Жанр: Классика
Разные произведения
... Клянусь
госпо-
63G
дом богом, в двадцать лет можно сделать Днепр и Волгу самыми
полноводными реками в мире,-- и это будет стоить копейки! Можно увлажнить
лесными посадками и оросить арыками самые безводные губернии. Только сажайте
лес. Берегите лес. Осушайте болота, но с толком...
— А что же ваше министерство смотрит? — спрс-сил я лукаво.
— Наше министерство — это министерство непротивления злу, — ответил
Турченко с горечью. — Всем все равно. Когда я еду по железной дороге и вижу
сотни поездов, нагруженных лесом, вижу на станциях необозримые штабели дров,
— мне просто плакать хочется. И сделай я сейчас доступными для плотов наши
лесные речонки --все эти Звани, Ижины, Холменки, Ворожи, — знаете ли, что
будет? Через два года уезд станет голым местом. Помещики моментально сплавят
весь лес в Петербург и за границу. Честное слово, у меня иногда руки
опускаются и голова трещит. В моей власти самое живое, самое прекрасное,
самое плодотворное дело, и я связан, я ничего не смею предпринять, я никем
не понят, я смешон, я беспокойный человек. Надоело. Тяжело. Посмотрите, что
их всех интересует: поесть, поспать, выпить, поиграть в винтишко. Ничего не
любят: ни родины, ни службы, ни людей, — любят только своих сопливых
ребятишек. Никого ничем не разбудишь, не заинтересуешь. Кругом пошлость.
Знаешь наперед, кто что скажет при любом обстоятельстве. Все оскудели умами,
чувствами, даже простыми человеческими словами...
Мы замолчали. Из гостиной с четырех столов доносились до нас возгласы
играющих:
"Скажу, пожалуй, малю-у-усенькие трефишки".
"Подробности письмом, Евграф Платоныч".
"Пять без козырей?"
"Подвинчиваете?"
"Наше дело-с". :. ; : ~-
"Рискнем... Малютка, шлем нося". ':
"Ваша игра. Мы в кусты".
"Да-а, куплено. Ни одного человеческого лица. Так
и будет, как купили". ,. -:.'. ' ' ':'.
637
"Игра высокого давления".
"Что? Стала она призадумывать себя?"
"Василь Львович, больше четверти часа думать не полагается.
Захаживайте".
"Ваше превосходительство, карты поближе к орденам. Я вашего валета
бубен вижу".
"А вы не глядите..."
"Не могу, с детства такая привычка, если кто веером карты держит".
"Не угодно ли вам сей финик раскусить?"
Турченко нагнулся ко мне, улыбаясь, и сказал:
— Сейчас кто-нибудь скажет: "Не ходи одна, ходи с маменькой", а другой
заметит: "Верно, как в аптеке".
"Какие же вы мне черви показывали? Валет сам третей с фосками? Это
поддержка, по-вашему?"
"Я думал..."
"Думал индейский петух, да и тот подох от задумчивости".
"А вы зачем своего туза засолили? Мариновать его думаете?"
"Не с чего, так с бубен!"
"А что вы думаете об этой прекрасной даме?"
"А мы ее козырем".
"Правильно, — одобрил густым баритоном соборный священник, — не 'ходи
одна, ходи с провожатым".
"Позвольте, позвольте, да вы, кажется, давеча козыря не давали?"
"Оставьте, батенька... Ребенка пришлите, не обсчитаем... У нас верно,
как в палате мер и весов".
— Слушайте, Иван Иванович, — обратился я к лесничему, — не удрать ли
нам? Знаете, по-английски, не прощаясь.
— Что вы, что вы, дорогой мой. Уйти без ужина, да еще не прощаясь.
Худшего оскорбления для хозяина Я'рудно придумать. Вовек вам не забудут.
Прослывете невежей и зазнайкой.
Но толстый Петр Власович, еще больше разбухший и сизо побагровевший от
жары, долгого сиденья и счастливой игры, уже встал от карт и говорил, обходя
игроков:
— Господа, господа... Пирог стынет, и жена сердится. Господа,
последняя партия.
