетях
