Жанр: Классика
Разные произведения
... Патронташ ............ 2 " 1"/2
Патронов с дробью и пулями .... 6 " 4 "
Ранцы ............. 2 " 1!/2
To/юр рубить сучья для костра . . . 2 " — "
Табак, спички ........... 2 " _ "
Чай ..............--" 1 "
Сахар. .......... . , 2 " — "
Мелочи, компас, часы, соль и пр. . . --" 1 "
Ружья ............. 7 " 6 "
( ; Итого 38 ф. 24 ф.
Во время составления списка о?а великодушничают и любовно перекоряются.
Коля хочет нести поклажу поровну. Но отец настаивает на том, что ему, как
более сильному и привычному, следует взять груз несколько потяжелее*. Список
много раз проверяют. Наконец кажется, что взято все необходимое. Коля
рассчитывает циркулем по масштабной линейке расстояние. От Торнео до озера
Кунто около трехсот пятидесяти верст. Считая в день по семнадцать верст, --
сущий пустяк для привычного пешехода, — они в двадцать дней пройдут это
расстояние. Озеро Кунто, длиною сто двадцать верст. Его надо проплыть на
парусной лодке. Если считать по десять верст в час, то за один длинный
летний день можно пройти все озеро в длину. А там рукой подать до реки
Кеми...
— Только вот комаров там очень много... Беда, — озабоченно кивает
головой надзиратель.
Но Коля недаром читал описание Финляндии.
— Местные жители, — замечает он важно, — имеют обыкновение
защищаться от комариных укусов тем, что замазывают глиной шею и лицо,
оставляя незакрытыми только глаза и дыхание.
— И гвоздичное масло хорошо помогает, — вспоминает отец.
556
— Да, и масло. А на ночлегах мы будем разводить костры и жечь хвою.
Душистый дым. Они не любят этого.
И обоим рисуется белая, тихая ночь в лесу. Над головами меж кустов
пахучего можжевельника протянуты, на случай дождя, резиновые плащи, на земле
разостланы бурки с изголовьями из молодых ветвей. Горит яркий костер, и в
котелке, подвешенном на треножнике, булькает вода, в которой варится дикая
утка или глухарь. Грезятся ранние туманные и розовые утра на берегу никому
не известной лесной речонки, плеск большой рыбы в озере, туго натянутая леса
удочки...
Бьет одиннадцать. У отца и Коли тяжелеют и слипаются глаза, и они с
трудом отрываются от волшебного путешествия к северным лесам. Обоих,
несмотря на возбуждение, томит невольная зевота. Прощаются они смягченные,
ласковые, с теплыми, доверчивыми глазами.
Поздно ночью возвращается домой Вера Ивановна.
На цыпочках проходит она через комнату мужа и с от
вращением слышит его бред: "Вот так рыба! Десять
фунтов!" ' -
От madame Ветчины пахнет духами Coeur de Jeanet-te и шампанским. Фон
Эссе провожал ее домой из театра. По дороге они заехали на полчаса в кабинет
ресторана "Версаль" и очень весело провели время. Полураздетая, стоя перед
зеркалом, она прижимает руки к груди, делает сама себе страстные глаза и
шепчет: "М-мил-лый".
Коля во сне плавает по озерам и пробирается сквозь .лесные чащи.
Подымается из берлоги потревоженный медведь. Красная пасть раскрыта,
сверкают страшные зубы, маленькие глаза злобно блестят. Ба-ах! — гремит по
лесу выстрел. Это Коля стрелял, и медведь всей своей громадной массой падает
к его ногам.
Крепко спят путешественники. Завтра ждут их всегдашние будни: Ветчину
— служба, привычное озлобление, ругань и брань, ежеминутное ожидание от
сослуживцев какого-нибудь пакостного подвоха и — что всего хуже --
преувеличенно ласковое, обращение и
- дружески покровительственный тон фон Эссе, а Колю — утомительная
зубрежка и презрительное отчуждение товарищеского кружка. И только вечером
они с отцом опять отправятся в очаровательное странствование по карте,
куда-нибудь на Кавказ, или на Урал за золотом, иди в Сибирь за пушным
зверем, или в Тибет вместе с географической экспедицией. Эти фантастические
путешествия составляют единственную, большую и чистую радость в их усталой,
скучной, вы-морсченной жизни.
¶ШИДКОЕ СОЛНЦЕ§
Я, Генри Диббль, приступаю к правдивому изложению некоторых важных и
необыкновенных событий моей жизни с большой осторожностью и вполне
естественной робостью. Многое из того, что я нахожу необходимым записать,
без сомнения вызовет у будущего читателя моих записок удивление, сомнение и
даже недоверие. К этому я уже давно приготовился и нахожу заранее такое
отношение к моим воспоминаниям вполне возможным и логичным. Да и надо
признаться, — мне самому часто кажется, что годы, проведенные мною частью в
путешествиях, частью на высоте шести тысяч футов на вершине вулкана Каямбэ в
южно-американской республике Эквадор, не прошли в реальной действительной
жизни, а были лишь странным фантастическим сном или бредом мгновенного,
потрясающего безумия.
Но отсутствие четырех пальцев на левой руке, но периодически
повторяющиеся головные боли и то поражение зрения, которое называется в
простонародье "куриной слепотой", каждый раз своей фактической
неоспоримостью вновь заставляют меня верить в то, что я был на самом деле
свидетелем самых удивительных вещей в мире. Наконец вовсе уж не бред, и не
сон, и не заблуждение те четыреста фунтов стерлингов, что я получаю
аккуратно по три раза в год из конторы
"Э. Найдстон и сын", Реджент-стрит, 451. Это --пенсия, которую мне
великодушно оставил мой учитель и патрон, один из величайших людей во всей
человеческой истории, погибший при страшном крушении мексиканской шкуны
"Гонзалес".
Я окончил математический факультет по отделу физики и химии в
Королевском университете в тысяча... Вот, кстати, и опять новое и всегдашнее
напоминание о пережитых мною приключениях. Кроме того, что каким-то блоком
или цепью мне отхватило во время катастрофы пальцы левой руки, кроме
поражения зрительных нервов и прочего, я, .падая в море, получил, не знаю, в
какой момент и каким образом, жестокий удар в правую верхнюю часть темени.
Этот удар почти не оставил внешних следов, но странно отразился на моей
психике: именно на памяти. Я прекрасно припоминаю и восста-новляю
воображением слова, лица, местность, звуки и порядок событий, но для меня
навеки умерли все цифры и имена собственные, номера домов и телефонов и
историческая хронология; выпали бесследно все годы, месяцы и числа,
отмечающие этапы моей собственной жизни, улетучились все научные формулы,
хотя любую я могу очень легко вывести из простейших последовательным путем,
исчезли фамилии и имена всех, кого я знал и знаю, и это обстоятельство для
меня очень мучительно. К сожалению, я не вел тогда дневника, но две-три
уцелевшие записные книжки и кое-какие старые письма помогают мне до
известной степени ориентироваться.
Словом, я окончил курс и получил звание магистра физики за два, три,
четыре года, а может быть даже и за пять лет до начала XX столетия. Как раз
к этому времени разорился и умер муж моей старшей сестры Мод, фермер из
Норфолька, который нередко поддерживал меня во время моего студенчества
материально, а главное — нравственно. Он твердо верил, что я останусь для
продолжения ученой карьеры при одном из английских университетов и со
временем воссияю яркой звездой просвещения, от которой падет луч славы и на
его
скромное семейство. Это был здоровый, крепкий весельчак, сильный, как
бык, не дурак выпить, спеть куплет и побоксировать, — совсем молодчина в
духе доброй, старой, веселой Англии. Он умер от апоплексического удара,
ночью, объевшись за ужином четвертью берк-ширской баранины, которую он
заправил крепкой соей, бутылкой виски и двумя галлонами шотландского
светлого пива.
Его предсказания и пожелания не исполнились. Я не попал в комплект
будущих ученых. Еще больше: мне не посчастливилось даже достать место
преподавателя или тутора в каком-нибудь из лицеев или в средней школе: я
попал в какую-то заколдованную, неумолимую, свирепую, равнодушную,
длительную полосу неудачи. Ах, кто, кроме редких баловней судьбы, не знает и
не нес на своих плечах этого безрассудного, нелепого, слепого ожесточения
судьбы? Но меня она била чересчур упорно.
Ни на заводах, ни в технических конторах — нигде я не мог и не умел
пристроиться. Большей частью я приходил слишком поздно: место уже бывало
занято.
Во многих случаях мне почти сразу приходилось убеждаться, что --я вхожу
в соприкосновение с темной, подозрительной компанией. Еще чаще мне ничего не
платили за мой двух-, трехмесячный труд и выбрасывали на улицу, как котенка.
Нельзя сказать, чтобы я был особенно нерешителен, застенчив, ненаходчив или,
наоборот, обидчив, самолюбив и строптив. Нет, просто обстоятельства жизни
складывались против меня.
Но я был прежде всего англичанином и уважал себя, как джентльмена,
представителя величайшей нации в мире. Мысль о самоубийстве в этот ужасный
период жизни никогда не приходила мне в голову. Я боролся против
несправедливости рока с холодным, трезвым упорством и с твердой верой в то,
что никогда, никогда англичанин не будет рабом. И судьба, наконец, сдалась
перед моим англосаксонским мужеством.
Я жил тогда в самом грязнейшем из грязных переулков Бетналь Грина, в
забытом богом Ист Энде и ютился за ситцевой перегородкой у портового
рабочего, носильщика угля. За квартиру я платил ему четыре
19 А, Куприн, т. 4
шиллинга в месяц и, кроме того, должен был помогать стряпать его жене,
учить читать и писать трех его старших детей, а также мыть кухню и черную
лестницу. Хозяева всегда радушно приглашали меня обедать, но я не решался
обременять их нищенский бюджет. Я обедал напротив, в мрачном подвале, и, бог
ведает, сколько кошачьих, собачьих и конских существований лежат невольно на
моей мрачной совести. Но за эту естественную деликатность мастер Джон
Джонсон, мой хозяин, платил мне большим вниманием: когда в доках Ист Энда
случалось много работы и не хватало рук, а цена на них поднималась страшно
высоко, он всегда умудрялся устраивать меня на не особенно тяжелую разгрузку
или нагрузку, где я шутя мог зарабатывать восемь — десять шиллингов в
сутки. Жаль только, что этот прекрасный добрый и религиозный человек по
субботам аккуратно напивался, как язычник, и имел в эти дни большую
склонность к боксу.
Кроме обязательных кухонных занятий и случайной работы в порту, я
перепробовал множество смешных, тяжелых и оригинальных профессий. Помогал
стричь пуделей и обрезать хвосты фокстерьерам, торговал в колбасной лавке во
время отсутствия ее владельца, приводил в порядок запущенные библиотеки,
считал выручку в скаковых кассах, давал урывками уроки математики,
психологии, фехтования, богословия и даже танцев, переписывал скучнейшие
доклады и идиотские повести, нанимался смотреть за извозчичьими лошадьми,
пока кучера ели в трактире ветчину и пили пиво; иногда, одетый в униформу,
скатывал ковры в цирке и выравнивал граблями тырсу манежа во время
антрактов, служил сандвичем, а иногда выступал на состязаниях в боксе, в
разряде среднего веса, переводил с немецкого языка на английский и,
наоборот, писал надгробные эпитафии, и мало ли чего я еще не делал! По
совести говоря, благодаря моей неистощимой энергии и умеренности я не
особенно нуждался. У меня был желудок, как у верблюда, сто пятьдесят
английских фунтов весу без одежды, здоровые кулаки, крепкий сон и большая
бодрость духа. Я так приспособился к бедности и к необходимым лишениям, что
мог не только
посылать время от времени кое-какие гроши моей младшей сестре Эсфири,
которую бросил в Дублине с двумя детьми муж ирландец, актер, пьяница, лгун,
бродяга к развратник, — но и следить напряженно за наукой и общественной
жизнью, читал газеты и ученые журналы, покупал у букинистов книги,
абонировался в библиотеке. В эту пору мне даже удалось сделать два
незначительных изобретения: очень дешевый прибор, механически
предупреждающий паровозного машиниста в тумане или в снежную бурю о закрытом
семафоре, и особую, почти неистощимую паяльную лампу, дававшую водородный
пламень. Надо сказать, что не я воспользовался плодами моих изобретений --
ими воспользовались другие. Но я оставался верен науке, как средневековый
рыцарь своей даме, и никогда не переставал верить, что настанет миг, когда
возлюбленная призовет меня к себе светлой улыбкой.
Эта улыбка озарила меня самым неожиданным и прозаическим образом. В
одно осеннее туманное утро мой хозяин, добрый мастер Джонсон, побежал в
лавку напротив за кипятком для чая и за молоком для детей. Вернулся он с
сияющим лицом, с запахом виски изо' рта и с газетой в руках. Он сунул мне
под нос газету, еще сырую и пахнувшую типографской краской, и, указывая на
место, отчеркнутое краем грязного ногтя, воскликнул:
— Поглядите-ка, старик. Пусть я не разберу антрацита от кокса, если
эти строки не для вас, парень.
Я прочитал не без интереса следующее (приблизительно) объявление:
"Стряпчие "Э. Найдстон и сын", Реджент-стрит, 451, ищут человека для
путешествия к экватору, до места, где ему придется остаться не менее трех
лет для научных занятий. Условия: возраст от 22-х до 30 лет, англичанин,
безукоризненно здоровый, неболтливый, сме--лый, трезвый и выносливый,
знающий один, а лучше два европейских языка (французский и немецкий),
несомненно холостой и по возможности без больших фамильных или иных связей
на родине. Первоначальное
19'
жалованье 400 фунтов стерлингов в год. Желательно университетское
образование, в частности же больше шансов на получение службы имеет
джентльмен, знающий теоретически и практически химию и физику. Являться
ежедневно от 9 до 10 часов". Я потому так твердо цитирую это объявление, что
в моих немногих бумагах сохранился до сих пор его текст, хотя и очень
небрежно записанный и смытый морской водою.
— Тебе природа дала длинные ноги, сынок, и хорошие легкие, — сказал
Джонсон, одобрительно хлопнув меня по спине. — Разводи же машину и давай
полный ход. Теперь там, наверно, набралось молодых джентльменов безупречного
здоровья и честного поведения гораздо больше, чем их бывает на розыгрыше
Дэрби. Анна, сделай ему сандвичи с мясом и вареньем. Почем знать, может
быть, ему придется ждать очереди часов пять. Ну, желаю успеха, мой друг.
Вперед, храбрая Англия!
На Реджент-стрит я попал как раз в обрез. И я мысленно поблагодарил
природу за свой хороший шаговой аппарат. Отворяя мне дверь, слуга сказал с
небрежной фамильярностью: "Ваше счастье, мистер. Вы как раз захватили
последний номер". И тотчас же укре-'пил на дверях, снаружи, роковой анонс:
"Прием по объявлению окончен".
В полутемной, тесной и достаточно грязной приемной — таковы почти все
приемные этих волшебников из Сити, ворочающих миллионными делами, --
дожидалось человек десять, пришедших раньше. Они сидели вдоль стен на
деревянных, потемневших, засаленных и блестевших от времени скамьях, над
которыми, на высоте человеческих затылков, старые обои хранили грязную
широкую полосу. Боже мой, какой жалкий сброд, голодный, оборванный,
загнанный в конец нуждою, больной и забитый, собрался здесь, как на выставку
уродов. Невольно мое сердце защемило от жалости и оскорбленного самолюбия.
Землистые лица, косые и злобно-ревнивые, подозрительные взгляды исподлобья,
трясущиеся руки, лохмотья, запах нищеты, скверного табака и давнишнего
алкоголя. Иные из этих молодых джентльменов не достигли еще
семнадцатилетнего воз-
раста, а другим давно перевалило за пятьдесят. Один за другим они
бледными тенями проскальзывали в кабинет и возвращались оттуда с видом
утопленников, только что вытащенных из воды. Мне как-то болезненно стыдно
было сознавать себя бесконечно более здоровым и сильным, чем все они взятые
вместе.
Наконец дошла очередь до меня. Кто-то приотворил изнутри кабинетную
дверь и, невидимый за нею, крикнул отрывисто и брезгливо, кислым голосом:
— Номер восемнадцатый и, слава аллаху, последний!
Я вошел в кабинет почти такой же запущенный, как и приемная, с тою
только разницей, что он украшался облупленной клеенчатой мебелью: двумя
стульями, диваном и двумя креслами, в которых сидели два пожилых господина,
по-видимому, одинакового, небольшого роста, но старший из них, в длинном
рабочем вестоне ', был худ, смугл, желтолиц и суров с виду, а другой, одетый
в новенький с шелковыми отворотами сюртук, наоборот, был румян, пухл,
голубоглаз и сидел, небрежно развалившись и положив нога на ногу.
Я назвал себя и сделал неглубокий, но довольно почтительный поклон.
Затем, видя, что мне не предлагают места, я сел было на диван.
— Подождите, — сказал смуглый. — Сначала снимите ваш пиджак и жилет.
Вот доктор, он вас выслушает.
Я вспомнил тот пункт объявления, где говорилось о безукоризненном
здоровье, и молча скинул с себя верхнюю одежду. Румяный толстяк лениво
выпростался из кресла и, обняв меня, прилип ухом к моей груди.
— Наконец-то хоть один в чистом белье, — сказал он небрежно.
Он прослушал мои легкие и сердце, постучал пальцами по спине и грудной
клетке, потом посадил меня и проверил коленные рефлексы и, наконец, сказал
лениво:
— Здоров, как живая рыба. Немного недоедал в последнее время. Это
пустяки, вопрос двух недель хо-рошего питания. Даже, к его счастью, я не
заметил у
1 Пиджаке (от франц. veston). --
пего никаких следов обычного у молодежи переутомле-* иия от спорта.
Словом, мистер Найдстон, я передаю вам джентльмена, как удачный, почти
совершенный образчик здоровой англосаксонской расы. Я думаю, что я вам более
не нужен?
— Вы свободны, доктор, — сказал стряпчий. — Но вы, конечно,
позволите известить вас завтра утром, если мне понадобится ваша компетентная
помощь?
— О мистер Найдстон, я всегда к вашим услугам.
Когда мы остались одни, стряпчий уселся против меня и внимательно
взглянул мне в переносицу. У него были маленькие зоркие глаза, цвета
кофейных зерен, и совсем желтые белки. Когда он глядел пристально, то
казалось, что из его крошечных синих зрачков время от времени выскакивают
тоненькие, острые, блестящие
ИГОЛОЧКИ.
— Поговорим, — сказал он отрывисто. — Ваше имя, фамилия,
происхождение, место рождения?
Я отвечал ему в таком же сухом и кратком тоне.
— Образование?
— Королевский университет.
— Специальность?
— Математический факультет. В частности, физика.
— Иностранные языки?
— Немецким владею довольно свободно. По-фрам-дузски понимаю, когда
говорят раздельно, не торопясь, могу и сам слепить десятка четыре
необходимых фраз, читаю без затруднения.
— Родственники и их социальное положение?
— Это разве вам не безразлично, мистер Найдстон?
— Мне? Совершенно все равно. Я действую в интересах третьего лица.
Я рассказал ему сжато о положении моих двух сестер. Он во время моего
доклада внимательно разглядывал свои ногти, потом бросил в меня две иглы из
своих глаз и спросил:
— Пьете? И сколько?
— == Иногда во время обеда полпинты пива. '
— Холост?
— Да, сэр.
— Собираетесь сделать эту глупость? Жениться?
— О нет.
— Мимолетная любовь?
— Нет, сэр.
— Гм... Чем теперь занимаетесь?
Я и на этот вопрос ответил коротко и правдиво, опустив ради экономии
времени пять или шесть моих случайных профессий.
— Так, — сказал он, когда я окончил. — Нуждаетесь сейчас в деньгах?
— Нет. Я сыт и одет. Всегда нахожу работу. Слежу по возможности за
наукой. Верю твердо, что рано или поздно выплыву.
— Не хотите ли денег вперед? В задаток?
— Нет, это не в моих правилах. Брать деньги ни с того ни с сего... Да
мы еще не покончили.
— Правила ваши не дурны. Очень может быть, что мы и сойдемся с вами.
Запишите вот здесь ваш адрес. Я вас извещу. И, вероятно, очень скоро.
Доброго пути.
— Простите, мистер Найдстон, — возразил я. — Я только что отвечал
вам с полной искренностью на все ваши вопросы, порою даже несколько
щекотливые. Надеюсь, вы и мне позволите задать вам один вопрос?
— Прошу вас.
— Цель поездки?
— Эге! Разве вам не все равно?
— Предположим, что нет.
— Цель чисто научная. ' .
— Этого мало.
— Мало? — вдруг закричал на меня мистер Найдстон, и из его кофейных
глаз посыпались снопы иголок. — Мало? Да неужели у вас хватает дерзости
предполагать, что фирма "Найдстон и сын", существующая уже полтораста лет и
пользующаяся уважением всей коммерческой и деловой Англии, может вам
предложить что-нибудь бесчестное или просто компрометирующее вас? Или что мы
возьмемся за какое-нибудь дело, не имея в руках верных гарантий его
безусловной законности?
— О сэр, я не сомневаюсь, — возразил я сконфуженно,
— Хорошо, — прервал он, мгновенно успокаиваясь, точно бурное море, в
которое вылили несколько тонн масла. — Но видите ли, во-первых, я связан
условием не сообщать вам существенных подробностей до тех пор, пока вы не
сядете на пароход, отходящий от Соут-гэмптона...'
— Куда? — спросил я быстро.
— Пока этого я не могу сказать вам. А во-вторых, цель вашей поездки
(если она вообще состоится) для меня самого не совсем ясна.
— Странно, — сказал я.
— Удивительно странно, — охотно подхватил стряпчий. — И даже, если
угодно, я вам скажу больше: это фантастично, грандиозно,, неслыханно,
великолепно и смело до безумия!
Теперь была моя очередь сказать "гм", и я это сделал с некоторою
осторожностью.
— Подождите, — воскликнул с внезапной горячностью мистер Найдстон. --
Вы молоды. Я старше вас лет на двадцать пять — тридцать. Вы уже многим
великим завоеваниям человеческого гения совершенно не удивляетесь. Но если
бы мне в ваши годы кто-нибудь предсказал, что я сам буду заниматься по
вечерам при свете невидимого электричества, текущего по проволоке, или что я
буду разговаривать с моим знакомым за восемьдесят миль расстояния, что я
увижу на полотне экрана двигающиеся, смеющиеся, нарисованные образы людей,
что можно телеграфировать без проволоки, и так далее и так далее, — то я бы
поставил свою честь, свободу, карьеру против одной пинты плохого лондонского
пива за то, что со мной говорит сумасшедший.
— Значит, дело заключается в каком-нибудь новейшем изобретении или
величайшем открытии?
— Если хотите, — да. Но, прошу вас, не глядите на меня с недоверием
или подозрением. Ну, что вы сказали бы, например, если бы к вашей молодой
энергии, силе и знаниям обратился великий ученый, который, положим, работает
над проблемой — из простых элементов, входящих в воздух, составить вкусное,
питательное и съедобное, почти бесплатное вещество? Если бы вам предложили
работать ради будущего устроения и укра-
шения земли? Посвятить свое творчество и душевную мощь счастию будущих
поколений? Что вы сказали бы? Да вот вам живой пример. Поглядите в окно.
Я невольно привстал, повинуясь его властному резкому жесту, и посмотрел
в мутные стекла. Там, на улицах, висел от неба до земли густой, как грязная
вата, черно-ржаво-серый туман. И в нем едва-едва намечались мутно-желтые
расплывчатые пятна фонарей. Это было в одиннадцать часов дня.
— Да, да, поглядите, — произнес мистер Найдстон, — поглядите
внимательно. Теперь предположите, что гениальный самоотверженный человек
зовет вас на великое дело оздоровления и украшения земли. Он говорит вам,
что все, что есть на земле, зависит от ума, воли и рук человека. Он говорит,
что если бог в своем справедливом гневе отвернулся от человечества, то
человеческий необъятный ум сам придет себе на помощь. Этот человек скажет
вам, что туманы, болезни, крайности климатов, ветры, извержения вулканов --
все подвержено влиянию* и контролю человеческой воли, что, наконец, можно
сделать земной шар настоящим раем и продлить его существование на несколько
сотен тысяч лет. Что вы сказали бы этому человеку?
— Но что, если тот, кто предлагает мне эту радужную мечту, сам
ошибается? Если я окажусь невольной игрушкой в руках мономана? Капризного
безумца?
Мистер Найдстон встал и, протягивая мне руку в знак прощания, сказал
твердо:.
— Нет. На борту парохода, месяца через два-три (если, понятно, мы
сговоримся), я скажу вам имя этого ученого и смысл его великой задачи, и вы
снимете вашу шляпу в знак величайшего благоговения пред человеком и идеей.
Но я, к сожалению, профан, мистер Диббль. Я только стряпчий — хранитель и
представитель чужих интересов.
После этого приема я почти не сомневался в том, что судьбе, наконец,
надоело мое неизменное созерцание ее непреклонной спины и что она решилась
показать мне свое таинственное лицо. Поэтому в тот. же
вечер я устроил на остаток моих скудных сбережений неслыханно роскошное
пиршество, которое состояло из вареного окорока, пунша, пломпудинга и
горячего шоколада и в котором принимала участие, кроме меня, почтенная чета
старых Джонсонов и, не помню, — человек шесть или семь Джонсонов младших.
Левое плечо у меня совсем посинело и отвисло от дружеских шлепков доброго
хозяина, сидевшего рядом со мною, слева.
И я не ошибся. На другой день вечером я получил телеграмму: "Жду завтра
в полдень, Реджент-стрит, 451. Найдстон".
Я пришел к нему секунда в секунду в .назначенное время. Ег
...Закладка в соц.сетях