Гости выходили из-за столов и, в веселом предвкушении выпивки и
закуски, шумно толпились во всех дверях. Еще не утихали карточные разговоры:
"Как же это вы, благодетель, меня не поняли? Я вам, кажется, ясно, как
палец, сказал по первой руке бубны. У вас дама, десятка — сам-четверт". --
"Вы, моя прелесть, обязаны были меня поддержать. А лезете на без козырей! Вы
думаете, я ваших тузов не знал?" — "Да позвольте же, мне не дали
разговориться, вот они как взвинтили". — "А вы — рвите у них. На то и
винт. Трусы в карты не играют"...
Наконец хозяйка произнесла:
— Господа, милости прошу закусить,
Все потянулись в столовую, со смешком, с шуточками, возбужденно потирая
руки. Стали рассаживаться.
— Мужья и жены врозь, — командовал весельчак хозяин. — Они и дома
друг другу надоели.
И при помощи жены он так перетасовал гостей, что парочки, склонные к
флирту или соединенные давниш-кей, всему городу известной-связью, очутились
вместе. Эта милая предупредительность всегда принята на семейных вечерах, и
потому нередко, нагнувшись за упавшей салфеткой, одинокий наблюдатель увидит
под столом переплетенные ноги, а также руки, лежащие на чужих коленях.
Пили очень много — мужчины "простую", "слезу", "государственную", дамы
— рябиновку; пили за закуской, за пирогом, зайцем и телятиной. С самого
начала ужина закурили, а после пирога стало шумно и дымно, и в воздухе
замелькали руки с ножами и вилками.
Говорили о закусках и разных удивительных блюдах с видом заслуженных
гастрономов. Потом об охоте, о замечательных собаках, о легендарных лошадях,
о протодьяконах, о певицах, о театре и, наконец, о современной литературе.
Театр и литература — это неизбежные коньки всех русских обедов,
ужинов, журфиксов и файф-о'клоков. Ведь каждый обыватель когда-нибудь да
играл на
¶1§
любительском спектакле, а в золотые дни студенчества неистовствовал на
галерке в столичном театре. Точно так же каждый в свое время писал в
гимназии сочинение на тему "Сравнительный очерк воспитания по "Домострою" и
по "Евгению Онегину", и кто же не писал в детстве стихов и не сотрудничал в
ученических газетах? Какая дама не говорит с очаровательной улыбкой:
"Представьте, я вчера ночью написала огромное письмо моей кузине --
шестнадцать почтовых листов кругом и мелко-мелко, как бисер. И это,
вообразите, в какой-нибудь час, без единой помарки! Замечательно интересное
письмо. Я нарочно попрошу Надю прислать мне его и прочту вам. На меня как
будто нашло вдохновение. Как-то странно горела голова, дрожали руки, и перо
точно само бегало по бумаге". И какая из провинциальных дам и девиц не
доверяла вам для чтения вслух, вдвоем, своих классных дневников, поминутно
вырывая у вас тетрадку и восклицая, что здесь нельзя читать?
Говорить, ходить по сцене и писать — всем кажется таким легким,
пустячным делом, что эти два, самые доступные, по-видимому, своею простотой,
но поэтому и самые труднейшие, сложные и мучительные из искусств — театр и
художественная литература — находят повсеместно самых суровых и придирчивых
судей, самых строптивых и пренебрежительных критиков, самых злобных и наглых
хулителей.
Мы с Турченко сидели на конце стола и только слушали со скукой и
раздражением этот беспорядочный, самоуверенный, крикливый разговор,
поминутно сбивавшийся на клевету и сплетню, на подсматриваний в чужие
спальни. Лицо у Турченко было усталое и точно побурело изжелта.
— Нездоровится? — спросил я тихо. с
Он поморщился.
— Нет... так... уж очень надоело... Все одно и то же долбят... дятлы.
