Жанр: Классика
Женщина в белом
...ался в этом мнении.
Я оставил старого джентльмена и мисс Голкомб у дверей дома, чтобы мое
присутствие не помешало их разговору о делах семьи Фэрли. Они прошли в
гостиную, а я снова спустился по ступенькам подъезда, чтобы побродить по
саду.
Часы моего пребывания в Лиммеридже были сочтены; мой отъезд назавтра
был бесповоротно решен; мое участие в расследовании по поводу анонимного
письма было закончено. Я не причинил бы никакого вреда никому, кроме самого
себя, - на то короткое время, которое оставалось мне, - дав волю своему
чувству и освободив его от того холодного, жестокого запрета, который мне
пришлось наложить на него. Я хотел попрощаться с теми местами, которые были
свидетелями быстротечных мгновений моего счастья и моей любви.
Я машинально свернул на дорожку, проходившую под окнами моей комнаты,
на ту аллею, где вчера она гуляла со своей собачкой, и пошел по милым
следам - до калитки, ведущей в сад, где цвели ее розы. Осень уже угрюмо
обнажила его. Цветы, которые она учила меня различать по именам, те цветы,
которые я учил ее рисовать, увяли, и маленькие дорожки среди клумб были
мокры от дождя. Я прошел по аллее, где мы вместе вдыхали теплое благоухание
августовских вечеров, где мы вместе любовались мириадами комбинаций света и
тени у наших ног. Со стонущих веток вокруг меня осыпались листья, и запах
осенней гнили преследовал меня.
Я был уже за садом и шел по тропинке, подымавшейся на ближайший холм.
Лежавшее поодаль старое дерево, на котором мы часто отдыхали, было
пропитано сыростью; места, где под обломками камня гнездились папоротники,
которые я, бывало, рисовал для нее, превратились в лужи стоячей воды,
стынущей вокруг островков из мокрой сорной травы. Я взошел на вершину холма
и поглядел на просторы, которыми мы любовались так часто в те счастливые
дни. Все было голо и серо, все выглядело совсем иным, чем было в моей
памяти. Солнечные лучи ее присутствия уже не грели меня; очарованье ее
голоса не пленяло моего слуха. На том месте, откуда я сейчас глядел вниз,
она рассказывала мне о своем отце, о том, как горячо они любили друг друга
и как она до сих пор тосковала, когда входила в его комнаты или занималась
чем-то, что напоминало ей о нем.
Разве вид, открывшийся с холма, где я стоял в полном одиночестве, был
похож на тот, которым я любовался, слушая ее рассказы? Я отвернулся и
спустился вниз, через равнину, через дюны, к берегу моря. Там, где однажды
она задумчиво рисовала какие-то фигуры на песке кончиком своего зонтика,
волны, бешено гонимые прибоем, нескончаемой чередой высоко вздымали свои
белые пенистые гребни. Ветер и волны давно стерли ее следы на песке там,
где, бывало, мы сидели рядом и она расспрашивала меня обо мне и моей семье,
задавала мне подробные, чисто женские вопросы о матушке и сестре и
простодушно гадала, покину ли я когда-нибудь свое одинокое жилье и буду ли
иметь свою семью и угол. Я смотрел на безграничный однообразный водный
простор, и берег, где мы проводили вместе солнечные часы нашего досуга, был
мне чужим, будто я стоял на берегах незнакомой земли.
Безмолвное уныние окружающего наполнило мое сердце холодом. Я вернулся
к дому и саду, где следы ее присутствия были на каждом повороте дорожек,
где все говорило о ней.
Неподалеку от террасы я встретил мистера Гилмора. По-видимому, он
искал меня, ибо ускорил свои шаги, заметив мое появление. Мое настроение не
располагало меня к встрече с чужим человеком. Но она была неизбежной, и я
покорился с намерением извлечь из этой встречи как можно больше пользы.
- Именно вас я и хочу повидать, - промолвил старый поверенный. - Мне
надо сказать вам два слова, мой дорогой сэр, и, если вы не возражаете, я
воспользуюсь представившимся мне случаем. Выражаясь яснее, мисс Голкомб и я
говорили о семейных делах, из-за которых я здесь, и, естественно, она
должна была коснуться неприятных обстоятельств, связанных с анонимным
письмом. Она рассказала мне об участии, которое вы так усердно и
добросовестно принимали в этом деле. Я понимаю, что это дает вам полное
право интересоваться тем, как будет продолжено начатое вами расследование.
Вам, конечно, хочется, чтобы оно было передано в надежные руки. Дорогой
сэр, будьте покойны - оно будет в моих руках.
- Конечно, вы гораздо лучше меня можете посоветовать, как надо
действовать, мистер Гилмор. Не будет ли нескромным с моей стороны, если я
спрошу, что вы думаете предпринять?
- Я уже составил себе план действий, мистер Хартрайт, - по мере
возможности. Я думаю послать копию анонимного письма с изложением всех
сопутствующих ему обстоятельств человеку, которого я немного знаю:
поверенному сэра Персиваля Глайда. Подлинник я оставил у себя, чтобы
показать его сэру Персивалю, как только он приедет. Я также принял меры к
тому, чтобы выследить обеих женщин, и послал одного из слуг - верного
человека - на станцию выяснить, куда они направились. Ему даны деньги и
велено последовать за ними, если он их разыщет или обнаружит их следы. Вот
все, что мы можем предпринять до приезда сэра Персиваля. Лично я не
сомневаюсь, что все объяснения, которых можно ожидать от джентльмена и
честного человека, он представит нам с готовностью. Сэр Персиваль занимает
очень высокое положение, сэр, - превосходное общественное положение,
безупречная репутация. Я не сомневаюсь в результатах. Рад, что могу это
сказать - за него я вполне спокоен. Подобные случаи постоянно встречаются в
моей практике: анонимные письма, погибшие женщины - прискорбные явления
нашего общественного строя. Я не отрицаю, что в данном деле есть свои
особенности и осложнения, но сам случай, к прискорбию, банален, весьма
банален.
- К сожалению, мистер Гилмор, я не разделяю ваших взглядов на это
дело.
- Вот именно, дорогой сэр, вот именно. Я стар - и у меня практическая
точка зрения. Вы молоды - и у вас романтическая точка зрения. Не будем
спорить о наших взглядах. По роду моей профессии я постоянно живу среди
словопрений, мистер Хартрайт, и всегда рад, когда могу избежать их, как
делаю это сейчас. Подождем и посмотрим, как развернутся события, - да, да,
да, подождем и посмотрим, как развернутся события. Прелестное место!
Хорошая охота? Впрочем, вряд ли. Насколько мне известно, мистер Фэрли не
устраивал на своих землях охотничьего заповедника. Все же прелестное место
и премилые люди. Вы рисуете и пишете акварелью, как я слышал? Завидный
талант! В каком стиле?
Мы начали разговор на общие темы, вернее мистер Гилмор говорил, а я
слушал. Но мои мысли были далеки от него и от тех предметов, на которые он
изливал свое красноречие. Моя одинокая прогулка в течение последних двух
часов возымела свое действие: мне хотелось теперь как можно скорее уехать
из Лиммериджа. Зачем было продолжать эту пытку прощанья? Кому я был нужен
здесь? Кому могли понадобиться мои услуги?
В моем дальнейшем пребывании в Кумберленде не было никакой
необходимости, час отъезда не был установлен моим хозяином. Почему бы не
покончить со всем этим сразу?
Я решил, что пора кончать. Оставалось еще несколько часов до темноты -
откладывать мой отъезд в Лондон было ни к чему. Воспользовавшись первым
предлогом, чтобы извиниться перед мистером Гилмором, я вернулся в дом.
На пути в мою комнату я встретил мисс Голкомб. По моей поспешности она
заметила, что я что-то задумал, и спросила, что случилось.
Я объяснил ей причины, побуждавшие меня ускорить мой отъезд, рассказал
все в точности так, как рассказал об этом здесь.
- Нет, нет, - сказала она задушевно и серьезно. - Уезжайте как друг,
откушайте с нами еще раз. Оставайтесь и пообедайте с нами. Оставайтесь и
помогите нам провести наш последний вечер так же приятно, как мы провели с
вами первый, если только это возможно. Это мое приглашение, приглашение
миссис Вэзи... - Она замялась немного и продолжала: - А также приглашение
Лоры.
Я обещал задержаться. Видит бог, у меня не было желания оставлять по
себе печальную память в ком бы то ни было.
Самым приятным местом для меня до обеденного звонка была моя
собственная комната. Я просидел там до обеда, а затем сошел вниз.
В течение целого дня я не говорил с мисс Фэрли и даже не видел ее.
Первая встреча за весь день была тяжелым испытанием как для нее, так и для
меня. Она тоже изо всех сил старалась, чтобы этот последний вечер был похож
на наши прежние невозвратные золотые вечера. Она надела платье, которое мне
нравилось больше других ее платьев, - из темно-синего шелка, просто и
изысканно отделанное старинными кружевами. Она подошла ко мне с прежней
приветливостью и подала мне руку с прежним прямодушием. Ее холодные пальцы
дрожали в моей руке, на бледных щеках горели алые пятна, она пыталась
улыбнуться, но улыбка угасла на ее устах, когда я взглянул на нее. Все
говорило о том, каких усилий ей стоило казаться спокойной. Сердце мое и так
принадлежало ей, но если б это было возможно, я полюбил бы ее с этой минуты
еще сильнее, чем прежде.
Мистер Гилмор очень выручил нас. Он был в превосходном настроении и
занимал нас разговорами с неослабевающим воодушевлением. Мисс Голкомб
отважно вторила ему, и я делал все возможное, чтобы следовать ее примеру.
Нежные голубые глаза, выражение которых я так хорошо изучил, умоляюще
посмотрели на меня, когда мы садились за стол. "Помогите моей сестре, -
казалось, говорил ее встревоженный взгляд, - помогите ей, и вы поможете
мне".
Внешне мы все выглядели за обедом вполне довольными и спокойными.
Когда дамы поднялись из-за стола и мы с мистером Гилмором остались одни в
столовой, новое небольшое событие заняло наше внимание и дало мне
возможность успокоиться и помолчать в течение нескольких минут.
Слуга, которого послали в погоню за Анной Катерик и ее подругой,
вернулся и пришел в столовую с докладом.
- Ну, - сказал мистер Гилмор, - что вы разузнали?
- Я выяснил, сэр, что эти женщины взяли билеты на здешней станции до
Карлайля, - отвечал слуга.
- Узнав об этом, вы, конечно, отправились в Карлайль?
- Да, сэр. Но должен, к сожалению, признаться, что они как в воду
канули, и я больше ничего о них не мог разузнать.
- Вы спрашивали в Карлайле, на станции?
- Да, сэр.
- И на постоялых дворах?
- Да, сэр.
- И оставили в полицейском участке заявление, которое я дал вам?
- Оставил, сэр.
- Ну что ж, друг мой, вы сделали все, что могли, и я сделал все, что
мог; оставим пока это дело... Наши козыри биты, мистер Хартрайт, -
продолжал, обращаясь ко мне, старый джентльмен, когда слуга удалился. - На
сегодня женщины перехитрили нас и расстроили наши планы. Нам теперь
остается только подождать до следующего понедельника, когда приедет сэр
Персиваль Глайд... Не налить ли вам еще вина? Хороший портвейн! Доброе,
крепкое, старое вино. Хотя в моем погребе есть и получше.
Мы вернулись в гостиную, где я проводил счастливейшие вечера моей
жизни и где был теперь в последний раз. С тех пор как похолодало и дни
стали короче, гостиная выглядела совсем по-иному. Стеклянная дверь на
террасу была закрыта и завешена плотными портьерами. Вместо мягкого света
сумерек, при котором мы, бывало, сидели, яркий свет лампы слепил теперь
глаза.
Все стало иным, и внутри и снаружи, все изменилось.
Мисс Голкомб и мистер Гилмор сели за карточный стол, миссис Вэзи - в
свое обычное кресло. Они могли располагать собой как хотели в этот вечер;
тем сильнее чувствовал я свою скованность. Я видел, как мисс Фэрли медлила
у рояля. Раньше для меня было так естественно подойти к ней. Теперь я был в
нерешительности и не знал, к кому обратиться и что делать. Мисс Фэрли
быстро взглянула на меня, взяла ноты с пюпитра и подошла ко мне.
- Не сыграть ли вам какую-нибудь из мелодий Моцарта, которые вам так
нравились? - спросила она смущенно, открывая ноты и опустив глаза.
Прежде чем я успел поблагодарить ее, она поспешно вернулась к роялю.
Стул подле него, на котором я, бывало, сидел, теперь никем не был занят.
Она взяла несколько аккордов, взглянула на меня и посмотрела в ноты.
- Не сядете ли вы на ваше старое место? - спросила она отрывисто и
тихо.
- Да, я посижу здесь на прощанье, - ответил я.
Она ничего не сказала. С сосредоточенным вниманием она разглядывала
ноты, которые знала наизусть, которые играла столько раз в минувшие дни. Я
понял, что она слышала мой ответ, понял, что она чувствует мое присутствие
рядом с нею, когда увидел, как алые пятна на ее щеках погасли и лицо ее
побледнело.
- Мне очень жаль, что вы уезжаете, - почти прошептала она, все
пристальнее вглядываясь в ноты.
Пальцы ее летали по клавишам со странной лихорадочной энергией,
которой я раньше не замечал в ее игре.
- Я буду помнить эти добрые слова, мисс Фэрли, спустя долгое время
после того, как пройдет завтрашний день.
Ее лицо побледнело еще больше, и она почти совсем отвернулась от меня.
- Не говорите о завтрашнем дне, - сказала она тихо. - Пусть музыка
говорит с нами сегодня вечером языком более выразительным, чем наш.
Губы ее задрожали, с них слетел легкий вздох, который она напрасно
старалась заглушить. Ее пальцы нерешительно скользнули по клавишам,
прозвучала фальшивая нота, она хотела поправиться, сбилась и бросила
играть. Мисс Голкомб и мистер Гилмор удивленно подняли головы от карт, за
которыми они сидели. Даже миссис Вэзи, дремавшая в кресле, проснулась от
внезапной тишины и осведомилась, что случилось.
- Вы играете в вист, мистер Хартрайт? - спросила мисс Голкомб,
значительно посмотрев на мой стул.
Я понял ее намек, я знал, что она права. Я сейчас же встал, чтобы
подойти к карточному столу. Когда я отошел от рояля, мисс Фэрли перевернула
нотную страницу и снова прикоснулась к клавишам, уже более уверенной рукой.
- Все-таки я сыграю это, - сказала она с каким-то восторгом, - я
сыграю это в последний раз!
- Прошу вас, миссис Вэзи, - сказала мисс Голкомб, - мистеру Гилмору и
мне надоело играть в экарте, - будьте партнером мистера Хартрайта в висте.
Старый адвокат насмешливо улыбнулся. Он выигрывал и как раз в это
время предъявил короля. Внезапную перемену карточной игры он, очевидно,
приписал тому, что дама не желала проигрывать.
В течение остального вечера мисс Фэрли не проронила ни слова, не
бросила на меня ни единого взгляда. Она сидела за роялем, а я за карточным
столом. Она играла непрерывно - играла так, будто искала в музыке спасения
от самой себя. Временами пальцы ее касались клавиш с томительной любовью, с
мягкой, замирающей нежностью, невыразимо прекрасной и печальной для слуха,
временами они изменяли ей или торопились по клавишам механически, как если
бы играть было им в тягость. И все же, как ни менялось то выражение,
которое они передавали в музыке, они повиновались ей, не ослабевая ни на
минуту. Она поднялась из-за рояля, только когда мы все встали, чтобы
пожелать друг другу спокойной ночи.
Миссис Вэзи была ближе всех к двери - и первая пожала мне руку.
- Я больше не увижу вас, мистер Хартрайт, - сказала старая дама. - Я
искренне сожалею, что вы уезжаете. Вы всегда были очень добры и внимательны
ко мне, а я, как старая женщина, ценю доброту и внимание. Желаю вам всего
наилучшего, сэр, желаю вам на прощанье счастья.
Следующим был мистер Гилмор.
- Надеюсь, мы будем иметь возможность продолжить наше знакомство в
будущем, мистер Хартрайт. Вам понятно, что то небольшое дело находится в
верных руках? Да, да, конечно. Бог мой, как холодно! Не буду задерживать
вас у дверей. Счастливого пути, дорогой сэр, бон вояж, как говорят
французы.
Подошла мисс Голкомб.
- Завтра утром, в половине восьмого, - а потом прибавила шепотом: - Я
видела и слышала больше, чем вы думаете. Ваше поведение сегодня вечером
сделало меня вашим другом на всю жизнь.
Мисс Фэрли была последней. Я боялся, что взгляд мой выдаст меня, и
старался не смотреть на нее, когда взял ее руку в свою, думая о завтрашнем
дне.
- Я уеду рано утром, - сказал я, - уеду, мисс Фэрли, прежде, чем вы...
- Нет, нет, - быстро перебила она, - не прежде, чем я встану. Я
спущусь к завтраку с Мэриан. Я не настолько неблагодарна, чтобы забыть
последние три месяца...
Голос изменил ей, рука ее тихо пожала мою и сразу отпустила. Не успел
я сказать "доброй ночи", как она уже ушла.
Я быстро приближаюсь к концу моего рассказа, приближаюсь так же
неизбежно, как наступил рассвет моего последнего утра в Лиммеридже.
Не было еще и половины восьмого, когда я спустился вниз, но обе они
уже сидели за столом и ждали меня. В холоде, при тусклом освещении, в
унылом утреннем безмолвии дома мы все трое сели за стол и старались есть,
старались говорить. Но наши усилия были тщетны, и я встал, чтобы положить
этому конец.
Когда я протянул руку и мисс Голкомб, стоявшая ближе ко мне, взяла ее,
мисс Фэрли отвернулась и поспешно вышла из комнаты.
- Так лучше, - сказала мисс Голкомб, когда дверь закрылась. - Так
лучше и для нее и для вас.
С минуту я не мог говорить. Тяжко было потерять ее без единого слова,
без единого взгляда на прощанье. Я справился со своим волнением и
постарался попрощаться с мисс Голкомб в подобающих выражениях, но слова,
которые теснились во мне, свелись к единственной фразе: "Заслуживаю ли я,
чтобы вы написали мне?" - вот было все, что я мог сказать.
- Вы по достоинству заслужили все, что я хотела бы для вас сделать,
пока мы оба живы. Чем бы все это ни кончилось, вы будете об этом знать.
- И если когда-нибудь я смогу чем-то помочь вам, пусть через много
лет, после того как изгладится память о моей дерзости и моем
безрассудстве...
Я был не в силах продолжать. Голос мой упал, глаза были влажны...
Она схватила мои руки, пожала их крепко, уверенно, по-мужски, черные
глаза ее сверкнули, щеки запылали, энергичное лицо ее просияло и сделалось
прекрасным, озарившись внутренним светом великодушного сочувствия.
- Я полагаюсь на вас, и, если мы будем нуждаться в помощи, я позову
вас как моего друга и ее друга, как моего и ее брата. - Она остановилась,
подошла ближе - смелая, благородная женщина, по-сестрински дотронулась
губами до моего лба и назвала меня по имени. - Да благославит вас бог,
Уолтер! - сказала она. - Подождите здесь и успокойтесь. Для вашей же пользы
мне лучше уйти. Я посмотрю с балкона, как вы будете уезжать.
Она удалилась. Я подошел к окну, за которым не было ничего, кроме
унылой осенней пустоты. Я должен был взять себя в руки, прежде чем навсегда
покинуть эту комнату.
Не прошло и минуты, как вдруг дверь тихо отворилась, и я услышал
шелест женского платья. Сердце мое забилось, я обернулся. Из глубины
комнаты ко мне шла мисс Фэрли. Когда наши взгляды встретились и она поняла,
что мы одни, она с минуту постояла в нерешительности. Потом с мужеством,
которое женщины так редко проявляют в малых испытаниях и так часто - в
больших, она подошла ко мне, бледная и странно тихая, пряча что-то в
складках своего платья.
- Я пошла в гостиную, - сказала она, - чтобы взять это. Пусть это
напомнит вам о пребывании у нас и о друзьях, которых вы здесь оставляете.
Вы говорили мне, что я делаю успехи, и я подумала, что вам...
Она отвернула лицо и протянула мне свой рисунок - маленький летний
домик, где мы встретились в первый раз. Рисунок дрожал в ее руке и задрожал
в моей, когда я взял его.
Я боялся выдать свое чувство и только ответил:
- Я никогда с ним не расстанусь. Самым дорогим моим сокровищем на всю
жизнь будет этот рисунок. Я благодарю вас за него, я благодарю вас за то,
что вы не дали мне уехать, не попрощавшись с вами.
- О, - сказала она простодушно, - могла ли я не попрощаться с вами
после того, как мы провели вместе столько счастливых дней!..
- Эти дни не вернутся никогда, мисс Фэрли, наши дороги в жизни лежат
так далеко друг от друга. Но если когда-нибудь настанет время, когда
преданность моего сердца и все силы мои смогут дать вам хоть минутное
счастье или уберечь вас от минутного горя, вспомните о бедном учителе
рисования. Мисс Голкомб обещала позвать меня - вы мне тоже это обещаете?
В ее нежных глазах сквозь слезы тускло мерцала печаль расставания.
- Я обещаю, - проговорила она прерывающимся голосом. - О, не смотрите
на меня так! Я обещаю от всего сердца!
Я протянул ей руку:
- У вас много друзей, которые любят вас, мисс Фэрли. И все, кто любит
вас, надеются, что вы будете счастливы. Можно ли сказать вам, что и я
надеюсь на это?
Слезы градом катились по ее щекам. Одной рукой она оперлась на стол и
протянула мне другую. Я взял ее, пожал крепко, голова моя склонилась к ее
руке, слезы упали на нее, губы прижались к ней - не с любовью, о нет! - в
эту последнюю минуту не с любовью, но с самозабвением отчаяния.
- Ради бога, оставьте меня, - слабо прошептала она.
Эти умоляющие слова открыли мне тайну ее сердца. Я не имел права
слышать их, не имел права ответить на них. Во имя ее святой беззащитности
эти слова заставляли меня немедленно уйти.
Все было кончено. Я выпустил ее руку из своей. Я ничего не сказал
больше. Слезы, мои слезы, скрыли ее от меня, я смахнул их, чтобы взглянуть
на нее в последний раз. Она упала в кресло, положила руки на стол и устало
опустила на них голову. Последний прощальный взгляд - и дверь за мной
закрылась, пучина разлуки разверзлась между нами - образ Лоры Фэрли стал
памятью прошлого.
¶РАССКАЗ ПРОДОЛЖАЕТ§
УИНСЕНТ ГИЛМОР ИЗ ЧЕНСЕРИЛЕЙН,
ПОВЕРЕННЫЙ СЕМЬИ ФЭРЛИ
¶I§
Я пишу эти строки по просьбе моего друга Уолтера Хартрайта. Их
назначение: запечатлеть некоторые события, причинившие серьезный ущерб
интересам мисс Фэрли и происшедшие уже после отъезда мистера Хартрайта из
Лиммериджа.
Нет нужды упоминать здесь о том, каково мое личное мнение по поводу
обнародования этой достопримечательной семейной истории. Часть оной будет
рассказана в моем повествовании. Мистер Хартрайт взял на себя
ответственность за это обнародование, и, как будет явствовать из
обстоятельств, мною описываемых, он вполне заслужил право поступать в
данном случае по своему усмотрению. Дабы эта история наиболее правдивым и
занимательным образом стала известна читателям, необходимо, чтобы ее
рассказывали по ходу дела именно те лица, которые были непосредственно
замешаны в происшедших событиях. Вот почему я появляюсь здесь в качестве
рассказчика.
Я присутствовал при временном пребывании сэра Персиваля Глайда в
Кумберленде и принимал участие в одном важном деле, которое явилось
следствием его недолгого присутствия в доме мистера Фэрли. А посему мой
долг прибавить новые звенья к цепи событий и подхватить самою цепь в том
месте, где на сегодняшний день мистер Хартрайт выпустил ее из рук.
В пятницу второго ноября я прибыл в Лиммеридж.
Я намеревался дождаться приезда сэра Персиваля. Если бы в результате
его визита была назначена дата свадьбы сэра Персиваля с мисс Фэрли, я
должен был, получив соответствующие указания, вернуться в Лондон и заняться
составлением брачного контракта для молодой леди.
Мистер Фэрли не соблаговолил принять меня в пятницу. В течение многих
лет он был или, вернее, воображал себя инвалидом и посему велел передать
мне, что недостаточно здоров, чтобы повидаться со мной.
Первой из членов семьи, с кем я встретился, была мисс Голкомб. Она
приветствовала меня у дверей дома и представила мне мистера Хартрайта,
который в течение некоторого времени проживал в Лиммеридже.
Мисс Фэрли я увидел только за обедом. Я огорчился, заметив, что она
выглядит не столь хорошо, как раньше. Она прелестная, милая девушка, такая
же внимательная и добрая, как была ее мать, но, между нами, она больше
походит на своего отца. У миссис Фэрли были темные глаза и волосы. Ее
старшая дочь мисс Голкомб мне ее очень напоминает. Мисс Фэрли играла нам
вечером на рояле, но, по-моему, хуже, чем обычно. В вист мы сыграли всего
один роббер, что было лишь профанацией этой благородной игры. Мистер
Хартрайт произвел на меня весьма приятное впечатление при первом
знакомстве, но вскоре я убедился, что и он не свободен от недостатков,
присущих его возрасту. Теперешние молодые люди не умеют трех вещей:
посидеть за вином, играть в вист и сделать даме комплимент. Мистер Хартрайт
не был исключением из общего правила. Впрочем, в других отношениях даже
тогда, при первом знакомстве, он показался мне скромным и весьма порядочным
молодым человеком.
Так прошла пятница. Я не буду говорить здесь о более серьезных
вопросах, которые занимали меня в тот день: об анонимном письме к мисс
Фэрли, о мерах, которые я счел нужным принять в связи с этим, и о моей
полной уверенности, что сэр Персиваль Глайд с готовностью представит
исчерпывающие объяснения по поводу этого неприятного случая.
В субботу мистер Хартрайт уехал раньше, чем я сошел к завтраку. Мисс
Фэрли весь день не выходила из сво
...Поділитися у соцмережах