Мировой судья, помещавшийся по правую руку от хозяйки, отличался очень
длинными ногами и необыкновенно коротким туловищем. Поэтому, когда он сидел,
то над столом, подобно музейнвш.бюстам, возвы-.
610,,
шались только его голова и половина груди, а концы его пышной
раздвоенной бороды нередко окунались в соус. Пережевывая кусок зайца в
сметанном соусе, он говорил с вескими паузами, как человек, привыкший к
общему вниманию, и убедительно подчеркивал слова движениями вилки, зажатой в
кулак:
— Не понимаю теперешних писателей... Извините. Хочу понять и не
могу... отказываюсь. Либо балаган, либо порнография... Какое-то
издевательство над публикой... Ты, мол, заплати мне рубль-целковый своих
кровных денег, а я за это тебе покажу срамную ерунду.
— Ужас, ужас, что пишут! — простонала, схватившись за виски, жена
акцизного надзирателя, уездная Мессалина, не обходившая вниманием даже своих
кучеров.-- Я всегда мою руки с одеколоном после их книг. И подумать, что
такая литература попадает в руки нашим детям!
- — Совершенно верно! — воскликнул судья и утонул бакенбардами в
красной капусте. — А главное, при чем здесь творчество? вдохновение? ну,
этот, как его... полет мысли.? Так седь и я напишу... так каждый из нас
напишет... так мой письмоводитель настряпает, на что уж идиот
совершеннейший. Возьми перетасуй всех ближних и дальних родственников, как
колоду карт, и выбрасывай попарно. Брат влюбляется в сестру, внук соблазняет
собственного дедушку... Или вдруг безумная любовь к ангорской кошке, или к
дворникову сапогу... Ерунда и чепуха!
— А все это революция паршивая виновата, — сказал земский начальник,
человек с необыкновенно узким лбом и длинным лицом, которого за наружность
еще в - полку прозвали кобылячьей головой. — Студенты учиться не хотят,
рабочие бунтуют, повсеместно разврат. Брак не признают. "Любовь должна быть
свободна". Вот вам и свободная любовь.
— А главное — жиды! — прохрипел с трудом седоусый, задыхающийся от
астмы, помещик Дудукин. -
: — И масоны, — добавил твердо исправник,, выслужившийся из
городовых, миролюбивый взяточник, иг-: рок и хлебосол,--собственноручно
подававший губерна* тору калоши при. его.проезде. ... ...---'
64Ь
— Масоны не знаю, а жиды знаю, — сердито уперся Дудукин. — У них
кагал. У них: один пролез — другого потащил. Непременно подписываются
русскими фамилиями, и нарочно про Россию мерзости пишут, чтобы дескри...
дескри... дескрити... ну, как его!., словом, чтобы замарать честь русского
народа.
А судья продолжал долбить свое, разводя руками с зажатыми в них вилкой
и ножом и опрокидывая бородой рюмку:
— Не понимаю и не понимаю. Выверты какие-то... Вдруг ни с того ни с
сего "О, закрой свои бледные ноги". Это что же такое, я вас спрашиваю? Что
сей сон значит? Ну, хорошо, и я возьму и напишу: "Ах, спрячь твой красный
нос!" и точка. И все. Чем же хуже, я вас спрашиваю?
— . Или еще: в небеса запустил ананасом, — поддержал кто-то.
— Да-с, именно ананасом, — рассердился судья. — А вот я на днях
прочитал у самого ихнего модного: "Летает буревестник, черной молнии
подобный". Как? Почему? Где же это, позвольте спросить, бывает черная
молния? Кто из нас видел молнию черного цвета?, Чушь!
Я заметил, что при последних словах Гурченко быстро поднял голову. Я
оглянулся на него. Его лицо осветилось странной улыбкой — иронической и
вызывающей. Казалось, что он хочет что-то возразить. Но он промолчал,
дрогнул сухими скулами и опустил глаза.
— А главное, о чем пишут? — вдруг заволновался, точно мгновенно
вскипевшее молоко, молчаливый страховой агент. — Там — символ символом,
это их дело, но мне вовсе не интересно читать про пьяных босяков, про
воришек, про... извините, барыни, про разных там проституток и прочее...
— Про повешенных тоже, — подсказал акцизный надзиратель, — и про
анархистов, и еще про палачей.
— Верно, — одобрил судья. — Точно у них нет других тем. Писали же
раньше... Пушкин писал, Толстой, Аксаков, Лермонтов. Красота! Какой язык!
"Тиха украинская ночь, прозрачно небо, светят звезды..." Эх, черт, какой
язык был, какой слог!. .
— Удивительно! — сказал инспектор народных училищ, блестя умиленными
глазками из-под золотых очков и потряхивая острой рыженькой бородкой.--
Поразительно! А Гоголь! Божественный Гоголь! Помните у него...
И вдруг он загудел глухим, могильным, завывающим голосом и вслед за ним
также затянул нараспев земский начальник:
— "Чу-уден Дне-епр при ти-ихой пого-о-де, когда вольно и пла-авно..."
Ну, где найдешь еще такую красоту и музыку слов!..
Соборный священник сжал свою окладистую сивую бороду в кулак, прошел по
ней до самого конца и сказал, упирая на "о".
— Из духовных были также почтенные писатели: Левитов, Лесков,
Помяловский. Особенно последний. Обличал, но с любовью... хо-хо-хо...
вселенская смазь... на воздусях... Но о духовном пении так писал, что и до
сей поры, читая, невольно прольешь слезу.
— Да, наша русская литература, — вздохнул инспектор, — пала! А
раньше-то? А Тургенев? А? "Как хороши, как свежи были розы". Теперь так уж
не напишут.
— Куда!--прохрипел дворянин Дудукин. — Прежде дворяне писали, а
теперь пошел разночинец.
Робкий начальник почтовой конторы вдруг зашепелявил:
— Однако теперь они какие деньги-то гребут! Ай--ай-ай... страшно
вымолвить... Мне племянник студент летом рассказывал. Рубль за строку,
говорит. Как новая строка — рубль. Например: "В комнату вошел граф" --
рубль. Или просто с новой строки "да" — и рубль. По полтиннику за букву.
Или даже еще больше. Скажем, героя романа спрашивают: "Кто отец этого
прелестного ребенка?" А он коротко отвечает с гордостью' "Я"- И пожалуйте:
рубль в кармане.
Вставка начальника почтовой конторы точно открыла шлюз вонючему болоту
сплетни. Со всех сторон посыпались самые достоверные сведения о жизни и
заработках писателей. Такой-то купил на Волге старинное княжеское имение в
четыре тысячи десятин с
усадьбою и дворцом. Другой женился на дочери нефтепромышленника и взял
четыре миллиона приданого. Третий пишет всегда пьяным и выпивает з день
четверть водки, а закусывает только пастилой. Четвертый отбил жену своего
лучшего друга, а двое декадентов, те просто по взаимному уговору поменялись
женами. Кучка модернистов составила тесный содомский кружок, известный всему
Петербургу, а один знаменитый поэт странствует по Азии и Америке с целым
гаремом, состоящим из женщин всех наций и цветов.
Теперь говорили все разом, и ничего нельзя было разобрать. Ужин
подходил к концу. В недопитых рюмках и в тарелках с недоеденным лимонным
желе торчали окурки. Гости наливались пивом и вином. Священник разлил на
скатерть красное вино и старался засыпать лужу солью, чтобы не было пятна, а
хозяйка уговаривала его с милой улыбкой, кривившей правую половину ее рта
вверх, а левую вниз:
— Да оставьте, батюшка, зачем вам затруднять себя? Это отмоется.
Между дамами, подпившими рябиновки и наливки, уже несколько раз
промелькнули неизбежные шпильки и намеки. Исправничиха похвалила жену
страхового агента за то, что она с большим вкусом освежила свое прошлогоднее
платье — "совсем и узнать нельзя". "Страховиха ответила с нежной улыбкой,
что она, к сожалению, не может по два раза в год выписывать себе новые
платья из Новгорода, что они с мужем — люди хотя бедные, но честные, и что
им неоткудова брать взяток. "Ах, взятки — это ужасная пошлость! — охотно
согласилась исправничиха. — И вообще на свете много гадости, а вот еще
бывает, что некоторых замужних дам поддерживают чужие мужчины". Это
замечание перебила уже акцизная надзирательница и заговорила что-то о
губернаторских калошах. В воздухе назревала буря, и уже висел над головами
обычный трагический возглас: "Моей ноги не будет больше р. этом доме!" — но
находчивая хозяйка быстро предупредила катастрофу, встав из-за стола со
словами:
— Прошу извинить, господа. Больше ничего нету.
Поднялась суматоха. Дамы с пылкой стремительностью целовали хозяйку,
мужчины жирными губами лобызали у нее руку и тискали руку доктора. Большая
часть гостей вышла в гостиную к картам, но несколько человек осталось в
столовой допивать коньяк и пиво. Через несколько минут они запели фальшиво
-и в унисон "Не осенний мелкий дождичек", и каждый .обеими руками управлял
хором. Этим промежутком мы с лесничим воспользовались и ушли, как нас ни
задерживал добрейший Петр Власович.
Ветер к ночи совсем утих, и чистое, безлунное, синее небо играло
серебряными ресницами ярких звезд. Было призрачно светло от того
голубоватого фосфорического сияния, которое всегда излучает из себя свежий,
только что улегшийся снег.
Лесничий шел со мной рядом и что-то бормотал про себя. Я давно уже знал
за ним эту его привычку разговаривать с самим собою, свойственную многим
людям, живущим в безмолвии, — рыбакам, лесничим, ночным караульщикам, а
также тем, которые перенесли долголетнее одиночное заключение, — и я
перестал обращать на эту привычку внимание.
— Да, да, да... — бросал он отрывисто из воротника шубы. — Глупо...
Да... Гм... Глупо, глупо... И грубо... Гм...
На мосту через Ворожу горел фонарь. С всегдашним странным чувством
немного волнующей, приятной бережности ступал я на ровный, прекрасный, ничем
не запятнанный снег, мягко, упруго и скрипуче подававшийся под ногою. Вдруг
Турченко остановился около фонаря и обернулся ко мне,
— Глупо! — сказал он громко и решительно. — Поверьте мне, милый мой,
— продолжал он, слегка прикасаясь к моему рукаву, — поверьте, не режим
правительства,, не скудость земли, не наша бедность и темнота виноваты в
том, что мы, русские, плетемся в хвосте всего мира. А все это сонная,
ленивая, ко всему равнодушная, ничего не любящая, ничего не знающая
провинция, все равно — служащая, дворянская, купе-
ческая или мещанская. Посмотрите на них, на сегодняшних. Сколько
апломба, сколько презрения ко всему, что вне их куриного кругозора! Так,
походя, и развешивают ярлыки: "Ерунда, чепуха, вздор, дурак..." Попугаи! И
главное, — он, видите ли, этого и этого не понимает, и, стало быть, это уже
плохо и смешно. Так ведь он дифференциального исчисления не понимает --
значит, и оно чепуха? И Пушкина не понимали. И Чехова недавно не понимали.
Говорили о его "Степи": что за чушь — овечьи мысли! Да разве овцы думают?
"Цветы улыбались мне в тишине, спросонок..." Ерунда! Разве цветы
когда-нибудь смеются! И нынче ведь тоже. "Я, говорит, сам так напишу..."
— А насчет черной молнии? — спросил я.
— Да, да... "Где же это бывает черная молния?" Премилый человек этот
судья, но что он видел в своей жизни? Он — школьный и кабинетный продукт...
А я вам скажу, что я сам, собственными глазами, видел черную молнию и даже
раз десять подряд. Это было страшно.
— Вот как, — молвил я недоверчиво. -
— Именно так. Я с детства в лесу, на реке, в поле. Я видел и слышал
поразительные вещи, о которых не люблю рассказывать, потому что все равно не
поверят. Я, например, наблюдал не только любовные хороводы журавлей, где все
они пляшут и поют огромным кругом, а парочка танцует посредине, — я видел
их суд над слабым перед осенним отлетом. Я мальчишкой-реалистом, живучи в
Полесье, видел град с большой мужской кулак величиною, гладкими ледышками,
но не круглой формы, а в виде как бы шляпки молодого белого гриба, и плоская
сторонка слоистая. В пять минут этот град разбил все окна в большом
помещичьем доме, оголил все тополи и липы в саду, а в поле убил насмерть
множество мелкого скота и двух подпадков. Глубокой зимою, в день ужасного
мессинского землетрясения, утром, я был с гончими у себя на Бильдине. И вот
часов в десять — одиннадцать на совершенно безоблачном небе вдруг расцвела
радуга. Она обоими концами касалась горизонта, была необыкновенно ярка и
имела в ширину
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
градусов сорок пять, а в высоту двадцать — двадцать пять. Под ней,
такой же яркой, изгибалась другая радуга, но несколько слабее цветом, а
дальше третья, четвертая, пятая, и все бледнее и бледнее — какой-то
сказочный семицветный коридор. Это продолжалось минут пятнадцать. Потом
радуги растаяли, набежали мгновенно бог знает откуда тучи и повалил сплошной
снежище.
Я видел лесные пожары. Я видел, как ураган валил пятисаженный сухостой.
Да, я был тогда в лесу с объездчиком, лесниками и рабочими, и на моих глазах
сотни громадных деревьев валились, как спички. Тогда объездчик Нелидкин стал
на колени и снял шапку. И1 все сделали то же самое. И я. Он читал "Отче
наш", и мы крестились, но мы не слышали его голоса из-за треска падающих
деревьев и ломающихся сучьев. Вот, что я видел в своей жизни. Но также я
видел и черную молнию, и это было ужаснее всего. Постойте, — перебил
Турченко себя, — мы у моего дома. Зайдем ко мне. Михеевна будет ругаться,
но ничего. Я вас за это угощу третьегодняшним квасом. Сегодня,
благосло-вясь, почнем.
Михеевна, старая суровая служанка лесничего, и его чудный яблочный квас
были известны всему городу. Старуха приняла нас строго и долго ворчала,
бродя со свечой по комнатам и лазая по шкафам: "Непуте-- вые, полуночники,
мало им дня, по ночам бродят, добрым людям спать не дают". Но квас был выше
всех похвал. Он бродил долго сначала в дубовой бочке на хмеле и на дрожжах,
с изюмом, коньяком и каким-то ликером, потом отстаивался три года в бутылках
и теперь был крепок, играл, как шампанское, и весело" и холодно сушил во
рту, немного пьянил и в то же время освежал.
— Вот как это было, — говорил Турченко, расхаживая в заячьей курточке
по своему кабинету, увешанному картинами с изображением тигров. — Я
студентом приехал на каникулы в самую глушь Тверской губернии к своему
двоюродному брату Николаю — к Коке,--так мы его называли. Он был когда-то
блестящим молодым человеком, с лицейским образова-
нием, с большими связями и великолепной карьерой впереди, и прекрасно
танцевал на настоящих светских балах, обожал актрис из французской оперетки
и новодеревенских цыганок, пил шампанское, по его словам, как крокодил, и
был душой общества. Но в один миг, буквально вмиг, все Кокино благополучие
рухнуло. Однажды утром он проснулся и с ужасом убедился в том, что всю
правую сторону его тела разбил паралич. Из самолюбия и из гордости он обрек
себя на добровольное изгнание и поселился в деревне.
Но он вовсе не утратил ясности и бодрости духа и с легкой иронией
называл себя велосипедистом, потому что принужден --был передвигаться, сидя
в трехколесном кресле, которое сзади катил его слуга Яков. Он много ел и
пил, много спал, писал на пишущей машинке пресмешные нецензурные письма в
стихах и часто менял деревенских любовниц, которым давал громкие имена
королевских фавориток, вроде Ла-Вальер, Монтеспан и Помпадур.
Однажды, заряжая или разряжая браунинг, с которым Кока никогда не
расставался, он прострелил своему Якову ногу. По счастию, пуля попала очень
удачно, пройдя сквозь мякоть ляжки и пробив, кроме того, две двери навылет.
Это событие почему-то тесно сдружило барина и слугу. Они положительно не
могли жить друг без друга, хотя и ссорились нередко: Кока, рассердясь, тыкал
метко Якову в живот костылем, а Яков тогда сбегал на несколько часов из дому
и не являлся на зов, оставляя Коку в беспомощном состоянии.
Яков был в душе прекрасный охотник: неутоми-Ъый, несмотря на свою
хромоту, с хорошей памятью местности, с большим знанием тех неуловимых
причин, по которым угадываешь качество и количество дичи. Мы с ним часто
ходили на простую мужицкую, очень трудную охоту, то есть без собаки, а с
подкраду, требующую большого внимания и терпения. Надо сказать, что Кока
неохотно отпускал со мною Якова, — без него он был, как без своих
единственных руки и ноги. Поэтому, чтобы выпросить Якова, приходилось
прибегать к хитростям. Ничто так не располагало Коку,
к великодушию, как расспросы о его прежней веселой жизни, когда он
считался львом гостиных и милым завсегдатаем шикарных ресторанов.
И так однажды, заведя эту Кокину шарманку и нальстив ему без всякой
меры, я умудрился похитить Якова на целую неделю. Пошли мы с ним в дальнюю
деревушку Бурцеве, где у Коки были лесные участки и славные болотца.
Бурцевский мужик Иван, он же и Кокин лесник, говорил, что на Высоком, в
Раменье и на Блинове развелось столько глухарей, тетерок, рябчиков, бекасов,
дупелей и уток, что просто видимо-невидимо. "Хоть палкой бей, хоть шапкой
накрывай".
Мы долго собирались, поздно вышли и пришли Б Бурцеве к вечерней заре.
Ивана не было, он, оказывается, ушел к свояку в Окунево, где праздновали
престол. Приняла нас его жена Авдотья, худая пучеглазая баба, похожая лицом
на рыбу, и такая веснушчатая, что белая кожа только лишь кое-где редкими
проблесками проступала на ее щеках сквозь коричневую маску.
В избе было душно, жужжало множество мух и пахло чем-то противно
кислым. В зыбке верещал без умолка ребенок. Авдотья захлопотала.
— Мой-то еще, не знаю, — вернется, не вернется ли. Больно ладное пиво
варят в Окуневе. А где пиво — там и Иван. Да вы погодите, кормильцы, я вас
своим пивом напою. На спаса варила... Не гораздо густо пиво-то, доливали мы
его, а вкусное было да сладкое.
Она. подняла за кольцо тяжелую крышку подвала, спустилась туда и через
минуту вылезла с большим ковшом домашнего пива. Пока она разливала нам его,
я спросил, указав на кричавшего младенца:
— Сколько месяцев ребенку-то?
— Ме-ся-цев?--удивилась баба.-- Что ты, корми:-
лец, господь с тобой. Только вчера вечером родила.
Какой там месяцев? Вчера ровно в это время рбдилл.
Кушайте, кормильцы, не знаю, как звать-то вас... Вчера
только родила. Вот как. .--.,' ../....,'. , ., . , ......
Я невольно сказал: . ..'. : , ,-- /. '. '.,....'.
— Вот так фунт. . .,. '. . ", '.".' , '- .--"'. . .,' , '. Но Яков
заметил равнодушно и презрительно:.
649'
— Это им нипочем.
Закладка в соц.сетях
